В девять лет играл на скрипке в кинотеатре Гаваны, а в Голливуде отложил смычок и рисовал шаржи для газеты 😯 Потом ему стали платить 7000 долларов в неделю: Ксавьер Кугат, «король румбы»

Лос-Анджелес, середина двадцатых. В редакции Los Angeles Times пахнет типографской краской, табаком и горячим кофе из жестяных кружек. Стучат машинки, кто-то кричит в телефонную трубку, мальчишка-курьер бегом тащит гранки вниз, к печатникам.

За одним из столов сидит невысокий худощавый человек лет двадцати пяти. Тонкие усики, гладко зачёсанные тёмные волосы, быстрые пальцы. Перед ним лист плотной бумаги, на листе голливудская знаменитость: нос вдвое длиннее настоящего, подбородок торчит, как носок ботинка. Читатели воскресного иллюстрированного приложения такие рисунки обожают.

У художника необычная биография для газетного карикатуриста. Он скрипач. Настоящий, с консерваторской выучкой, с двумя сольными концертами в нью-йоркском Карнеги-холле. Ещё недавно он выходил на сцену во фраке и играл классику. Теперь рисует носы и уши кинозвёзд, потому что скрипка его не кормит.

Зовут его Ксавьер Кугат. Через десять с небольшим лет его будут называть «королём румбы», а Америка начнёт танцевать под музыку, которую он привёз из Гаваны. Он будет дирижировать с крошечной собачкой на руке, сниматься в цветных мюзиклах и получать такие деньги, о каких газетный художник даже не мечтает.

Но пока у него дедлайн. Шарж нужен к утру, и он обязан быть смешным.

Скрипка в четверть размера

Родился он 1 января 1900 года в Жироне, старинном каталонском городе с каменными мостами над рекой. Полное имя у него было длиннющее, по испанскому обычаю с фамилиями обоих родителей и дедов: Франсеск д’Асис Шавьер Кугат Мингаль де Бру и Деулофеу. В Америке от всего этого останется короткое «Ксавьер Кугат». А каталонцем он будет считать себя всю жизнь.

Детство его прошло не в Каталонии. Когда мальчику было около трёх, семья перебралась на Кубу, в Гавану. Шумный порт, пальмы, ставни от солнца, музыка из каждого второго окна. Город, в котором ритм слышен прямо на улице.

По соседству с Кугатами жил скрипичный мастер. Он и подарил четырёхлетнему Ксавьеру маленькую скрипку, четвертушку, на какой учатся совсем дети. Подарок был на Рождество. Старший брат Франсиско, будущий художник, потом вспоминал, что инструмент «почти никогда не выпускался из рук» младшего.

Учился мальчик у иезуитов и у кубинских педагогов по музыке. Сам он позже признавался, что с музыкантами проводил времени куда охотнее, чем со святыми отцами.

В девять лет Ксавьер уже работал. Играл на скрипке в кинотеатре, где крутили немое кино. Звук в те годы шёл не с плёнки, а из зала: пианист или маленький ансамбль сопровождал картину вживую, подстраиваясь под погоню, поцелуй или драку. Девятилетний скрипач сидел в полутьме у экрана и отрабатывал свою плату за учёбу.

К двенадцати годам, как пишут его биографы, он играл в симфоническом оркестре гаванского Национального театра, причём первой скрипкой. Ребёнок за пультом концертмейстера, среди взрослых усатых музыкантов. Справочники потом называли его вундеркиндом, и в этот раз никакого преувеличения в слове не было.

А в свободные минуты он рисовал. Карандашом на чём придётся, людей вокруг себя, с преувеличенными носами и смешными позами. Это увлечение тоже останется с ним до старости.

Легенда про Карузо

Дальше начинается история, которую сам Кугат рассказывал десятки лет, а газеты повторяли за ним с удовольствием.

По его словам, в Гавану на гастроли приехал великий тенор Энрико Карузо и выступал с оркестром, где играл юный скрипач. Певец будто бы привязался к мальчику. А карикатуры Карузо и правда рисовал отлично, это было его любимое развлечение между спектаклями. Вдвоём они коротали время, набрасывая шаржи на общих знакомых.

— Вот так я и начал рисовать, — говорил потом Кугат журналистам.

Дальше, по той же версии, Карузо взял подростка с собой на гастроли по Америке аккомпаниатором. Эту историю перепечатывали энциклопедии, её пересказывали некрологи в крупных газетах.

Историки, однако, проверили даты. Исследовательница Галина Бахтиарова разобрала биографию музыканта по документам и показала, что гаванская встреча в таком виде случиться не могла: Карузо впервые приехал на Кубу только в 1920 году, когда Кугаты давно жили в Нью-Йорке. Судя по всему, часть легенды Кугат сочинил сам.

И это, пожалуй, самая честная деталь о нём. Он был шоуменом до мозга костей и биографию подавал так же, как музыку: ярко, громко, с завитушками. Сам он не стеснялся называть себя скорее артистом развлекательного жанра, чем серьёзным музыкантом, и ничуть за это не извинялся.

Документы при этом говорят вещь простую. 6 июля 1915 года пароход «Гавана» доставил семью Кугат в Нью-Йорк. Ксавьеру было пятнадцать.

Четырнадцать часов за тарелку и койку

Нью-Йорк встретил подростка совсем не так, как обещали рассказы про великих покровителей. Английского он почти не знал. Друзей в городе не было, денег тоже.

Много лет спустя, в интервью Los Angeles Times, Кугат вспоминал, как играл в ресторане с испанским названием по четырнадцать часов в день. Платы не было. Ему давали еду и место, где можно поспать. Скрипач с выучкой первой скрипки театрального оркестра пиликал для жующей публики с обеда до глубокой ночи. Звенела посуда, официанты протискивались между столиками с подносами, кто-то громко спорил о ценах на сахар, и почти никто не поднимал головы на музыканта в углу. Платой за этот день был ужин и ночлег.

Но он не бросал попыток пробиться в серьёзную музыку. В 1920 и 1922 годах Кугат дал два сольных концерта в Карнеги-холле. Для молодого эмигранта из Гаваны само имя этого зала звучало как пароль. Критики, правда, приняли его прохладно, без восторгов.

В 1921 году он сыграл по радио, на станции WDY в Камдене, штат Нью-Джерси. Радио тогда было диковинкой, приёмники стояли далеко не в каждом доме, и Кугата потом называли одним из первых музыкантов-солистов, чей концерт шёл в эфир.

Он гастролировал по Америке и по Европе, в том числе осенью 1924 года по Испании. Какое-то время играл в оркестре Винсента Лопеса, популярного нью-йоркского бэндлидера. Позже, уже в Калифорнии, выступал солистом с Лос-Анджелесским филармоническим оркестром.

Всё это выглядело солидно на афише и почти ничего не давало кошельку. Кугат с годами говорил об этом без обиняков: доходов от классики не хватало на ту жизнь, которой ему хотелось. А хотелось ему, судя по всему, многого.

Из Европы он вернулся разочарованным. Профессиональный скрипач-концертант из него, похоже, не получался. Нужно было придумывать что-то другое.

Носы и подбородки для воскресного номера

Кугат перебрался в Лос-Анджелес. Голливуд там как раз входил в силу: студии строили павильоны, на бульварах толпились приезжие, мечтавшие о кино, и газеты охотно печатали всё, что касалось звёзд.

Какое-то время он работал в художественной галерее. А примерно в 1925 году получил место карикатуриста в Los Angeles Times. Его шаржи шли на ротогравюрных страницах, в иллюстрированном воскресном приложении, которое печаталось глубокой печатью и считалось главным украшением номера.

Рисовал он известных людей города: актёров, режиссёров, музыкантов. Кугат умел ухватить в лице одну черту и раздуть её так, что человек становился узнаваем с первого взгляда и при этом выглядел уморительно. Позже его рисунки разошлись по стране через синдикаты, а с ноября 1927 года их печатал киножурнал Photoplay. Подписывался он «де Бру», кусочком собственной длинной фамилии.

Старшему брату Франсиско в те же годы тоже было что показать. В 1925 году вышел роман Фицджеральда «Великий Гэтсби», и на суперобложке первого издания стояла его работа: тёмно-синее ночное небо, огромные женские глаза и губы над разноцветными огнями ночного города. Сегодня эту обложку знают, кажется, лучше многих страниц самого романа. Семья Кугат вообще оказалась на редкость рукастой.

Но младший брат быстро понял, что газетная работа не для него. Рисовать он любил, а вот рисовать по расписанию не мог.

— Когда тебе говорят: будь смешным к половине одиннадцатого завтра утром… Я так не могу, — объяснял он потом.

Продержался он там недолго и из газеты ушёл. В голове у него крутилась мысль, которая многим знакомым показалась бы странной: играть не классику, а коммерческую танцевальную музыку. Ту самую, кубинскую, которую он слушал на улицах Гаваны.

Шаржи при этом никуда не делись. Кугат рисовал их всю жизнь: на нотных обложках своих пьес, на программках, на салфетках в ресторанах. Его рисунки попадали в фильмы и в оформление голливудского Китайского театра Граумана. Во второй половине сороковых фотограф Уильям Готтлиб, знаменитый своими портретами джазменов, застал уже знаменитого бэндлидера в комнате, где на вешалке висели пальто: в полосатом шёлковом халате, с пером в руке, Кугат дорисовывал на большом листе собственный шарж. Нос на рисунке торчал, как клюв, усики загибались щёточкой. А в 1964 году у него даже вышла пластинка с названием «Карикатуры Кугата».

Чужая двойница на бумаге

Одна история с карандашом всё-таки изменила его судьбу. Кугат взялся рисовать мексиканскую кинозвезду Долорес дель Рио, а позировала ему, как выяснилось, не сама актриса, а её дублёрша Кармен Кастильо. Они подружились, в 1929 году поженились, и именно Кармен уговорила его собрать собственный оркестр, в котором сама стала петь.

Оркестр поначалу был крошечный, шесть-семь человек. Играли латиноамериканскую музыку: румбу, танго, болеро. И тут обнаружилась неприятная вещь. Американская публика двадцатых такую музыку всерьёз не принимала. Латинские ритмы тогда пренебрежительно звали «музыкой жиголо», то есть чем-то для наёмных партнёров по танцам в дешёвых залах. Спрос на неё был небольшой.

Кугат брался за любую работу. Делал аранжировки и выполнял мелкие поручения на студии Warner Bros. Играл на скрипке в ежедневной радиопередаче на лос-анджелесской станции KFWB. Снял пробную звуковую короткометражку, когда звук в кино ещё был новинкой.

В 1928 году он и вовсе рискнул по-крупному. Вложил тридцать пять тысяч долларов, огромные по тем временам деньги, в звуковой фильм на испанском языке. Расчёт был понятный: в Латинской Америке миллионы зрителей, и все они говорят по-испански. Фильм был готов, когда выяснилось, что в кинотеатрах Латинской Америки почти нет проекторов для звукового кино. Показывать картину было негде.

Танго для Чаплина

Удача пришла через танцпол. Оркестр Кугата получил ангажемент в «Коконат-Гроув», знаменитом ночном клубе при отеле «Амбассадор» в Лос-Анджелесе. Искусственные пальмы, игрушечные обезьянки на ветках, приглушённый свет, а за столиками голливудские звёзды. Главным номером там был оркестр Гаса Арнхайма, у которого пел молодой Бинг Кросби. Латиноамериканцы Кугата заполняли перерывы.

И тут в клуб стал заглядывать Чарли Чаплин. Великий комик, как оказалось, обожал танцевать танго. Кугат заметил это быстро и добавил в программу побольше танго. Потом сделал следующий шаг: нанял южноамериканских танцоров, которые учили посетителей танцевать, и сделал их частью оркестра.

Слово «жиголо», которым так пренебрежительно звали латинскую музыку, Кугат взял прямо в название. Оркестр стал называться «Ксавьер Кугат и его жиголо». В мае 1928 года вышла короткометражка с тем же названием, где восемь латиноамериканских танцоров кружились в зале «Коконат-Гроув».

Примерно в те же годы в одной из его короткометражек снялась девочка-танцовщица Маргарита Кансино, дочь испанского танцора. Через несколько лет Голливуд перекрасит ей волосы, сменит фамилию, и мир узнает её как Риту Хейворт.

— Та Рита, ей тогда было двенадцать лет, — вспоминал Кугат.

Румба на крыше «Уолдорфа»

В 1931 году Кугат привёз оркестр в Нью-Йорк, на открытие нового здания отеля «Уолдорф-Астория» на Парк-авеню. Это был самый роскошный отель города: сорок с лишним этажей, ар-деко, бальные залы, где ужинали банкиры, промышленники и кинозвёзды.

Сначала его оркестр был подменным. Он играл, пока отдыхал основной, и получал за это пятьсот долларов в неделю. В 1933 году Кугат сменил Джека Денни на посту руководителя постоянного оркестра отеля и открыл новый зал на крыше, «Старлайт Руф». Позже в отеле появился даже «Зал Кугата».

В 1934 году его оркестр получил собственную субботнюю программу на общенациональном радио, длиной в три часа. Субботним вечером в квартирах от Бостона до Чикаго люди сдвигали к стене стол, включали приёмник погромче и пробовали повторить незнакомые шаги. Для кого-то румба начиналась именно так: не в клубе, а у себя в гостиной, из деревянного ящика с тканевой решёткой.

Публика привыкала к латинским ритмам постепенно. Пары, которые ещё вчера кружились в фокстроте, осваивали румбу: шаг, покачивание бёдер, маракасы в оркестре отбивают ритм. Кугат одевал музыкантов в ярко-красные пиджаки, сам выходил в огромных южноамериканских шляпах и серапе, а оркестром управлял взмахом скрипичного смычка.

К этому времени у него появилась фирменная привычка, о которой писали все газеты. Одной рукой он дирижировал, а на сгибе другой держал маленькую собачку чихуахуа. Публика это обожала. Строгий фрак, лакированные туфли, палочка и крошечная собака, невозмутимо глядящая на танцующих.

В «Уолдорф-Астории» он проработал шестнадцать лет, до 1949 года. Его гонорар вырос с тех пяти сотен до семи тысяч долларов в неделю плюс доля от платы за вход. Оркестр Кугата стал самым высокооплачиваемым в истории отеля.

Пятьсот мелодий, которых не было у других

Настоящая общенациональная слава пришла к Кугату благодаря спору, к которому он не имел никакого отношения. В 1941 году американское общество авторов и композиторов ASCAP и радиосети не договорились об отчислениях, и огромный каталог этого общества на много месяцев пропал из эфира. Танцевальным оркестрам пришлось играть в радиопередачах старые песни, на которые права уже истекли, и всё, что не принадлежало ASCAP.

У Кугата же было больше пятисот латиноамериканских мелодий, которые этому обществу не принадлежали. Их можно было играть сколько угодно. Его оркестр зазвучал по всей стране, в том числе в популярной радиопрограмме «Кэмел Караван».

Ещё раньше, в 1940 году, хитом стала его запись «Perfidia». В 1943 году его версия «Бразилии» семь недель продержалась на втором месте в чарте журнала Billboard. Альбом «Любимые румбы Кугата» в 1945 году поднялся на третье место. Записывался он на Columbia, RCA Victor, Mercury и Decca.

Через его оркестр прошли люди, которых потом знала вся Америка. Певица Дина Шор сделала свои первые записи именно с Кугатом, в 1939 и 1940 годах. Молодого кубинца Деси Арназа Кугат взял в свой гастрольный оркестр, а потом сам посоветовал ему собрать собственный. Через десять с небольшим лет Арназ будет сниматься с женой, Люсиль Болл, в сериале «Я люблю Люси», который смотрела вся страна. И Дина Шор, и Арназ потом говорили, что карьерой обязаны Кугату.

Газеты окрестили его «королём румбы». Прозвище прилипло намертво.

Шляпа, собачка и бассейн с Эстер Уильямс

В 1942 году сорокадвухлетний Кугат впервые снялся в большом голливудском фильме. Картина называлась «Ты никогда не была восхитительнее», в главных ролях Фред Астер и Рита Хейворт. Та самая Маргарита Кансино, которая когда-то двенадцатилетней девочкой танцевала в его короткометражке. Пятнадцать лет спустя они встретились уже на съёмочной площадке большой студии.

Дальше пошли мюзиклы MGM, яркие, в «Техниколоре», с водными балетами и песнями. Особенно часто Кугат появлялся в фильмах с Эстер Уильямс, чемпионкой по плаванию, ставшей кинозвездой: «Красавица в купальнике» в 1944-м, «На этот раз навсегда» в 1947-м, «На острове с тобой» в 1948-м, «Дочь Нептуна» в 1949-м. Обычно он играл самого себя: бэндлидера с оркестром, который появляется на экране и задаёт всем ритм.

Были и другие картины: «Уик-энд в «Уолдорфе»» в 1945-м, «Каникулы в Мексике» в 1946-м, «Свидание с Джуди» в 1948-м, где рядом с ним снялись юная Элизабет Тейлор и Кармен Миранда. После «Дочери Нептуна» его, по словам биографов, знала в лицо каждая американская семья.

Зрители выходили из кинотеатров, напевая его мелодии, а танцевальные школы охотно брали в программу румбу. Музыка, которую в двадцатые называли «музыкой жиголо», стала частью американской жизни.

Кугат при этом никогда не делал вид, что занимается высоким искусством. Ему приписывают фразу, которую часто цитируют, когда речь заходит о нём: лучше уж играть «Чикиту Банану» и иметь свой бассейн, чем играть Баха и голодать. Звучит цинично. Но сам он объяснял свою работу куда теплее.

— Я играю музыку, — говорил Кугат. — Создаю атмосферу, которая нравится людям. Это делает их счастливыми.

Человек, который не умел шутить по расписанию

Про собственный характер он говорил коротко и без скромности.

— Я латиноамериканец. Я зажигаю. Для меня это и есть жизнь, — повторял Кугат журналистам.

Но если сложить всю его историю, видно другое. Мальчик из Жироны, выросший в Гаване. Скрипач-вундеркинд, который в девять лет играл в тёмном кинозале, а в пятнадцать приплыл в Нью-Йорк, не зная английского. Музыкант с двумя концертами в Карнеги-холле, который работал за еду в ресторане. Газетный карикатурист, который честно признался, что не может быть смешным к половине одиннадцатого утра.

Каждый раз, когда одна дверь закрывалась, он брал в руки то, что умел: скрипку или карандаш. И всякий раз превращал это в зрелище.

Даже в восемьдесят шесть лет он собрал новый оркестр из шестнадцати музыкантов и поехал с ним на гастроли по Испании. С той же любовью к сцене, что и у мальчика в тёмном гаванском кинозале.

А рисовать так и не бросил. Шаржи на друзей, на коллег, на самого себя: длинный нос, тонкие усики, хитрый прищур. Человек, который не мог шутить по заказу, всю жизнь делал это просто для удовольствия.

А вы помните мелодии оркестра Кугата или слышите это имя впервые?