Студия «Элстри» под Лондоном, конец тридцатых. В гримёрной пахнет пудрой, горячими лампами и лаком для волос. Перед зеркалом сидит рыжая семнадцатилетняя девушка из Дублина, и её только что закончили «делать».
На ней платье из золотой парчи с рукавами, похожими на крылья. Волосы уложены в замысловатую башню. Лицо покрыто таким слоем грима, что веснушек больше не видно, а брови нарисованы заново, тонко и надменно. Девушка смотрит в зеркало и не узнаёт себя.
Много лет спустя она опишет этот день в мемуарах без всякой жалости к себе. Её, по её же словам, превратили в двойника Мата Хари, роковой красавицы-шпионки. А ещё она добавит, что выглядела в этом наряде откровенно вульгарно.
Потом её ставят под софиты. Камера стрекочет. Нужно произнести несколько фраз, повернуться, улыбнуться. Свет бьёт в глаза, платье колет плечи, и всё вокруг кажется чужим.
После проб она приходит к выводу, который потом не раз повторит в интервью: «Если это и есть кино, я не хочу иметь с ним ничего общего». Ей хочется только одного: обратно в Дублин, в театр «Эбби», где пахнет пылью кулис и свежей краской на задниках.
Плёнку проявили. Студия сочла пробы неудачными. Обычно на этом такие истории и заканчиваются: девушка уезжает домой, через год выходит замуж, и о кино в семье вспоминают как о забавном случае.
Но эту плёнку посмотрел ещё один человек. Грузный, с тяжёлыми веками и умными глазами. Самый знаменитый на тот момент британский киноактёр, обладатель «Оскара». Он смотрел не на платье и не на парик. Он смотрел на глаза.
Девушку звали Морин Фицсаймонс. Через пару лет весь мир будет знать её под другой фамилией.
Шестеро детей с Бичвуд-авеню
Морин родилась в августе 1920 года в Дублине, в районе Ранела, в доме на Бичвуд-авеню. Она была вторым ребёнком из шести. Старшая сестра Пегги, потом Морин, за ними Чарльз, Флорри, Марго и самый младший, Джимми.
Отец, Чарльз Фицсаймонс, торговал одеждой и был совладельцем футбольного клуба «Шемрок Роверс». Мать, Маргарита, в молодости пела на оперной сцене контральто, а потом стала модным дублинским портным: шила дамам платья и держала своё дело. Дом был шумный, музыкальный, полный разговоров о театре и футболе одновременно.
Морин росла сорванцом. Лазила по деревьям, ловила рыбу в речке Доддер, ездила верхом, плавала. Гоняла мяч с мальчишками и так полюбила футбол, что уговаривала отца завести при клубе женскую команду. Ходила с ним на матчи «Шемрок Роверс». Подростком занималась дзюдо, что для дублинской девочки тридцатых было, мягко говоря, непривычно.
В младенчестве её дома в шутку звали «слонёнком». Никто тогда не мог предположить, что из «слонёнка» вырастет одна из самых красивых женщин Голливуда.
Лет в пять ей нагадала будущее гадалка, и девочка приняла предсказание всерьёз. А в шесть лет она впервые вышла на сцену на школьном концерте и прочитала стихотворение. Зал хлопал. Позже Морин признавалась, что именно в тот вечер её «укусила актёрская муха», и с тех пор она хотела стать величайшей актрисой всех времён.
Мать отнеслась к этому без смеха. Детей отдали в дублинскую школу драмы и сценической речи Эны Мэри Бёрк. Учились там почти всей семьёй. Морин потом называла свою родню «ирландской семьёй фон Трапп», как в истории про поющее семейство из «Звуков музыки»: все пели, все декламировали, все рвались на сцену.
Доски, метла и первые реплики
В десять лет Морин уже играла в любительской труппе Ратмайнса, дублинского пригорода по соседству. А в четырнадцать, в 1934 году, её приняли в театр «Эбби».
Для Ирландии это было серьёзно. «Эбби» считался национальным театром, там ставили пьесы Йейтса и Синга, и попасть туда подростком значило войти в первую лигу. Но первая лига встретила девочку без фанфар. Начинать пришлось с подсобной работы: Морин строила декорации и убирала. Таскала доски, красила задники, мела сцену после спектаклей.
Постепенно ей стали давать выходы без слов. Потом роли в одну-две реплики. Опекал её драматург Леннокс Робинсон, один из столпов театра. Но в целом «Эбби» её разочаровал: девочка хотела играть, а играть приходилось в основном с метлой. Первую по-настоящему большую роль она получила только в семнадцать.
При этом времени даром она не теряла. В двенадцать лет впервые выступила по радио. Ещё через пару лет пела с Дублинским оперным обществом: у неё было сопрано, и пение она называла своей первой любовью. В 1935 году, в пятнадцать лет, она получила премию дублинского конкурса Feis за роль Порции в «Венецианском купце» Шекспира.
А в 1936-м окончила лондонскую Гилдхоллскую школу музыки и на тот момент оказалась самой юной её выпускницей. Ей было шестнадцать.
Казалось, дорога ясна: театр, сцена, может быть, опера. Кино в эти планы не входило вовсе.
Ужин в «Грешеме»
Всё изменил случай. В Дублин приехал Гарри Ричман, американский певец и эстрадный артист, звезда бродвейских ревю. Он собирался сниматься в британском музыкальном фильме и, по рассказам, договорился с управляющим дублинского отеля «Грешем» о встрече с юной актрисой, которую ему расхвалили. Морин в тот вечер ужинала там с семьёй.
Американец был сама любезность. Он предложил ей пробы на студии «Элстри» под Лондоном. Для девочки, которая днём мела сцену «Эбби», это звучало как приглашение в другой мир.
Из этого знакомства вышла её первая работа в кино: в комедии «Пинать луну» (Kicking the Moon Around, 1938) Морин произнесла одну-единственную реплику, и то, как она потом объясняла, только из любезности к Ричману. Своей ролью она этот эпизод никогда не считала.
А потом случились те самые пробы. Золотая парча, крылья вместо рукавов, башня из волос, нарисованные брови. Девушка, которая ловила рыбу в Доддере и гоняла мяч с мальчишками, в образе роковой соблазнительницы. Она стояла под софитами и чувствовала себя ряженой.
Вердикт студии был коротким: не годится. Морин, кажется, даже обрадовалась. Театр ждал её в Дублине.
Глаза на плёнке
Плёнку с неудачными пробами случайно или не совсем случайно посмотрел Чарльз Лоутон. В те годы он был, пожалуй, главным киноактёром Британии: за роль Генриха VIII он получил «Оскар», в Голливуде сыграл капитана Блая в «Мятеже на „Баунти“». А ещё Лоутон вместе с продюсером Эрихом Поммером только что основал собственную кинокомпанию «Мэйфлауэр Пикчерз» и искал для неё молодые лица.
Грим, платье и причёску он пропустил мимо. Его зацепило другое. Большие, выразительные глаза. По одной из версий этой истории, из всей плёнки Лоутон потом только их и вспоминал. Сквозь слой пудры на него смотрел живой человек.
Брать новую актрису в одиночку Лоутон не мог: нужен был кивок делового партнёра. Он пошёл к Поммеру, и Поммер дал добро. Девушку пригласили на встречу.
Встреча вышла странной для обеих сторон. Лоутона поразило её спокойствие: семнадцатилетняя дублинка не суетилась, не заискивала и не пыталась понравиться любой ценой. Когда он попросил её прочитать текст с листа, без подготовки, она вежливо отказалась. Без объяснений и без извинений.
Такой отказ мог стоить ей всего. Но Лоутону, похоже, именно это и понравилось. Морин подписала с «Мэйфлауэр» контракт на семь лет. Много позже она скажет: «Всей своей карьерой я обязана мистеру Поммеру». Тот самый кивок партнёра она запомнила навсегда.
Оставалась одна деталь: фамилия. Лоутон и Поммер решили, что «Фицсаймонс» слишком длинно для афиши и неудобно для кинотеатральной вывески. Морин возражала, ей хотелось сохранить родную фамилию. Спор, по её рассказу, Лоутон закончил одной фразой: «Хорошо, значит, ты Морин О’Хара». Фамилия была ирландская, короткая и звонкая, и спорить дальше она не стала.
Единственная картина с её настоящим именем в титрах называлась «Моя ирландская Молли», 1938 год. Скромная музыкальная картина, о которой сегодня помнят разве что киноведы. Дальше на афишах стояло уже «Морин О’Хара».
Трактир «Ямайка»
Первую большую роль Лоутон дал ей в собственной картине. Это была экранизация романа Дафны дю Морье «Трактир „Ямайка“», а снимал её Альфред Хичкок, тогда ещё британский режиссёр, только готовившийся к переезду в Голливуд.
Морин сыграла Мэри Йеллан, молодую ирландку, которая после смерти матери приезжает к тётке в мрачный трактир на корнуоллских болотах и попадает в логово разбойников, заманивающих корабли на скалы. Сам Лоутон играл местного сквайра, человека с двойным дном.
Для девушки, которая ещё недавно мела сцену «Эбби», это был прыжок через несколько ступеней сразу. Хичкок, Лоутон, большие декорации, настоящий бюджет. Критики её заметили. Фильм вышел в 1939 году и стал последней из трёх картин «Мэйфлауэр»: компания Лоутона уже испытывала серьёзные денежные трудности.
Но у Лоутона в рукаве было кое-что поважнее. Голливудская студия RKO предложила ему главную роль в большой постановке «Собора Парижской Богоматери» по Виктору Гюго. Квазимодо. Лоутон поставил условие: Эсмеральду должна играть его протеже. Студия согласилась.
«Мне очень повезло, что я, его протеже, сыграла Эсмеральду», вспоминала потом О’Хара.
Эсмеральда без страховочной сетки
В 1939 году Морин отправилась в Америку. Плыли на лайнере «Куин Мэри»: Лоутон, его протеже и её мать. Маргарита Фицсаймонс не собиралась отпускать дочь одну за океан, тем более в Голливуд. Из Нью-Йорка поездом пересекли всю страну до Калифорнии.
Голливуд встретил её деньгами, о которых в Дублине и не мечтали. Агент добился, чтобы её недельное жалованье выросло с восьмидесяти долларов до семисот. Для девушки, которая пару лет назад таскала доски за кулисами, сумма звучала почти неприлично.
Но работа оказалась тяжелее, чем можно было представить. Режиссёру картины Уильяму Дитерле не понравились её волнистые рыжие волосы. Решение нашли простое и по-студийному бесцеремонное. Морин поставили под душ, чтобы вода распрямила локоны.
Роль цыганки-танцовщицы требовала много движения: пляски на площади, бег, погони, сцены с толпой. И тут проявилась та самая дублинская девочка, которая лазила по деревьям над Доддером. Морин с самого начала настояла, что будет делать трюки сама.
Самой опасной оказалась сцена казни, когда Эсмеральду ведут к виселице на площади перед собором. По воспоминаниям, страховочных сеток там не было. Ей ещё не исполнилось двадцати, и она проходила эти дубли сама, без подмены.
Лоутон тем временем подолгу сидел в гримёрном кресле. Его Квазимодо, с бугристым лицом и горбом, стал одной из самых знаменитых ролей в истории кино. А рядом с ним на экране стояла рыжая девушка с огромными глазами, и зритель не мог отвести взгляд от этой пары.
«Собор Парижской Богоматери» вышел в конце 1939 года и стал большим успехом и у зрителей, и у критики. Морин заметили все. Позже, правда, она с иронией скажет, что Голливуд так и не позволил её таланту взять верх над её лицом.
Вскоре Лоутон честно признался ей, что его компания в денежной яме и что он продал её контракт студии RKO. Наставник уходил в сторону. Дальше ей предстояло идти самой.
Долина, которая была зелёной
Следующий большой шаг она сделала сама. Джон Форд готовил на студии «Двадцатый век Фокс» экранизацию романа «Как зелена была моя долина», историю валлийской шахтёрской семьи. Морин добивалась роли Ангарад, единственной дочери в семье. И получила её, обойдя, по данным биографов, Кэтрин Хепбёрн и Джин Тирни. Полноценных проб от неё даже не потребовали.
Фильм вышел в 1941 году и получил «Оскар» как лучший фильм года. Для О’Хары он стал прорывом, а для её отношений с Фордом началом долгого и непростого творческого союза: за двадцать лет они сделали вместе пять картин.
Форд, по её словам, был человеком властным и вспыльчивым. Родители его были ирландцами из Спиддала в графстве Голуэй, и Ирландию он любил всю жизнь. Она проводила выходные с его семьёй на его яхте «Аранер», а он придумал ей прозвище «Роузбад», бутон розы.
Королева Техниколора
А потом пришёл цвет.
В начале сороковых студии всё чаще снимали по технологии «Техниколор», и тут выяснилось, что камера обожает Морин О’Хару. Огненно-рыжие волосы, зелёные глаза, светлая ирландская кожа. На чёрно-белой плёнке всё это было просто красиво. В цвете это стало зрелищем.
В 1942 году она впервые снялась в цветном кино, и в том же году вышел пиратский «Чёрный лебедь» с Тайроном Пауэром. Рыжая героиня на палубе, синее море, алые закаты. Критик The New York Times заметил, что создатели «Техниколора» считают её лучшей рекламой своего изобретения. Так к ней приклеилось прозвище «королева Техниколора».
Сама королева свой трон не слишком любила. Тогдашняя цветная съёмка требовала огромного количества света. Мощные лампы жгли глаза так, что у неё развивался «клиговый глаз», воспаление от слепящих студийных прожекторов. А ещё прозвище, как она считала, загоняло её в роли украшения: красивая рыжая на фоне красивого неба.
Чтобы вырваться из этой рамки, она делала то, что умела с детства. Дралась, скакала, фехтовала.
В вестерне «Территория команчей» она освоила длинный пастуший кнут так, что, по её словам, могла сбить им сигарету у человека изо рта. Для фильма «На острие шпаги» (At Sword’s Point) шесть недель училась фехтованию у Фреда Кавенса, знаменитого голливудского постановщика сабельных боёв, и сама выполняла трюки. Эту роль она потом называла самой тяжёлой физически за всю карьеру. В пиратских фильмах она махала саблей наравне с партнёрами-мужчинами.
Мама Морин
В 1947 году О’Хара была в Ирландии, у родных, когда ей предложили роль в небольшой рождественской картине. Сценарий был странный: пожилой джентльмен с белой бородой устраивается работать Санта-Клаусом в нью-йоркский универмаг «Мэйсис» и уверяет всех, что он и есть настоящий Санта. Дело доходит до суда.
Морин досталась роль Дорис Уокер, сотрудницы универмага, которая отвечает за праздничный парад. Разведённая, деловая, трезвая женщина, которая и сама не верит в чудеса, и маленькую дочку растит так же: никаких сказок, только факты. Дочку играла восьмилетняя Натали Вуд.
Фильм назывался «Чудо на 34-й улице». Никто на площадке не подозревал, что снимает классику, которую потом десятилетиями будут показывать по телевизору каждое Рождество. Картину выдвинули на «Оскар» как лучший фильм, а Эдмунд Гуэнн за роль Санты получил статуэтку.
Маленькая Натали привязалась к экранной матери так, что называла её «мама Морин». О’Хара вспоминала это с нежностью всю жизнь. Её героиня с холодным умом и тёплым сердцем, оттаивающая к финалу, оказалась ей очень к лицу: впервые зрители увидели в «королеве Техниколора» не только красавицу из приключенческого фильма, но и живую, узнаваемую женщину.
Домой, в Конг
Самый главный фильм её жизни Форд задумал задолго до того, как смог его снять. О будущем «Тихом человеке» он заговорил с ней ещё в сороковых, но студии не хотели давать денег на неспешную ирландскую историю. Дело сдвинулось, только когда Форд, О’Хара и Джон Уэйн сначала сделали для студии «Рипаблик» вестерн «Рио-Гранде». Лишь после этого им разрешили снять то, о чём Форд мечтал.
Летом 1951 года съёмочная группа приехала в Ирландию, в деревню Конг в графстве Мейо. Для Морин это было возвращение домой: дублинская девочка, когда-то уехавшая в Лондон на пробы, приехала на родину звездой Голливуда, играть ирландку.
Её героиня, Мэри Кейт Данахер, рыжая, гордая, упрямая деревенская красавица, в которую влюбляется вернувшийся из Америки боксёр Шон Торнтон, герой Уэйна. В цвете «Техниколора» её волосы горели на фоне зелёных ирландских холмов так, будто ради этого контраста фильм и снимали.
Съёмки были семейным делом в самом прямом смысле. Её младший брат Чарльз Фицсаймонс сыграл в фильме роль Форбса, а другой брат, Джимми, под фамилией Лилберн тоже получил небольшую роль. «Ирландская семья фон Трапп» снова оказалась на одной сцене.
И снова она не пряталась за дублёрш. В фильме много физической работы: Мэри Кейт бегает по полям, борется с ветром, её тащат через луга. В одной из сцен героиня отвешивает Торнтону пощёчину. По словам О’Хары, ударила она по-настоящему и сломала себе кость в запястье, а Уэйн жаловался, что она чуть не сломала ему челюсть.
Уэйн потом говорил о ней как о настоящем друге, таком, каким бывает друг-мужчина, и добавлял, что это определённо женщина в его вкусе. Они сделали вместе пять фильмов.
«Тихий человек» вышел в 1952 году. Он собрал около 3,8 миллиона долларов в американском прокате при бюджете примерно в 1,75 миллиона, получил несколько номинаций на «Оскар». Форд взял статуэтку за режиссуру, операторы получили свою за цвет. Саму О’Хару не номинировали. Но она до конца жизни называла этот фильм самым любимым из всех, в которых снималась.
«Это она самая»
Дальше было ещё много ролей. Мать близнецов в диснеевской «Ловушке для родителей» с Хейли Миллс, после которой О’Хара окончательно перешла от ролей юных красавиц к ролям матерей. Вестерны с Уэйном. Пение на телевидении с Перри Комо и Энди Уильямсом. Бродвейский мюзикл, пластинка ирландских песен. Та самая первая любовь, пение, всё-таки догнала её.
В 2004 году она выпустила мемуары и назвала их по-ирландски: «’Tis Herself». Так в Ирландии говорят, когда в дверях появляется кто-то важный и все сразу узнают: «А вот и она сама». Книга стала бестселлером The New York Times. Именно в ней она без прикрас описала ту давнюю лондонскую пробу в золотой парче.
А в ноябре 2014 года, в девяносто четыре года, Морин О’Хара получила почётный «Оскар». За всю карьеру ни одной номинации, и вот статуэтка за всё сразу. В надписи говорилось о её вдохновляющих ролях, которые светились страстью, теплом и силой.
Что разглядел Лоутон
Если вернуться в ту гримёрную на «Элстри», картина выглядит почти комично. Студия сделала всё, чтобы девушку никто не узнал: золото, крылья, башня волос, чужие брови. Сама она решила, что кино не для неё, и мечтала вернуться к своей метле и декорациям в «Эбби».
А один человек посмотрел сквозь весь этот маскарад и увидел то, что потом разглядел весь мир. Не платье и не грим. Живые глаза дублинской девчонки, которая ловила рыбу в Доддере, гоняла мяч с мальчишками и спокойно отказалась читать роль с листа даже перед самым знаменитым актёром Британии.
Потом эти глаза будут сиять в цвете «Техниколора», смотреть с пиратской палубы, щуриться от ветра на зелёных холмах Конга. Но началось всё с неудачной кинопробы, которую студия списала в брак.
Как думаете, много ли таких талантов осталось на полках просто потому, что их пробы никто не досмотрел до конца?
