Лондон, 1940 год. Ресторанный зал, белые скатерти, официанты с тяжёлыми подносами, табачный дым под потолком. За большим столом ужинает компания, в которой все говорят разом. Во главе стола сидит венгр с густыми бровями и громким голосом, Габриэль Паскаль. Он продюсер и режиссёр, и несколько лет назад он добился почти невозможного: уговорил Бернарда Шоу отдать ему в кино свои пьесы.
Сейчас Паскаль ищет актрис для «Майора Барбары». Ему нужна Дженни Хилл, тихая девушка из Армии спасения, которую в фильме обижают и которая всё равно не перестаёт верить в людей.
За тем же столом сидит высокая рыжеволосая девушка лет восемнадцати. Говорит она мало. Её привёл агент, и этот ужин для неё что-то вроде смотрин.
Кто-то из компании кивает в её сторону: вот, мол, чем не Дженни? Паскаль поворачивается, смотрит на неё одну секунду и тянет с сильным акцентом:
— Нет, не годится. Слишком соблазнительная!
Через несколько месяцев девушка сама перескажет эту сцену корреспонденту журнала Picture Post, и в её пересказе слышно, как ей смешно. Потому что более неподходящего слова для неё трудно было придумать. За плечами у неё были унылые пансионы, тётина драматическая школа в Бристоле, сказки для детей, которые она читала по радио, и балетный класс, откуда ей пришлось уйти, потому что она слишком выросла.
Весь ужин Паскаль на неё поглядывал. А под конец сказал, что, может быть, ещё за ней пришлёт.
Девушку звали Дебора Керр. Пройдёт тринадцать лет, и Голливуд будет говорить о ней ровно противоположное: холодная, сдержанная, настоящая английская леди в перчатках, какая уж там соблазнительность. И чтобы это переломить, ей придётся зайти в океанский прибой на гавайском пляже.
Но сначала о том, откуда она взялась.
Девочка с залива
По документам её звали Дебора Джейн Триммер. Она родилась 30 сентября 1921 года в Глазго, а первые три года прожила в Хеленсбурге, небольшом городке на северном берегу залива Ферт-оф-Клайд. Там жили и родители, и дедушка с бабушкой: серый камень, ветер с воды, чайки над пирсом, дождь, который в тех краях никого не удивляет.
Отец, Артур Чарльз Керр Триммер, был инженером и проектировал суда. Мать звали Кэтлин Роуз, в девичестве Смейл. Фамилия Керр, под которой дочь потом станет знаменитой, досталась ей от далёкой родни: так звали бабушку её деда по материнской линии. Через много лет студия будет объяснять зрителям, как это произносится, но об этом позже.
Потом семья переехала на юг, в Англию, и детство Деборы прошло между Бристолем и курортным Уэстон-сьюпер-Мэр на берегу Бристольского залива. Девочку отдали в школы-пансионы. Биографы пишут о них коротко и одинаково: безрадостные. Казённые спальни, звонок, строгие воспитательницы, длинные коридоры. Тихая, неуверенная в себе девочка в таком месте не расцветает, а сжимается.
Зато у неё была тётя.
Тётя Филлис
Филлис Смейл, мамина сестра, была человеком совсем другого склада. Она работала на радио и преподавала в драматической школе в Бристоле, которую держала педагог Лалли Катберт Хикс. Именно тётя стала первой учительницей Деборы по актёрскому мастерству.
В 1936 году совсем юная Дебора перебралась из пансиона в тётину школу. После казённых коридоров это было как выйти из подвала на солнце. Там учили ставить голос, двигаться, читать стихи вслух, держать паузу. Там никто не требовал быть незаметной.
В том же году девочку прослушали на Би-би-си, и несколько лет она читала по радио детские сказки. Голос у неё был чистый, ровный, с той самой интонацией, которую потом назовут «леди-интонацией». А тогда это была просто девочка у микрофона, которая читает малышам про принцесс и говорящих зверей.
Позже Дебора Керр очень точно скажет о себе, почему её так тянуло на сцену: «Я обожаю не быть собой. У меня не очень хорошо получается быть собой, поэтому я так люблю играть». И ещё, в другой раз, совсем по-детски: играть для неё было всё равно что «наряжаться для взрослых».
Первый её выход на настоящую сцену случился в 1937 году в том же Уэстон-сьюпер-Мэр. Дебора танцевала Арлекина в пантомиме «Арлекин и Коломбина». Девочка-подросток в костюме из ромбов, под дешёвыми софитами приморского театрика.
И танец увёл её дальше, чем драма.
Слишком высокая для балета
Из Бристоля Дебора уехала в Лондон, учиться балету в школе при знаменитом театре «Сэдлерс-Уэллс». Это был серьёзный адрес: именно там тогда складывалась английская балетная школа, из которой потом вырастет Королевский балет.
Режим был такой, какой бывает только в балете. Станок с утра, пот, канифоль на пуантах, зеркало во всю стену, в котором видна каждая ошибка. Педагоги, которые не хвалят. Девочки, которые с детства мечтают об одном: однажды выйти солисткой.
В 1938 году Дебора дебютировала в кордебалете в спектакле «Прометей». Ей ещё не исполнилось и восемнадцати. Впереди, казалось, была обычная балетная дорога: годы в кордебалете, потом, если повезёт, маленькие сольные выходы.
Но Дебора росла. И выросла до ста семидесяти сантиметров.
Для кордебалета тех лет это много, а для будущей примы почти приговор: высокой балерине трудно найти партнёра, она выбивается из линии, ей сложнее в прыжках и поддержках. Журнал Picture Post в 1940 году описал это с британской сдержанностью: увы, Дебора стала слишком крупной для балетной ученицы. Сама она, судя по более поздним рассказам, рассудила ещё трезвее: роста для примы не хватит, да и такого танцевального таланта, чтобы стать звездой, у неё нет.
Девочки в этом возрасте редко умеют так честно на себя смотреть. Дебора посмотрела и сделала вывод: если не ноги, значит, лицо и голос. Позже она так и объясняла, что поняла: работать ей придётся лицом.
Она вернулась к драме.
Шекспир под открытым небом
С 1938 года Дебора выходила на сцену Открытого театра в Риджентс-парке. Летом там играли Шекспира прямо под деревьями: вместо задника кусты, вместо софитов вечернее небо, и если начинался дождь, зрители раскрывали зонты, а актёры продолжали играть. Роли ей давали крошечные, в свите и в толпе, иногда без единой реплики.
Там же её увидели в пьесе Джеймса Брайди «Товия и ангел». Охотник за талантами, который сидел в зале, уговорил агента Джона Глиддона взять высокую девушку под крыло. Глиддон подписал с ней контракт на пять лет и начал водить по киностудиям на пробы.
Успехов поначалу было немного. Первая роль в кино досталась ей в фильме «Контрабанда» 1940 года, крошечная, одна короткая сцена. Дебора ждала премьеры, как ждут экзамена. А когда увидела смонтированную картину, обнаружила, что её сцену вырезали целиком. «Ох, какое разочарование!» — рассказывала она потом в том самом интервью Picture Post.
Параллельно была сцена. В 1940 году Дебора поступила в репертуарную труппу Оксфордского театра «Плейхаус» и играла Маргарет в пьесе Джеймса Барри «Дорогой Брут». Маленький провинциальный театр, новая премьера чуть ли не каждые две недели, роли учатся по ночам.
Вот в таком положении она и оказалась за тем ресторанным столом напротив Габриэля Паскаля.
Неделя ожидания
Паскаль сдержал слово. Примерно через неделю после того ужина он за ней прислал.
Человек, который только что назвал её «слишком соблазнительной», дал ей ту самую роль Дженни Хилл, девушки из Армии спасения. Скромное платье, форменная шляпка, глаза, в которых всё видно. Вот тебе и соблазнительная.
Паскаль подошёл к делу серьёзно. Чтобы Дебора поняла, кого играет, он отправил её на несколько недель работать вместе с настоящей Армией спасения. Там она смотрела, как держатся и как говорят девушки в форменных шляпках, которые делают эту работу годами, и с какими людьми им приходится иметь дело каждый день. Совсем молодая актриса, которая ещё недавно стояла у балетного станка, видела вблизи совсем другую жизнь.
«Майор Барбара» вышел в 1941 году. Главную роль играла Венди Хиллер, звезда, а Дебора была во втором ряду. Но в Дженни Хилл зрители её заметили.
Ещё до премьеры «Майора Барбары» режиссёр Джон Бакстер искал актрису на главную роль в фильм «Любовь на пособие» по роману Уолтера Гринвуда, драму о бедной рабочей семье на севере Англии. Бакстер принципиально хотел незнакомое лицо и отказал даже известной звезде Джесси Мэтьюз, хотя признал, что её проба была хорошей. Роль Салли Хардкасл получила Дебора Керр.
Фильм сняли в павильонах Элстри за шесть недель, с ноября по декабрь 1940 года, и выпустили летом 1941-го. Журнал Tatler писал, что исполнительнице главной роли «едва двадцать». Влиятельный критик Джеймс Эйгейт, которого побаивалась вся театральная Англия, назвал её «очень хорошенькой и многообещающей дебютанткой». От Эйгейта это была почти ода.
Дальше пошло быстро. «Пенн из Пенсильвании», «Замок Хаттера» с Робертом Ньютоном и Джеймсом Мейсоном, другие фильмы. В 1943 году она дебютировала в лондонском Вест-Энде в пьесе Шоу «Дом, где разбиваются сердца».
Монахиня в Гималаях
Настоящую большую славу ей принёс 1947 год и фильм Майкла Пауэлла и Эмерика Прессбургера «Чёрный нарцисс». Дебора сыграла сестру Клодах, молодую настоятельницу, которую отправляют с горсткой монахинь основать обитель высоко в Гималаях, в старом дворце на краю обрыва.
Гималаи, кстати, построили в павильоне студии под Лондоном, а горы нарисовали на стекле. Но на экране это выглядело так, что у зрителей кружилась голова. А лицо Деборы в белом монашеском апостольнике, бледное, сосредоточенное, с глазами, в которых борются долг и воспоминания, стало одним из самых известных лиц британского кино.
За эту роль нью-йоркские кинокритики назвали её лучшей актрисой года. Американские критики, заметим, британскую актрису. Это означало, что о ней узнали в Голливуде.
Почти сразу пришло предложение от студии MGM. Сам Луис Б. Майер, хозяин студии, позвал её в Калифорнию и подписал контракт.
«Керр рифмуется со стар»
В Голливуде сразу обнаружилась смешная трудность: никто не знал, как произносить её фамилию. Американцы читали Kerr то как «Кёрр», то как «Кер». Сама Дебора объясняла, что правильно звучит как английское «car», «кар».
MGM решила вопрос по-голливудски, рекламным слоганом. В афишах и газетах запустили фразу: «Kerr рифмуется со Star!» Керр рифмуется со «звездой». Так Луис Майер одним махом и научил публику фамилии, и объявил, кем считает новую актрису.
Первые американские фильмы, «Охотники за рекламой» с Кларком Гейблом и «Если придёт зима», в 1947 году прошли без особого шума. А дальше студия нашла ей амплуа и больше из него не выпускала.
Британский акцент, прямая спина, рыжие волосы, убранные в аккуратную причёску, светлые глаза. Голливуд смотрел на это и видел одно: леди. Безупречная, сдержанная, немного прохладная английская леди. Её стали снимать в костюмных фильмах, чаще всего в роли благородной жены или невесты при короле, императоре, полководце. Христианка Лигия в «Камо грядеши», Екатерина Парр в «Юной Бесс», Порция в «Юлии Цезаре», принцесса в «Узнике Зенды». Платья до пола, корсеты, жемчуг, взгляд, полный достоинства.
Публике нравилось. Критики хвалили. Самой Деборе становилось всё скучнее.
«Этот образ леди меня просто бесит!» — признавалась она, и эту фразу потом приводил её биограф Микеланджело Капуа.
Ирония была в том, что из Лондона она уезжала девушкой, которую самый первый режиссёр счёл «слишком соблазнительной». А в Калифорнии её превратили в статую в кринолине.
К 1953 году ей надоело окончательно. Дебора разорвала контракт с MGM, хотя это стоило ей денег. Уходить от большой студии в никуда в те годы решались немногие. Она решилась.
Карен Холмс
В том же 1953 году на студии Columbia готовили экранизацию романа Джеймса Джонса «Отныне и во веки веков». Толстая, жёсткая книга о солдатах на Гавайях накануне войны: казармы, муштра, выпивка, драки, и параллельно две истории любви. Режиссёром назначили Фреда Циннемана.
Одна из главных женских ролей в этой книге совсем не для леди. Карен Холмс, жена капитана, холодного и равнодушного к ней карьериста. Карен одинока, ожесточена, о ней по всему гарнизону ходят сплетни. И у неё начинается роман с сержантом Милтоном Уорденом, подчинённым её мужа.
Эту роль сначала собиралась играть Джоан Кроуфорд. Она очень хотела Карен и уже вела переговоры с Циннеманом. Но Кроуфорд потребовала на съёмки своих операторов и своих гримёров, и студия от неё отступилась.
Роль оказалась свободна. И тут агент Деборы, Берт Алленберг, предложил кандидатуру, которую в Голливуде сначала сочли почти шуткой: Дебора Керр. Та самая, из «Камо грядеши». Леди в перчатках.
По справке Американского института киноискусства, создатели фильма рассудили так: актриса, известная по холодным утончённым ролям, в роли неверной жены будет настолько неожиданной, что это сработает. Циннеман тоже считал, что главный козырь как раз в этом: в актрисе, которую поставили против её привычного образа.
Дебора вцепилась в эту роль. Её перекрасили в блондинку, сняли с неё кринолины и надели купальник. Холодную леди требовалось превратить в живую женщину, у которой внутри всё горит.
Позже она скажет, что именно поддержка Циннемана стала решающей, чтобы вытащить её «из колеи ролей благородных дам».
Волна
Съёмки шли с марта по май 1953 года, частично на острове Оаху, на территории настоящих казарм Скофилд. А одну сцену снимали в маленькой бухте Халона на юго-восточном берегу острова, под скалами, где в камнях с шумом выбрасывает вверх морскую воду.
По сценарию всё было прилично, по меркам цензуры пятидесятых: Карен и Уорден целуются на пляже стоя. Но исполнитель роли Уордена, Берт Ланкастер, предложил другое: лечь прямо в полосу прибоя.
Так и сняли. Двое лежат на мокром песке, обнявшись, и волна накрывает их с головой, откатывается и накатывает снова. Чёрно-белая плёнка, белая пена, тёмные силуэты. В романе Джонса у героев было гораздо больше, на экране они только целуются. Но зрители пятидесятых прекрасно всё поняли.
Фильм вышел в августе 1953 года и стал событием. Он получил восемь «Оскаров», в том числе как лучший фильм года и за режиссуру. Сцена в прибое вошла во все учебники кино, а пляж в бухте Халона до сих пор называют пляжем «Отныне и во веки веков».
Дебору впервые за много лет увидели совсем другой. Она получила номинацию на «Оскар» за лучшую женскую роль. Свою вторую.
И не получила статуэтку. Это станет у неё печальной традицией.
Бродвей и учительница короля
Осенью того же 1953 года Дебора впервые вышла на сцену Бродвея. Пьеса Роберта Андерсона «Чай и симпатия», и снова роль совсем не кринолиновая: жена преподавателя в школе-пансионе для мальчиков, единственная, кто по-человечески отнёсся к затравленному семнадцатилетнему ученику. За эту работу её номинировали на «Тони», главную театральную премию Америки, а позже на гастролях в Чикаго она получила премию Сары Сиддонс.
А в 1956 году пришла роль, которую многие и сейчас вспоминают первой, когда слышат её имя. Студия 20th Century Fox экранизировала мюзикл Роджерса и Хаммерстайна «Король и я». Дебора сыграла Анну Леоноуэнс, английскую вдову-учительницу, которую в 1860-х годах пригласили в Бангкок учить детей короля Сиама. Короля играл Юл Бриннер, лысый, босой, громогласный, и их сцены вдвоём искрили так, что зал не дышал.
Была одна трудность. Мюзикл есть мюзикл, там надо петь. А Дебора, по оценкам биографов, пела вполне прилично, но вытянуть длинные высокие ноты и сложные мелодии Роджерса не могла.
Петь за неё позвали Марни Никсон, сопрано, которая потом станет самым знаменитым «невидимым голосом» Голливуда. Позже Никсон будет петь за Натали Вуд в «Вестсайдской истории» и за Одри Хепбёрн в «Моей прекрасной леди». Но «Король и я» был одной из первых её больших работ такого рода.
Работали они вдвоём долго и очень тщательно. Марни Никсон вспоминала, что Дебора сама прекрасно понимала, что её надо дублировать, и не капризничала.
— Мы репетировали в репетиционном зале, где вся мебель была расставлена, как в декорации, и просто репетировали бок о бок, пока не получилось слияние, которое она могла одобрить, — рассказывала Никсон.
Никсон выучила каждое её движение и каждую особенность её английского произношения, чтобы в пении звучал не чужой голос, а будто бы голос самой Анны. А Дебора потом на площадке открывала рот точно под эту запись. Слова в начале песни «Getting to Know You», которые Анна произносит, а не поёт, остались за самой Деборой.
Студия хотела, чтобы никто ничего не узнал. С Марни Никсон взяли обязательство молчать, и она потом рассказывала, что ей прямо давали понять: проболтается, больше работы не будет.
А потом Дебора Керр сама взяла и рассказала об этом. В интервью известному газетному колумнисту Эрлу Уилсону она честно сказала, что песни за неё пела Марни Никсон.
По словам Никсон, она тогда сказала Деборе:
— Слушайте, люди не должны знать, что это я вас дублировала.
— Ну, я же не обязана знать, что это прописано в вашем контракте, — ответила Дебора.
«Вот такой благородной она была», — подвела итог Марни Никсон.
Через год, в фильме «Незабываемый роман» с Кэри Грантом, Никсон снова пела за Дебору. И на этот раз её имя всё-таки появилось в титрах, хоть и скромно: «сопрано-солистка».
За «Короля и я» Дебора получила «Золотой глобус». И третью номинацию на «Оскар». И снова не получила статуэтку.
Шесть раз мимо
Если сложить всё вместе, картина получается почти невероятная. Шесть раз Американская киноакадемия выдвигала Дебору Керр на «Оскар» за лучшую женскую роль:
«Эдвард, мой сын», 1949 год. «Отныне и во веки веков», 1953-й. «Король и я», 1956-й. «Бог знает, мистер Аллисон», 1957-й, где она снова играла монахиню, на этот раз на тихоокеанском острове вдвоём с Робертом Митчемом. «За отдельными столиками», 1958-й. И «Бродяги», 1960-й, где она сыграла жену австралийского погонщика овец.
Шесть номинаций в главной категории. Ни одной победы. В номинации «Лучшая женская роль» никто не набирал столько номинаций, так и не получив статуэтку, и это сделало её рекордсменкой в самом обидном смысле слова.
Она никогда не устраивала из этого драмы. Продолжала работать, выбирала роли всё смелее и однажды сказала, что отныне будет брать роли «настоящих женщин: они могут быть не самыми приятными, но это будут живые люди».
Овация
Двадцать первого марта 1994 года, на 66-й церемонии вручения «Оскара», в зале «Дороти Чендлер Павильон» в Лос-Анджелесе под музыку показали подборку фрагментов из её фильмов. Почти полвека на экране уложились в несколько минут.
Гленн Клоуз вышла на сцену, чтобы вручить ей почётный «Оскар». В формулировке Академии Дебору Керр назвали артисткой «безупречной грации и красоты», а о её карьере сказали, что она всегда означала «совершенство, дисциплину и элегантность».
Зал поднялся и долго не садился. Говорят, это была одна из самых долгих оваций за всю историю почётных наград Академии.
Дебора Керр, та самая девочка из Хеленсбурга, которая читала по радио детские сказки и переросла балетный класс, стояла на сцене, держала статуэтку и явно с трудом справлялась с голосом.
— Спасибо, спасибо, — сказала она. — Должны же быть ещё какие-то слова, кроме «спасибо», правда?
Странная получилась судьба. Для балета она оказалась слишком высокой. Первый режиссёр счёл её слишком соблазнительной. Голливуд годами держал её за слишком холодную. А сама она, по собственным словам, просто обожала «не быть собой» и всю жизнь с огромным удовольствием превращалась в других: в монахиню, в учительницу, в жену капитана, которая лежит в прибое на гавайском пляже.
Какую Дебору Керр вы помните лучше всего: строгую сестру Клодах, Анну, танцующую с королём, или Карен в волнах прибоя?
Фото: Allan Warren, CC BY-SA 3.0
