Весной 1885 года в съёмной квартире на Петербургской стороне лежал на столе ученический дневник с исправленными цифрами.
Исправляла не мать. Исправлял мальчик двенадцати лет, аккуратно, чернилами того же цвета, и делал это не первый месяц.
Он был учеником младшего отделения Санкт-Петербургской консерватории. Звали его Сергей Рахманинов.
Пять имений, которых не стало
Он родился 1 апреля 1873 года в усадьбе Семёново Старорусского уезда Новгородской губернии. Сам потом всю жизнь называл местом рождения Онег, другое родительское имение под Новгородом, куда семью перевезли, когда ему было года четыре, и где он помнил реку, липы и старый рояль в гостиной.
Отец, Василий Аркадьевич Рахманинов, отставной офицер из тамбовских дворян, играл на рояле легко и красиво, по слуху, без всякой школы. Дед, Аркадий Александрович, брал уроки у Джона Фильда и давал концерты. Музыкальность в роду была наследственная и совершенно бесполезная в хозяйстве.
Мать, Любовь Петровна, урождённая Бутакова, была дочерью генерал-майора Петра Ивановича Бутакова. В приданое за ней дали пять имений.
К 1882 году не осталось ни одного.
Их продали за долги. Отец брался за дела, дела не шли, деньги уходили, и последним ушёл Онег. Семья собрала вещи и уехала в Петербург, в квартиру, где комнат было ровно столько, сколько необходимо, и ни одной лишней.
Вскоре после переезда отец ушёл из семьи.
Дальше пошло хуже. От дифтерита умерла сестра Софья. Через два года, в 1885-м, не стало старшей, Елены, ей было восемнадцать, и врачи писали про злокачественное малокровие. Елена пела, у неё был большой низкий голос, её звали в Большой театр, и именно она приносила домой ноты Чайковского и ставила их младшему брату на пюпитр.
Оставалась бабушка, Софья Александровна Бутакова. Она забирала внука к себе, возила по новгородским церквям и ставила так, чтобы было слышно колокола. Он потом всю жизнь писал эти колокола, и в фортепианных пьесах, и в хорах, и в оркестре, и объяснял, что ничего специально не вспоминает, просто этот звук у него внутри.
Девять лет и место в консерватории
Первые уроки давала мать. Потом в дом пригласили Анну Дмитриевну Орнатскую, выпускницу Петербургской консерватории. Она послушала мальчика, посмотрела на его руки, послушала ещё раз и сказала матери, что этого ребёнка надо отдавать в консерваторию, а не в гимназию.
Платить было нечем. Орнатская выхлопотала мальчику место сама, через своих консерваторских знакомых.
Осенью 1882 года Сергея Рахманинова приняли на младшее отделение Санкт-Петербургской консерватории, в фортепианный класс Владимира Васильевича Демянского. Ему было девять лет. (Русские источники дают осень 1882-го, часть западных биографий сдвигает приём на год позже, к десяти годам; спорить тут не о чем, расхождение старое и на суть не влияет.)
Младшее отделение — это была не только музыка. Это были обычные школьные предметы, Закон Божий, арифметика, русский, языки, всё то, ради чего нормальные дети ходят в гимназию.
Вот туда он и перестал ходить.
Каток вместо арифметики
Механика была простая и до обидного детская. Мальчику давали деньги на конку и отпускали в консерваторию. До консерватории он не доезжал.
Зимой он уходил на каток. Катался он хорошо, до темноты, а к нужному часу возвращался домой, и дома никто ничего не спрашивал, потому что дома было не до того: умирали дети, кончались деньги, и матери хватало забот без ученического дневника.
Дневник, впрочем, был. Раз в неделю в него выставляли отметки, и отметки эти были плохие.
Он их исправлял.
Биографы описывают это почти одинаково и без умиления: ребёнок подчищал и переписывал баллы в табеле, приносил домой приличную картинку, а в консерватории на его месте пустело. По фортепиано дело ещё как-то держалось, играл он от природы так, что придираться было трудно. По общим предметам держаться было не на чем.
Это тянулось два с половиной учебных года. Осенью 1882-го поступил, весной 1885-го пришёл на экзамены.
И там всё кончилось.
Он провалил общеобразовательные предметы. Не один, а сразу несколько. Дневник больше ничего не объяснял, потому что в консерватории лежали свои ведомости, и в них стояло то, что стояло.
Любовь Петровна узнала обо всём разом: и что сын почти не учился, и что отметки он себе рисовал сам, и что из консерватории его, скорее всего, отчислят.
Она только что похоронила вторую дочь.
«Везите его в Москву»
Семейный совет собрали не для того, чтобы наказать мальчика. Наказывать было поздно и незачем: талант все видели, воли не было ни у кого.
Позвали Александра Ильича Зилоти, двоюродного брата Сергея. Зилоти был старше на десять лет, уже считался сильным пианистом, прошёл московскую школу и занимался у Ференца Листа.
Он послушал мальчика и сказал, что дело не в учителях и не в Петербурге.
Дело в том, что ребёнку нужен дом, где за него всё решено заранее. Где не спрашивают, хочет он сегодня заниматься или не хочет. Где нельзя уйти на каток, потому что физически некуда деться.
Такой дом Зилоти знал. Он сам в нём вырос.
— Везите его в Москву, — сказал он. — К Николаю Сергеевичу Звереву.
Кто такой был Зверев
Николай Сергеевич Зверев к тому времени считался в Москве человеком-учреждением.
Родился он в 1833 году в подмосковном имении, учился на физико-математическом факультете Московского университета, служил в Петербурге мелким чиновником по министерству государственных имуществ, младшим помощником бухгалтера-контролёра, и параллельно занимался фортепиано у Адольфа Гензельта. Карьеры чиновника не вышло. Карьера пианиста тоже не вышла: концертировать он не стал.
Зато вышло другое. С 1870 года Зверев преподавал в Московской консерватории и одновременно держал у себя дома музыкальный пансион.
Он брал только детей. Старших курсов не вёл принципиально: считал, что его дело — поставить руку, слух и характер, а дальше пусть передают другим профессорам. Через его младшее отделение прошли Александр Зилоти, Константин Игумнов, Фёдор Кенеман, Арсений Корещенко, у него занимался Александр Скрябин.
Самых способных он брал к себе в дом. Полностью на своё содержание.
Это стоит проговорить отдельно, потому что звучит невероятно даже сейчас. Мальчики жили у Зверева бесплатно. Он платил за их уроки в консерватории. Он платил учителям французского и немецкого, которые приходили на дом. Он одевал воспитанников, и гимназическую форму им шили у лучшего в Москве портного, потому что ученик Зверева не мог выглядеть бедно. Он возил их летом на дачу и в Крым. Он водил их в Большой и в Малый, на все премьеры, и на симфонические собрания.
Денег с родителей он не брал ни копейки.
Взамен было одно условие. Дисциплина.
Осень 1885-го, Москва
Двенадцатилетнего Сергея привезли в Москву осенью 1885 года. Три дня он прожил у тётки, Юлии Аркадьевны Зилоти, матери того самого Александра. Потом его отвели в дом на другом конце города и оставили там.
Одновременно его приняли на третий курс младшего отделения Московской консерватории, в класс профессора Зверева.
В квартире было тесно от музыки. Воспитанников тогда жило трое: Матвей Пресман, Леонид Максимов и новенький. Зверев звал их коротко, обрубая имена до двух букв: так ему было быстрее.
Спальня у троих была общая.
Рояль на троих был один.
Шесть утра
Расписание в этом доме не обсуждалось, потому что обсуждать в нём было нечего.
В шесть утра к роялю садился первый. Играл три часа. В девять его сменял второй, тоже на три часа. Потом третий. Кто во сколько — определял Зверев, и очередь двигалась, так что шесть утра доставалось каждому.
Пока один играл, двое других учили уроки, занимались языками, шли в консерваторию.
Шесть утра в Москве в декабре — это чёрное окно и холодный пол. Мальчик садился за инструмент в темноте, при лампе, и знал, что через три часа его сменят, а не через десять минут.
Если он играл вяло, сонно, спотыкаясь и думая о чём-то своём, дверь открывалась, и на пороге появлялся Зверев. В белье, непричёсанный, разбуженный фальшивой нотой из соседней комнаты.
Он не читал нотаций. Он мог отвесить подзатыльник. Мог согнать с табурета ногой.
Современному читателю тут положено ужаснуться, и он вправе. Но стоит держать в голове, что в этом же доме Зверев потом ночами сидел с заболевшим воспитанником, называл мальчиков своими детьми и платил за них всё до копейки, не беря с родителей ничего. В нём уживались деспот, чудак и человек редкой щедрости, и разнять это на отдельных людей не получается.
Вечером было другое.
Вечером троих одевали и вели в театр. Их учили танцевать. Им ставили ансамбли в восемь рук на двух роялях. По воскресеньям в доме собирались гости, и гости были такие, что список читается как оглавление истории русской музыки: Танеев, Аренский, Пабст, Кашкин, приезжал Сафонов, заходил Чайковский.
Мальчиков сажали играть перед ними.
Двенадцатилетний Рахманинов, который полгода назад катался на коньках вместо арифметики, теперь играл после воскресного обеда Петру Ильичу Чайковскому и ждал, что тот скажет.
Что сломалось и что встало на место
Перелом занял примерно год.
Человек, которого Зверев принял осенью 1885-го, был способным лентяем, вруном по мелочи и мастером исчезать. Человек, который вышел из этого дома через четыре года, до конца жизни работал как каторжный, приходил на репетиции первым и требовал от себя больше, чем от кого бы то ни было вокруг.
Между этими двумя людьми — общая спальня, один рояль на троих и шесть утра.
Результаты пошли быстро. В тринадцать лет его представили Чайковскому. Через два года после переезда, в пятнадцать, он получил стипендию имени Рубинштейна и окончил младшее отделение.
В 1888 году он перешёл на старшее отделение Московской консерватории, в фортепианный класс Александра Зилоти, того самого двоюродного брата. Контрапункт ему читал Сергей Танеев, свободное сочинение — Антон Аренский.
И вот тут началась беда.
Потому что Рахманинов начал сочинять.
Комната, которой не нашлось
Зверев растил пианистов. Сочинительство он считал делом, которое отнимает у пианиста руки и время, и относился к нему примерно как тренер относится к тому, что его спортсмен по вечерам пишет стихи.
А Рахманинову к шестнадцати годам сочинять было нужнее, чем дышать.
Сочинять в этом доме было негде. Комната с инструментом была одна, и она была расписана по часам между тремя воспитанниками, и в любой момент дня за стеной кто-то играл гаммы.
Осенью 1889 года он подошёл к Звереву и попросил отдельную комнату с роялем. Не квартиру, не денег, не свободы. Комнату, где можно закрыть дверь и писать.
Зверев вскочил.
Дальше в разных воспоминаниях детали расходятся, но сходятся в главном: старик закричал, вышел из себя и швырнул в сторону то, что попалось под руку.
Шестнадцатилетний Рахманинов ответил ему спокойно и, что хуже всего, по существу. Он сказал, что он уже не ребёнок и что таким тоном с ним разговаривать не надо.
После этого они не разговаривали месяц. Жили в одной квартире, садились за один стол, ходили по одному коридору и молчали.
Потом Зверев назначил встречу у родственников Сергея, Сатиных, и там сказал ровным голосом то, что уже решил: у них несходство характеров, под одной крышей им больше не жить.
Мальчик уехал ночью, сначала к однокласснику, потом окончательно к Сатиным, брату и сестре его матери, которые взяли его к себе без разговоров.
Ему было шестнадцать. Он остался без дома, без содержания и без учителя, который четыре года решал за него всё.
Зверев при этом не бросил его совсем: похлопотал, чтобы у мальчика было где жить, и продолжал следить за его успехами со стороны. Но в дом больше не пустил.
Ивановка
Сатины приняли его так, как принимают своего.
Летом 1890 года он впервые поехал с ними в Ивановку, имение под Тамбовом, степь, чернозём, пыльная дорога, аллея и дом с террасой. Ивановка стала местом, где он потом писал почти всё: там появились куски Первого фортепианного концерта, там он работал каждое лето до самого отъезда из России.
В том же доме жили сёстры Скалон, и в семнадцать лет он был влюблён в младшую, Веру, а письма годами писал её старшей сестре Наталье Скалон. На Наталье Сатиной, своей двоюродной сестре, он женится через двенадцать лет.
Учёба пошла резко в гору. В июле 1891 года он досрочно сдал выпускной экзамен по фортепиано, с отличием, на год раньше срока. Летом того же года в Ивановке он свалился с тяжёлой малярией.
А в январе 1892-го в Москве впервые сыграли его Элегическое трио.
Семнадцать дней
Весной 1892 года выпускникам по композиции дали экзаменационное задание: одноактная опера на сюжет пушкинских «Цыган». Либретто одно на всех, сроки общие.
Рахманинов написал «Алеко» за семнадцать дней.
Сдал партитуру, получил высший балл, и в мае «Алеко» поставили в Большом театре. На спектакле был Чайковский. Опера ему понравилась настолько, что он подошёл к девятнадцатилетнему автору и спросил, не возражает ли тот, если его собственную «Иоланту» поставят вместе с «Алеко» в один вечер. Рахманинов потом вспоминал, что чуть не ответил глупостью, потому что от такого вопроса, заданного таким человеком, у него отнялся язык.
29 мая 1892 года Сергей Рахманинов окончил Московскую консерваторию с Большой золотой медалью сразу по двум специальностям, как пианист и как композитор.
До него Большую золотую давали двоим: Танееву и Корещенко.
В дипломе стояло звание «свободный художник». Ему было девятнадцать лет, и семь лет назад он подчищал отметки в дневнике.
Золотые часы
В экзаменационной комиссии сидел Зверев.
Три года они почти не общались. Старик не признавал за сочинительством пользы, не прощал того разговора и, судя по всему, ждал, что мальчишка набьёт себе шишек и вернётся.
Мальчишка написал оперу, которую взял Большой театр.
Что было дальше, описывают одинаково все, кто об этом писал. Зверев поднялся, сам подошёл к нему при всех, обнял и поцеловал. Потом снял с себя золотые часы и отдал ему.
Своё лучшее, что было при нём в ту минуту.
Рахманинов не расставался с этими часами до конца жизни. В первые годы, когда денег не было вовсе, он их несколько раз закладывал в ломбард и потом выкупал обратно. Эти часы были с ним в Дрездене, куда он уезжал работать в 1906-м. Они уехали с ним из России в 1917-м и дальше были с ним в Нью-Йорке и в Калифорнии.
Зверев прожил после этого чуть больше года. Он умер 30 сентября 1893 года в Москве и похоронен в Даниловом монастыре. Ему было шестьдесят.
В том же 1893 году умер Чайковский.
Что он говорил об этом потом
Через много лет, уже мировой знаменитостью, Рахманинов говорил о Звереве коротко и без оговорок: лучшим, что в нём есть, он обязан ему.
Это можно прочитать как красивую формулу благодарности. Можно прочитать буквально, и тогда получится точнее.
Девятилетнего мальчика с абсолютным слухом приняли в лучшую консерваторию страны, и этого оказалось недостаточно. Талант у него никуда не девался и в те два с половиной года, что он катался на катке. Слух был на месте, руки были на месте, отметки он рисовал сам.
Не было только одного: человека, который поставит будильник на шесть утра и не станет спрашивать, хочется сегодня или не хочется.
Такого человека нашли в Москве, и он оказался вспыльчивым стариком с подзатыльниками, чёрной формой от лучшего портного и одним роялем на троих воспитанников.
Через четыре года из его дома вышел подросток, который умел работать.
Всё остальное случилось уже после этого: Второй концерт, прелюдия, от которой он потом бегал полжизни, «Вокализ», «Всенощная», сорок лет гастролей и два рояля в разных полушариях.
А часы он носил, пока они шли.
