В десять лет первый самолёт показался ей ржавой штукой из проволоки и дерева 😯 А свой она купила за деньги, которые заработала сама: Амелия Эрхарт

Девочка посмотрела на аэроплан и попросила отца вернуть её к карусели.

Дело было на ярмарке в Де-Мойне, штат Айова. Летающая машина стояла на поле, вокруг неё ходили люди, а её саму эта конструкция не впечатлила совсем.

Много лет спустя Эрхарт описала своё первое впечатление сухо и точно: «Штуковина из ржавой проволоки и дерева, ничего интересного».

Ей было около десяти лет. До того дня, когда она сама поднимет в воздух собственный самолёт, оставалось примерно четырнадцать.

Атчисон, Канзас

Амелия Мэри Эрхарт родилась 24 июля 1897 года в городе Атчисон, штат Канзас, в доме своего деда.

Дед, Альфред Гидеон Отис, был отставным судьёй и президентом Атчисонского сберегательного банка. Дом стоял над рекой Миссури, на обрыве, и был устроен так, как бывают устроены дома судей: с порядком, с правилами и с представлениями о том, как положено себя вести девочке.

Девочка вела себя иначе.

Она лазала по деревьям, стреляла крыс из духового ружья, каталась на санках лёжа головой вперёд и собирала червей, лягушек и жуков. Её сестру Мюриэл, младшую на два с половиной года, в семье звали Пидж.

В 1904 году, семи лет от роду, Амелия соорудила во дворе аттракцион.

Она видела на ярмарке американские горки и решила построить свои. Крышу сарая с инструментами приспособила под старт, из досок сколотила жёлоб, смазала его жиром. Вагонеткой служил деревянный ящик.

Первый спуск кончился ровно так, как должен был кончиться: разбитая губа, порванное платье, синяки.

Сестра прибежала к ней, ожидая слёз.

Амелия поднялась с земли и сказала фразу, которую в этой семье потом повторяли десятилетиями.

— Пидж, это совсем как летать! — сказала она.

Ей было семь. Настоящего самолёта она к тому времени ещё не видела ни разу, а увидев через три года, осталась к нему равнодушна.

Тетрадка с вырезками

Детство у Эрхартов кончилось рано и некрасиво.

Отец, Эдвин Стэнтон Эрхарт, работал в железнодорожной компании «Рок-Айленд», занимался претензиями и исками. Работа была приличная, семья жила как жили тогда служащие среднего достатка: в 1908 году в Де-Мойне, потом в Сент-Поле, потом в Спрингфилде.

Потом отец начал пить.

В 1914 году ему пришлось оставить службу. Дом продали, имущество разошлось с аукциона, и мать, Эми Отис Эрхарт, увезла девочек в Чикаго к друзьям.

Школы у Амелии за эти годы сменилось шесть.

Последней была чикагская школа Гайд-парк, которую она выбрала сама и выбрала по одной-единственной причине: там была лучшая лаборатория химии из всех, которые она обошла. Полугодие вышло тяжёлым, подруг не завелось, и в выпускном альбоме под её фотографией написали: «Э. Э. — девочка в коричневом, которая ходит одна».

Именно в те годы она завела тетрадку.

В тетрадку она вклеивала газетные вырезки. Не про актрис и не про светские свадьбы. Она собирала заметки о женщинах, которые работали там, где женщин не было: режиссёрами и продюсерами, юристами, инженерами-механиками, управляющими, рекламщиками.

Тетрадка была толстая. Пополнялась она годами.

Это, если разобраться, единственная деталь из её детства, которая объясняет всё остальное.

Торонто, госпиталь

Рождество 1917 года Амелия провела в Торонто, у сестры.

Шла война, и в Торонто с фронта возвращались раненые. Однажды на улице она увидела четверых солдат на костылях, идущих рядом, и после этого решила, что в школу не вернётся.

Она осталась в Торонто и записалась на курсы сестёр милосердия Красного Креста.

С февраля 1918 года Амелия Эрхарт работала санитаркой в военном госпитале Спадина.

Работа была не героическая и не романтическая. Она готовила еду для тех, кому полагалась особая диета, и разносила по палатам прописанные лекарства. Смены были длинные. Ей шёл двадцать первый год.

В том же госпитале лежали военные лётчики, и вот с ними она разговаривала охотно.

Лётчики рассказывали про машины, про то, как ведёт себя воздух над озером и почему одни садятся мягко, а другие нет. Девушка, которая в десять лет назвала аэроплан ржавой проволокой, слушала эти разговоры так внимательно, что сама потом не могла объяснить, в какой момент всё переменилось.

Переменилось окончательно на лётном празднике под Торонто.

Публику держали за ограждением, а она с подругой отошла в сторону, на пустое поле, чтобы лучше видеть. Лётчик, ветеран войны, заметил двух зрительниц на открытом месте и решил их попугать: развернулся и пошёл на них в пике.

Подруга отбежала. Амелия не сдвинулась с места.

Красная машина прошла над ней низко и ушла вверх.

Спустя годы Эрхарт описала этот момент так: «Тогда я этого не поняла, но, кажется, тот маленький красный самолёт что-то мне сказал, проносясь мимо».

В ноябре 1918 года она слегла: началась эпидемия испанки, и она заболела в госпитале, где работала. Пневмония, потом воспаление пазух. Выписали её только в декабре. Последствия остались надолго и потом мешали ей в полётах больше, чем кто-либо со стороны мог подумать.

Десять минут за десять долларов

Осенью 1919 года Эрхарт поступила в Колумбийский университет, на подготовительное медицинское отделение.

Через год она бросила.

Родители к тому времени снова сошлись и жили в Калифорнии, и мать написала дочери, что семье нужно, чтобы все были вместе. Амелия собралась и уехала в Лос-Анджелес.

28 декабря 1920 года отец повёл её на авиационный праздник в Лонг-Бич, на поле Догерти-Филд.

Там катали публику. Десять минут в воздухе стоили десять долларов, деньги по тем временам заметные: недельное жалованье конторской служащей.

Отец заплатил.

Пилота звали Фрэнк Хоукс, он был из тех, кто возил пассажиров за деньги и делал это по двадцать раз на дню. Машина поднялась над Лонг-Бич, сделала круг и села.

Всё, что было дальше в её жизни, поместилось в один короткий вывод, который она сделала в воздухе.

«Как только я поднялась на две-три сотни футов, я поняла, что должна летать», сказала Эрхарт потом.

Две-три сотни футов. Меньше ста метров. Круг над городом занял десять минут.

«Я хочу летать. Вы меня научите?»

3 января 1921 года, через шесть дней после того полёта, Амелия Эрхарт приехала на аэродром Киннер-Филд под Лос-Анджелесом.

Её снова привёз отец.

На поле работала женщина. Двадцатипятилетняя Мэри Анита Снук, которую все звали Нета, была фигурой заметной: первая женщина-авиатор в штате Айова, первая девушка, принятая в лётную школу Кёртисса, и первая женщина, которая управляла коммерческим аэродромом. Она чинила моторы, брала заказы на рекламные полёты и учила летать.

Эрхарт подошла к ней и обошлась двумя фразами.

— Я хочу летать, — сказала она. — Вы меня научите?

Снук согласилась.

Цена была такая: доллар за минуту в воздухе, и платить разрешалось облигациями военного займа, которые в те годы лежали у половины американских семей.

Учебной машиной служил «Кёртисс» JN-4, канадской сборки, который в лётных кругах звали «Канак». Эту машину Нета Снук собрала сама из обломков разбитого самолёта. Открытая кабина, две кабины одна за другой, переговариваться в воздухе невозможно, вместо связи хлопок по плечу.

Первый урок длился недолго. Потом был второй, третий, десятый.

Снук вспоминала, что ученица была упрямая и не слишком аккуратная. На одном из ранних взлётов Эрхарт не дотянула до эвкалиптов в конце поля, машина свалилась, и инструктор на секунду усомнилась, стоит ли вообще продолжать.

Продолжили. Дружба у них вышла на годы.

Тысяча долларов

Отец оплатил один полёт за десять долларов. Дальше нужно было платить самой.

На обучение требовалась примерно тысяча долларов. Для сравнения: новый автомобиль «Форд» модели Т стоил тогда около четырёхсот.

Эрхарт пошла работать.

Она снимала на заказ и сама печатала карточки. Водила грузовик. Служила стенографисткой в местной телефонной компании. Бралась за то, что подворачивалось, и брала подряд несколько работ сразу.

Мать добавила часть суммы. Сама Эми Отис Эрхарт потом говорила, что дала эти деньги вопреки собственному здравому смыслу.

Каждый заработанный доллар превращался в минуту в воздухе. Это не метафора, а бухгалтерия: доллар за минуту, так было договорено на Киннер-Филд.

Считать она умела с юности и считала всю жизнь.

Кожаное пальто

К лету двадцать первого на аэродроме её уже знали.

После первой самостоятельной посадки Эрхарт купила себе кожаное лётное пальто. Пальто было новое, и над ней стали посмеиваться: у настоящих пилотов кожа потёртая, в пятнах и с заломами, а тут магазинная вещь.

Она решила вопрос без разговоров.

Пальто она состарила сама: спала в нём и пачкала его самолётным маслом, пока оно не стало выглядеть как надо.

Волосы она остригла коротко, как стриглись тогда лётчицы.

Ни то ни другое не было позой. На аэродроме в те годы женщину рассматривали как гостью, и любая мелочь, по которой её можно было отличить от своих, работала против неё.

Что значило летать в двадцать первом году

Чтобы понять цену этих уроков, надо представить себе машину, на которой они проходили.

«Кёртисс» JN-4 разрабатывали как учебный самолёт ещё в середине десятых. Деревянный каркас, полотняная обшивка, расчалки из проволоки. Две открытые кабины одна за другой, ученик впереди, инструктор сзади. Мотор ревёт так, что разговаривать невозможно: команды передавались хлопком по плечу и жестами.

Ни радио, ни парашюта, ни огней, ни прогноза дальше сегодняшнего дня.

Приборов в кабине было столько, сколько помещалось на ладони. Высоту определяли на глаз, направление по компасу и по земле, посадочную полосу выбирали по траве и по ветру.

Машины падали регулярно, и падали не от лихости, а от мотора, от расчалки, от размокшего поля.

Именно поэтому учебный «Канак» Неты Снук был собран из обломков: разбитые самолёты в те годы не выбрасывали, их разбирали на части и собирали заново те, кто умел.

Женщина в такой кабине была редкостью не из-за предрассудков в чистом виде, а ещё и потому, что вход туда стоил дорого, а зарабатывать женщине было негде.

Кто такая была Нета Снук

Про инструктора стоит сказать отдельно, потому что без неё эта история не состоялась бы вовсе.

Мэри Анита Снук родилась 14 февраля 1896 года в Иллинойсе. К моменту встречи с Эрхарт ей было двадцать четыре года, и за спиной у неё уже стояло три «впервые»: первая женщина-авиатор в штате Айова, первая девушка, принятая в лётную школу Кёртисса в Виргинии, и первая женщина, управлявшая коммерческим аэродромом.

Она разбиралась в моторах руками, а не по книжке, и зарабатывала тем же, чем зарабатывали тогда все мелкие лётчики: катала пассажиров, возила рекламные полотнища, брала учеников.

По её собственным воспоминаниям, договор с новой ученицей был устный и простой: доллар за минуту, облигациями военного займа.

Первые пять часов Эрхарт оплатила. Следующие пятнадцать Снук отлетала с ней бесплатно, уже как с подругой.

Летали они вместе больше года.

В 1922 году Нета Снук вышла замуж, оставила авиацию и прожила ещё долгую жизнь: она умерла в 1991 году, в девяносто пять лет, пережив свою знаменитую ученицу на полвека с лишним.

Шестнадцать на всю планету

Женщин в небе к тому моменту было считанное число, и это не фигура речи.

Первой в мире лицензию пилота получила француженка Раймонда де Ларош, 8 марта 1910 года. Второй стала американка Гарриет Куимби, в августе 1911-го.

За следующие двенадцать лет таких документов у женщин набралось меньше двух десятков на весь мир.

Номер, который достанется Эрхарт, будет из этого же короткого списка. Но до него ей оставалось ещё два года и один самолёт.

Мать

Отдельного разговора стоит Эми Отис Эрхарт, женщина, о которой в этой истории обычно не вспоминают.

Она выросла в доме судьи, вышла замуж против воли отца, прожила годы переездов и распродаж, растила двух дочерей на чужих квартирах. Здравый смысл у неё был, и немалый.

И вот к этой женщине приходит старшая дочь и говорит, что ей нужны деньги на лётные уроки.

Не на курсы стенографисток. Не на приданое. На уроки полётов, в двадцать первом году, когда самолёты падали каждую неделю.

Эми Отис Эрхарт дала деньги.

Своё решение она потом описывала честно: дала вопреки собственному здравому смыслу. То есть понимала всё, взвесила всё, и всё равно дала.

Через три года дочь перевезёт её на жёлтом автомобиле через всю страну, с океана на океан, и это тоже будет решение не из разумных.

Первая самостоятельная

Отдельно взлететь и сесть одной Эрхарт позволили не сразу.

Первая самостоятельная посадка вышла неудачной: подломилась стойка шасси. В её собственной книге воспоминаний есть и снимок разбитой машины в капустном поле, и подпись о том, что случилось это в двадцать первом.

Никаких громких слов по этому поводу она не написала.

Разбитое чинили, счёт за ремонт платили, и на следующий день ученица приходила на поле снова.

Вот этой части биографии обычно не достаётся места в фильмах. В фильмах есть небо, кожаная куртка и восторг толпы. Куда девается ремонт стойки шасси и где брать на него деньги, кино рассказывать не любит.

А она в это время работала стенографисткой.

«Канарейка»

Летом 1921 года, примерно через полгода после первого урока, Эрхарт купила самолёт.

Машина была подержанная: «Киннер Эйрстер», маленький биплан с трёхцилиндровым мотором. Стоила она около двух тысяч долларов, то есть впятеро дороже нового автомобиля.

Деньги она собирала сама, работая на нескольких работах, и часть добавила мать.

Самолёт был выкрашен в ярко-жёлтый цвет.

За этот цвет Эрхарт назвала его «Канарейкой», и под этим именем машина вошла во все её биографии.

Нета Снук покупку не одобрила.

Инструктор считала, что мотор у «Эйрстера» слабый и капризный, что машина для новичка неудачная и что учиться надо на чём-то спокойнее. Она сказала это прямо.

Ученица купила самолёт всё равно.

Тут стоит остановиться и посмотреть на порядок событий, потому что именно он и есть вся история.

Девочка, которой в десять лет аэроплан показался ржавой проволокой, в двадцать три увидела его вблизи и поняла про себя главное. Дальше она четыре года подряд работала стенографисткой, шофёром и фотографом, чтобы покупать минуты в воздухе по доллару за штуку. И на двадцать четвёртом году жизни у неё появился собственный самолёт.

Не подарок. Не приданое. Не машина мужа.

Жёлтый подержанный биплан, купленный на заработанное.

Чего стоила тогда лицензия

Дальше пошли документы и рекорды, и оба слова тут надо объяснить.

15 декабря 1921 года Эрхарт сдала лётные испытания Национальной аэронавтической ассоциации США. Через два дня она впервые вышла на публику: участвовала в авиационном празднике в Пасадене.

22 октября 1922 года она подняла «Канарейку» на четырнадцать тысяч футов.

Это примерно четыре тысячи двести шестьдесят метров. Открытая кабина, никакого кислорода, мороз, и машина с тем самым капризным мотором, про который предупреждала Снук. Выше неё к тому дню не поднималась ни одна женщина в мире.

Рекорд продержался недолго, как держатся все ранние авиационные рекорды. Но имя в газетах появилось.

16 мая 1923 года Амелия Эрхарт получила международную лицензию пилота от Международной авиационной федерации.

Номер лицензии 6017.

И вот главная цифра во всей этой части: она стала шестнадцатой женщиной в мире, получившей такой документ.

Шестнадцатой. Не шестнадцатой в Америке, а шестнадцатой на всей планете, за двадцать лет с первого полёта братьев Райт.

Как она продала свой первый самолёт

Красивая часть на этом заканчивается, и начинается взрослая.

Семья Эрхартов к тому времени снова разваливалась. Отец не удержался, мать подала на развод. Деньги, вложенные в неудачное дело с гипсовым рудником, пропали.

В 1924 году Амелия продала «Канарейку» и второй свой «Киннер».

На вырученное она купила автомобиль. Жёлтый «Киссель» с открытым верхом, который прозвали «Жёлтой опасностью», и на нём перевезла мать с западного побережья на восточное, через всю страну, по дорогам, которые дорогами тогда назывались с натяжкой.

Несколько лет после этого она почти не летала.

Она жила в Медфорде под Бостоном, работала сначала учительницей, потом социальным работником в Денисон-хаусе, бостонском поселенческом доме, где занимались детьми иммигрантов. Английский язык, столовая, кружки, помощь семьям, которые только приехали.

Хорошая честная работа, к небу не имеющая никакого отношения.

Свой лётный стаж она при этом поддерживала как могла, вступила в авиационные общества, писала заметки в газету, вкладывала небольшие деньги в местный аэродром. Летать по-настоящему было не на чем: самолёт продан, денег нет.

Со стороны это выглядело как история, которая кончилась.

Телефонный звонок

В апреле 1928 года в Денисон-хаусе раздался телефонный звонок.

Эрхарт в тот момент работала. К телефону её позвали не сразу.

Звонил капитан Хилтон Рэйли, человек, занимавшийся организацией перелётов. Вопрос он задал сразу, без предисловий.

— Хотели бы вы стать первой женщиной, пересёкшей Атлантику? — спросил Рэйли.

Ей было тридцать. За плечами были госпиталь Спадина, брошенный медицинский факультет, грузовик, телефонная контора, проданная «Канарейка» и четыре года без настоящих полётов.

Она сказала да.

Почему позвонили именно ей

Предыстория звонка объясняет, зачем понадобились все эти годы работы.

Американка Эми Фиппс Гест, женщина очень состоятельная, купила трёхмоторный «Фоккер» и собиралась сама перелететь на нём Атлантику. Родные отговорили, затея им показалась слишком опасной. Отказываться от идеи Гест не захотела и поставила условие: место в самолёте должна занять другая американка, и подходящая.

Подбором занимался издатель Джордж Патнэм. Кандидаток смотрели и отсеивали.

Требовалось редкое сочетание: женщина с настоящей лётной лицензией, образованная, умеющая говорить с журналистами и способная выдержать то, что на неё обрушится после перелёта.

Лицензий у американок к двадцать восьмому году было мало. Тех, кто при этом преподавал, работал с детьми иммигрантов, писал заметки в газету и держался спокойно, ещё меньше.

Тетрадка с вырезками о женщинах-инженерах, заведённая когда-то школьницей в Чикаго, сработала ровно через пятнадцать лет и совсем не так, как та школьница рассчитывала.

Мешок картошки

17 июня 1928 года «Фоккер» по имени «Дружба» вылетел из бухты Трепасси на Ньюфаундленде и через двадцать часов с небольшим сел в валлийском Барри-Порте.

Амелия Эрхарт стала первой женщиной, пересёкшей Атлантику по воздуху.

Газеты вышли с её портретом на первых полосах. Встречали её толпой, звали на приёмы, предлагали контракты.

Сама она оценивала произошедшее иначе и говорила об этом прямо.

Машину вёл пилот Уилмер Стульц, за мотором смотрел механик Лу Гордон, а её задача была сидеть и не мешать. Погода стояла такая, что штурвал ей не доверили ни разу.

«Я была просто багажом. Как мешок картошки», сказала Эрхарт.

Фраза эта звучит скромно, но по сути она про другое. Женщина, которая четыре года покупала небо по доллару за минуту, отлично понимала разницу между тем, чтобы лететь, и тем, чтобы тебя везли.

Через четыре года она пересекла Атлантику одна, за штурвалом, и это был уже её собственный перелёт.

Что во всём этом главное

Про Амелию Эрхарт обычно рассказывают с середины: перелёты, рекорды, газетные полосы, толпа на аэродроме.

Начало интереснее.

В начале там девочка, которой показали первый в её жизни самолёт, и она пожала плечами и пошла обратно к карусели. Потом семья, которая развалилась. Потом шесть школ. Потом военный госпиталь, где она не летала, а разносила лекарства и готовила еду для тяжёлых больных.

Потом десять минут в воздухе за десять отцовских долларов.

А потом четыре года, в которых не было ни одного красивого кадра: стенография, руль грузовика, фотографические карточки на продажу, тетрадка с расчётами и доллар за минуту.

Она купила себе небо в рассрочку, по минуте.

И когда через семь лет ей позвонили и спросили, не хочет ли она перелететь океан, ей не нужно было ничего решать. Решение было принято ещё в двадцать первом, на поле Киннер-Филд, когда она подошла к женщине в замасленном комбинезоне и сказала, что хочет летать.

У этой истории есть одна деталь, которую легко пропустить.

Первый самолёт, увиденный в десять лет, ей не понравился. Она не влюбилась в небо с первого взгляда, не мечтала о нём с детства и не рвалась туда всю жизнь. Ржавая проволока и дерево, карусель интереснее.

Небо пришло к ней потом, буднично: сначала через рассказы раненых лётчиков в госпитальной палате, потом через десять минут над Лонг-Бич, купленные отцом за десять долларов.

А дальше всё решила не мечта, а расчёт и упрямство.

Тысяча долларов на уроки. Доллар за минуту. Две тысячи за подержанный жёлтый биплан с капризным мотором. Стенография, руль, фотокарточки, облигации военного займа, деньги матери, данные вопреки здравому смыслу.

Из этого и складывается фраза, ради которой всё это стоило рассказывать: небо у неё не было ничьим подарком. Она его заработала.