По вечерам в парикмахерской на Гётгатан, 97 было не протолкнуться. Стокгольмский Сёдермальм возвращался с работы, и мужчины шли бриться: конторщики, матросы, студенты, лавочники, мастеровые с верфи. Пахло горячими полотенцами, одеколоном и мылом. У окна на плите грелась вода, на полке в ряд лежали открытые бритвы, и хозяин работал не поднимая головы, потому что очередь не кончалась до самого закрытия.
В салоне была девочка в переднике, с помазком в руке.
Работа у неё называлась tvålflicka, мыльная девочка, и состояла ровно в одном. Пока мастер брил одного клиента, она усаживала следующего, обвязывала ему шею, взбивала в чашке густую жирную пену и намыливала щёки, подбородок, шею. Пену надо было не просто положить, а втереть, размягчить щетину, подготовить лицо. Потом вымыть чашку, разложить бритвы, вытереть за мастером и посадить следующего.
Сама она потом описывала эти вечера коротко. Биограф Барри Пэрис приводит её слова так: «Каждый день после обеда я шла на работу и намыливала лица. Пока хозяин брил клиента, я взбивала жирную мыльную пену на щетине у следующего».
Ей было четырнадцать лет. Звали её Грета Ловиса Густафссон.
Родилась она 18 сентября 1905 года в Стокгольме, на Сёдермальме, и выросла в доме номер 32 по Блекингегатан. Квартира была маленькая, холодная, без всяких удобств, и жили в ней впятером. Дом стоял в районе, который приличные шведы того времени называли городскими трущобами: тесные кварталы, дворы-колодцы, общие уборные, бельё на верёвках через весь двор.
Отца звали Карл Альфред Густафссон. В городских бумагах он значился рабочим по очистке: подметал улицы, вывозил нечистоты, брался за любую тяжёлую работу, какая была. Здоровье у него было неважное, заработок мелкий и нерегулярный, и семья с него не поднималась никогда.
Мать, Анна Ловиса, работала тоже. Чем именно, источники говорят по-разному: где-то её называют швеёй, где-то работницей фабрики, где-то подёнщицей, которая стирала и убирала в богатых домах. Сходятся все на одном: без её заработка трое детей не были бы одеты и накормлены.
Детей было трое. Старший Свен, родившийся в 1898-м, сестра Альва 1903 года и младшая Грета.
Была в её детстве одна страсть, про которую в семье знали все. Наверху, на Мосебакке, в десяти минутах ходьбы от дома, стоял Южный театр. Летними вечерами оттуда доносилась музыка, у служебного входа курили актёры, подъезжали и отъезжали люди в гриме и костюмах, и тихая девочка с Блекингегатан могла простоять там сколько угодно, лишь бы смотреть.
Дома она играла в то же самое. Собирала во дворе соседских детей, раздавала роли, командовала, кто куда выходит, и сама всё ставила. Позже к этому прибавились любительские спектакли с подругами. Актрисой она решила стать задолго до того, как узнала, сколько это стоит.
С отцом у младшей было отдельное, особенное. Он был человек мягкий, неразговорчивый, вечно усталый, и именно к нему она липла. Потом биографы напишут, что из всех потерь её жизни эта была первой и, возможно, главной.
Школа у неё была своя, районная: Katarina södra folkskola, народная школа на Сёдермальме. Шесть классов, тесные парты, чернильницы, вязаные кофты, дети из таких же квартир, как её собственная. Училась она хорошо, и учителя её выделяли.
Кончилось это в тринадцать. Не потому, что не тянула, а потому, что дальше учиться в такой семье было не на что: гимназия стоила денег, а денег не было. Она сама потом признавалась, что пробел в образовании давил на неё всю жизнь и что среди людей учёных ей всегда было не по себе.
В апреле 1920 года её конфирмовали. Воскресное утро, белое платье, завитые щипцами локоны, впервые в жизни причастие. По воспоминаниям, всю службу она беззвучно плакала. На фотографиях того года сложно узнать будущую Гарбо: полноватый подросток с круглым подбородком и опухшими веками.
Плакать было от чего. Отец к тому времени уже полгода не вставал.
Слёг он ещё зимой 1919-го, и дальше становилось только хуже. Чем именно он болел, биографы спорят до сих пор: в одних книгах называют хроническое воспаление почек, в других туберкулёз, в третьих последствия испанки, которая тогда выкосила пол-Европы. Сходится другое. Он больше не мог работать, лечиться было не на что, а в доме нужны были деньги.
Поэтому осенью 1919 года тринадцатилетняя девочка пошла в парикмахерскую.
Матери хотелось, чтобы она сидела дома и ходила за отцом, но семья не могла себе позволить сиделку без заработка. Сначала работа была случайная, потом стала полной. По книге Барри Пэриса, хозяев она успела сменить нескольких, а лучшее место было у Артура Экенгрена, самого большого салона в квартале. Жалованье там выходило семь крон в неделю, и примерно столько же набегало чаевыми.
Деньги она отдавала матери. Чаевые оставляла себе и тратила на шоколад.
Как она работала, вспоминали потом жена хозяина и её напарница. Салли Экенгрен рассказывала: «По вечерам в салоне всегда было полно. Некоторые клиенты звонили и записывались отдельно, а если Греты в тот день не было, находили повод перенести». Своё место она обклеивала театральными открытками, шутила с посетителями и, по словам хозяйки, наполняла салон смехом.
Помощница Марта Тёрнланд добавляла к этому важное: «Она всегда держала себя с достоинством и не позволяла мужчинам вольностей». Девочке было четырнадцать, вокруг были взрослые мужчины в креслах, и держать дистанцию приходилось самой.
Отец умер в начале июня 1920 года. По одной из версий, она пришла с работы и застала его в жару, отвезла в больницу, но было уже поздно. Похоронили его на Южном лесном кладбище, в простой могиле.
После похорон с ней творилось странное. Биографы пишут, что какое-то время она вскакивала по ночам и бежала на кладбище проверить, не похоронили ли отца живым. Ей было четырнадцать, и она осталась в доме, где теперь считали каждую крону.
Семи крон в неделю на это не хватало.
Летом 1920-го она стала искать место получше. У сестры Альвы были две подруги, работавшие продавщицами в PUB, универмаге Пауля У. Бергстрёма, лучшем и самом модном магазине Стокгольма. По их рекомендации 26 июля 1920 года Грету Густафссон взяли туда ученицей.
В анкете она приписала себе год: указала, что ей пятнадцать, хотя было четырнадцать. Фамилию написала через «в», Gustavsson, не так, как в метрике. Обе неточности так и остались в бумагах универмага.
PUB стоял на площади Хёторьет, в Норрмальме, на другой стороне города и словно в другой жизни. Большое здание из коричневого и белого камня, год постройки выбит на фронтоне, над входом часы, чтобы покупатели и служащие видели, насколько они опаздывают. Внутри лифты, зеркала, паркет, вежливые продавщицы в одинаковых платьях.
Начинала она с поручений: бегала по этажам, распаковывала коробки со шляпами. Потом её поставили за прилавок.
Место было в шляпном отделе на четвёртом этаже. Барри Пэрис называет и жалованье: 125 крон в месяц. После семи крон в неделю в парикмахерской это была другая планета. Из десяти продавщиц отдела она была самой младшей, а отделом женского платья заведовала Магда Хелльберг, женщина внимательная к людям.
Про новое место она написала подруге Эве Блумгрен, и письмо сохранилось: «Я получила место у Пауля Бергстрёма… Представляешь, я — продавщица! Но ты не думай, я из-за этого не бросила мысли о сцене. Ни капли, я рвусь туда так же, как раньше».
Шляпы ей неожиданно понравились. Позже она объясняла это так: «Мне правда было интересно продавать шляпы. Это походило на игру. Мне будто и не приходилось думать, как обходиться с капризами каждой покупательницы… Как я восхищалась актрисами среди моих покупательниц и как им завидовала!»
Актрисы туда заходили постоянно. Шляпа в двадцатые была вещью обязательной, а PUB был магазином, куда ездили за модным. Девочка с Сёдермальма подавала им коробки, подносила зеркало, смотрела, как они поворачивают голову, и запоминала.
За два года там её нельзя было узнать. Сослуживцы отмечали, что она сбросила детскую полноту, стала одеваться как взрослая, переменила манеру говорить и держаться. Дома с ней тоже стали обращаться как со взрослой: она приносила в семью жалованье.
Сослуживцы в один голос говорили, что она без конца толковала про театр и кино. В универмаге был свой драматический кружок для служащих, туда её звали, и она не пошла. Годы спустя она объяснила отказ одной фразой: «Это был не настоящий театр, это была игра». В шестнадцать лет она уже отличала одно от другого.
Весной 1921 года случилось то, с чего всё пошло.
Бергстрём выпускал каталог для заказов по почте, и для весеннего выпуска понадобилась девушка, которая покажет шляпы. Магду Хелльберг попросили кого-нибудь посоветовать, и она, не задумываясь, назвала свою младшую продавщицу: та всегда аккуратная, опрятная, и лицо хорошее.
Ответ ученицы Хелльберг запомнила дословно: «Ах, как я рада!» Потом она говорила, что это была самая длинная фраза, какую она от неё слышала за раз.
Каталог вышел, и в нём была она: несколько разворотов, несколько шляп, несколько поворотов головы. Снимали и в студии, и на улице. После каталога ей стали давать подрабатывать манекенщицей на показах в самом универмаге, а там уже и кино.
В универмаге собственную рекламу снимали на плёнку, и такие ролики крутили в обычных кинотеатрах перед сеансами. Ставил их Рагнар Ринг, которого все звали Лассе: бывший актёр, теперь режиссёр коротких рекламных лент. Заметив девушку из каталога, он предложил ей маленькую роль за десять крон в день.
Кусок, в котором она снялась, назывался «Från topp till tå», с головы до пят, а по-английски его потом переводили как «Как не надо одеваться». Девушки в нём выходили в нарочито нелепых нарядах, и вся мораль сводилась к тому, что одеваться следует у Бергстрёма. Общий фильм был длиннее и назывался в разных источниках то «Herrskapet Stockholm ute på inköp», то «Herr och fru Stockholm ute på inköp»: господа Стокгольм отправились за покупками.
На стокгольмских экранах его показали 12 декабря 1920 года. Сюжет был простой: у семьи сгорел дом, и продавцы универмага одевают погорельцев заново, с головы до пят. Пятнадцатилетняя продавщица играла старшую дочь. Это и была её первая съёмка в жизни.
Дальше пошло по накатанной. В 1921-м Ринг позвал её в рекламную ленту стокгольмского потребительского общества, картину длиной почти в полчаса, где девушки пьют чай на крыше отеля и устраивают пикник в парке. В 1922-м её сняли в короткометражке про шведскую промышленность, где она показывает указкой на карте город Мальмё.
Успела она и постоять в массовке в двух больших картинах, куда её с сестрой Альвой брали статистками. Обе те ленты не сохранились, их считают утраченными, и что там делала будущая Гарбо, теперь не узнает никто.
А потом Лассе Ринг предложил ей настоящую роль в настоящем фильме.
И тут выяснилось, кто в её жизни хозяин. Отдел кадров универмага отпускать продавщицу на съёмки отказался наотрез. Начальство прямо сказало режиссёру, чтобы тот перестал забивать девушке голову ерундой про кино. Роль ушла к другой.
Летом 1922 года в её жизни появился человек по фамилии Петшлер.
Эрик А. Петшлер был режиссёр не из первых, снимал комедии и сам в них играл. По одной из версий, он сначала увидел её на улице у витрины обувного, а потом узнал за прилавком в PUB. Она уже слышала, что он собирает актёров, и очень хотела попасть. Он устроил ей короткую пробу и роль дал.
Съёмки занимали две недели. Она пошла просить отпуск, и ей отказали. Петшлер отправился к начальству универмага объясняться сам, и ему отказали тоже.
Дальше выбор был простой и очень взрослый. С одной стороны место в лучшем магазине Стокгольма, жалованье, которым кормится семья, и понятное будущее старшей продавщицы. С другой две недели съёмок в комедии про бродягу, после которых можно остаться вообще ни с чем.
22 июля 1922 года у неё был последний рабочий день в универмаге. В графе, где полагалось указать причину ухода, она написала, что уходит сниматься в кино.
Ей было шестнадцать лет, и она проработала в PUB почти ровно два года.
Фильм назывался «Luffar-Petter», по-русски «Бродяга Петтер». Ставил и играл главную роль сам Петшлер. Ей досталась роль одной из дочерей майора, с купальными сценами и беготнёй, и в титрах она значилась как Грета Густафссон. Премьера прошла 26 декабря 1922 года.
Героиню её звали Грета Нурдберг, и делать в кадре ей было велено немного: смеяться, бегать по берегу в купальном костюме и попадаться на глаза главному герою. Съёмки заняли обещанные две недели, летом, на воде и на солнце, в компании, где все были старше и опытнее.
Картина была пустяковая, и рецензенты ничего особенного в ней не увидели. Но она сделала главное: дала ей повод считать себя человеком, который снимался.
Тот же Петшлер посоветовал ей идти пробоваться в школу при Королевском драматическом театре. Драматен был вершиной всего шведского театра, а его ученическая школа брала по конкурсу, и учились там за казённый счёт, при школе был свой стипендиальный фонд. Для дочери рабочего с Сёдермальма это был единственный существующий способ стать актрисой.
К экзамену её готовили всерьёз. Бывший руководитель школы Франс Энвалль попросил свою дочь Сигне, актрису Драматена, позаниматься с девушкой. Готовили три отрывка, и один из них, сцена из повести Сельмы Лагерлёф «Dunungen», лёг на неё особенно хорошо.
Экзамен был в августе 1922 года. Её приняли.
Первый урок пришёлся на 18 сентября 1922 года, ровно в день её семнадцатилетия. Меньше чем за три года она прошла путь от помазка в парикмахерской до аудитории Королевского драматического театра.
Учили там по-настоящему. Сильнее всех на неё подействовал старый Нильс Персонне, знаток стилизованного театра и французской школы. Не меньше давало другое: ученикам разрешали смотреть репетиции с третьего яруса, и оттуда она часами глядела, как работают Хильда Боргстрём и Тора Тейе. За два с половиной года она сыграла в школе одиннадцать ролей.
Весной 1923 года она играла в немецкой комедии «Sköldpaddskammen», и за кулисы пришла записка. Её хотел видеть Мориц Стиллер.
Стиллер был в шведском кино фигурой первой величины: режиссёр с именем, характером и репутацией человека, который делает звёзд. Он готовил экранизацию «Саги о Йёсте Берлинге» Сельмы Лагерлёф, книги, за которую её автор получила Нобелевскую премию, и ему нужны были две молодые актрисы на роли Элисабет и Эббы Дона.
Искать он не стал, а просто позвонил Густафу Муландеру, который тогда руководил ученической школой Драматена, и попросил порекомендовать. Муландер назвал двух своих учениц: Грету Густафссон и Мону Мортенсон. В итоге обе и получили роли.
Сама встреча вышла обидной. Стиллер оглядел её, задал два-три вопроса и попросил номер телефона, только и всего. Она вышла в полной уверенности, что провалилась.
А дальше произошло то, что потом пересказывают во всех книжках о ней. Когда девушка ушла, Стиллер повернулся к своему помощнику и сказал: «В этой девушке есть что-то особенное. Я должен понять, что именно».
Через несколько дней её вызвали на пробу в студию в Росунде. Проба была короткая, и она осталась ею недовольна.
23 июля 1923 года шведская кинокомпания подписала с ней договор на роль: три тысячи крон и оплата поездок. Столько она в универмаге не заработала бы и за два года.
Оставалась фамилия.
Густафссон на афише Стиллера не устраивал. Фамилия была самая обыкновенная, шведских Густафссонов пол-Стокгольма, а он делал не актрису, а явление, которое повезёт за границу. Нужно было имя короткое, звучное и понятное на любом языке.
Откуда взялось слово «Гарбо», спорят до сих пор, и честнее всего сказать, что точного ответа нет. По одной версии, имя подсказал сценарист Артур Нурден, работавший со Стиллером: он предложил венгерское Габор, от которого и осталось Гарбо. По другой, записанной в летописи Драматена, идея принадлежала её однокурснице Мими Полак. Есть и третья, самая красивая и самая недоказуемая: испанское слово garbo, означающее изящество и стать.
Сама она не объясняла этого никогда. За всю долгую жизнь Гарбо не рассказала, откуда взялась её фамилия, и это вполне в её духе.
Бумагу о перемене фамилии подписала мать, 9 ноября 1923 года. Матери пришлось подписывать потому, что дочери было восемнадцать и совершеннолетия она ещё не достигла. Так Анна Ловиса Густафссон, женщина, стиравшая и шившая на чужих людей, своей рукой отменила фамилию, под которой её дочь родилась.
От ухода из шляпного отдела до этой подписи прошло меньше полутора лет.
Премьера «Саги о Йёсте Берлинге» состоялась 10 марта 1924 года. На афишах фамилии Густафссон не было. Там стояло другое имя, которого до этого не существовало ни у кого на свете.
Дальше всё пошло быстро. Картину заметили в Германии, Стиллер повёз свою ученицу в Берлин, оттуда обоих позвали в Голливуд, и в 1925 году они уплыли в Америку. Школу Драматена пришлось бросить, не доучившись: за разрыв ученического договора 8 апреля 1925 года она внесла восемьсот крон неустойки, и деньги эти ушли в стипендиальный фонд той самой школы.
А вот сестра Альва, та самая, чьи подруги привели её в универмаг и с которой они вместе стояли в массовке, славы младшей сестры не увидела. Альва умерла в 1926 году, в двадцать два года, от рака лимфатической системы. Мать пережила её на восемнадцать лет.
А парикмахерская на Гётгатан, 97 работала ещё долго. Сегодня в том помещении магазин одежды, и ничто там не напоминает о плите с горячей водой, о ряде открытых бритв на полке и о девочке с помазком, которая по вечерам намыливала клиентам щёки и оставляла себе чаевые на шоколад.
Между той девочкой и именем на афише лежит ровно четыре года.
Интересно, о чём думала мать, подписывая ту бумагу в ноябре 1923-го: что дочь наконец выбилась в люди или что дочери у неё, считай, больше нет?
