Самые ранние театральные впечатления Маши Ермоловой пришлись на возраст, когда другие дети ещё не помнят себя. Ей было три года. Она сидела на коленях у отца в суфлёрской будке Малого театра, под самым краем сцены, и смотрела вверх, на огни.
Через полвека она описала это сама: «Помню, когда мне было ещё три года от роду, я сидела в суфлёрской будке на коленях своего отца и с жадностью смотрела, что делается на сцене. Как сейчас вижу красивого человека в разорванном плаще, перелезающего через железную решётку, — это был „испанский дворянин“ — И. В. Самарин».
Пьесу она потом забыла. Слова тоже. А вот как он был прекрасен и благороден, как кого-то спасал и как избавился от всех бед, помнила до старости.
Ещё одна картина из того же раннего детства: женщина в белом платье, с распущенными волосами, вдруг поднимается на сцене из гроба. Это была актриса Надежда Медведева в роли Серафимы Лафайль. «Не поддаётся описанию, как это было прекрасно, — вспоминала Ермолова. — Я долго бредила этой женщиной».
Пройдёт больше десяти лет, и оба этих человека решат её судьбу. Красавец в разорванном плаще скажет её отцу, что актрисы из девочки не выйдет. А женщина в белом пришлёт ей роль.
Семья, которая жила театром
Ермоловы служили при московских театрах из поколения в поколение. Дед, Алексей Семёнович, был крепостным скрипачом у князей Волконских. Получив вольную, он поступил в Малый театр помощником гардеробмейстера. Детей у него было шестеро, четыре сына и две дочери, и все они так или иначе попали в театр. Кто танцевал в кордебалете, кто играл маленькие роли, кто преподавал танцы.
Третьим сыном был Николай Алексеевич, отец Марии. Из братьев он считался самым даровитым: хорошо рисовал, писал стихи и прозу, сочинял водевили, которые шли на сцене. Но за кусок хлеба пришлось взять первое место, какое предложили. Место оказалось суфлёрским. На нём он и прослужил до конца жизни.
Работу свою он знал как мало кто. Сама Мария Николаевна рассказывала случай, который слышала от отца. Однажды он суфлировал пьесу в стихах, а исполнитель главной роли знал текст плохо. В одном месте актёр забыл слова и стал подавать отчаянные знаки вниз, в будку. Николай Алексеевич заглянул в тетрадь и увидел, что как раз здесь часть страницы вырвана и восьми строк нет. Он сочинил их тут же, из головы, и подал. Спектакль спасли, и никто в зале ничего не заметил.
Актёры его уважали и звали в свою компанию. А дома суфлёр был человеком тяжёлым. Больной, раздражительный, вечно в нужде, он держал семью в строгости, и перед его вспышками гнева трепетали все, начиная с кроткой жены, Александры Ильиничны.
Подвал у церкви Спаса
Жили Ермоловы бедно. Около восемнадцати лет семья снимала жильё в домике просвирни у церкви Спаса на Песках, в Каретном ряду. Нижний этаж был каменный, и окна в нём приходились вровень с землёй. Перед ними выкопали канавку, иначе их заливало бы дождём.
Об этом подвале оставила записки младшая сестра Марии, Анна. Две комнатки и кухня обходились в семь рублей в месяц. Третью комнату сдавали за четыре рубля какой-то немке, госпоже Мур. Отец получал за свою работу тридцать-сорок рублей в месяц. Денег едва хватало на еду.
Анна записала и такой случай. Кошка стащила кусок говядины, оставленный отцу на ужин, и выпрыгнула в окно. Девочка кинулась за ней и поймала воровку у самого поповского палисадника. Мясо было в пыли, но целое. Его отмыли в кипятке и положили на место. Отец так ничего и не узнал, а ужин у него был. Об этом вспоминали как о счастливом избавлении: страшно было подумать, что случилось бы, останься он голодным.
Рядом с церковью лежал небольшой огороженный пустырь, бывшее кладбище. Там ещё сохранились старые надгробные плиты, всё заросло травой, и местные ребятишки звали это место «травкой». Весной «травка» желтела одуванчиками, из них плели венки и царские короны. Надгробия служили то скамьёй, то каретой, то королевским троном. А в сумерках кто-нибудь из детей, сидя на могильном камне, вдруг шептал: «А что, если покойник?» И вся стая с визгом неслась по домам.
Для Маши «травка» была сценой. Могильная плита на ней изображала тот самый гроб, из которого вставала Медведева.
Пьесы вместо сказок
Книг в доме почти не было. Отец не мог их покупать и по воскресеньям ходил к Сухаревой башне, где старьёвщики торговали всем на свете, и брал там за гроши старые книги. Так в семье появились Пушкин и Лермонтов. Но главной литературой у суфлёра оставались пьесы.
Мать читала их дочери вслух, от Полевого и Коцебу до Шекспира.
«Когда мы оставались вдвоём с матерью, она читала мне все те пьесы, что были у отца, — писала потом Ермолова. — Я никогда не забуду, с каким увлечением мы обе, обливаясь слезами, перечитывали пьесу „Матрос“».
«Матрос» был одной из лучших ролей Михаила Щепкина. Великого старика Маша успела увидеть на сцене: он умер, когда ей было десять.
Отец, возвращаясь из театра, рассказывал о «великом Щепкине» и «великом Садовском». От него девочка рано услышала слова «великий артист». И, по её собственным словам, с четырёх лет жила уверенностью, что будет великой артисткой. Не просто артисткой, а именно великой.
Играла она, конечно, в театр. Надевала длинную материнскую юбку или бабушкину кофту, ставила стулья вверх ногами, чтобы получилась сцена, бросалась на колени и кого-то о чём-то умоляла. Такие игры дома не запрещали. Водевилей она не любила. Любила драмы, и «самые чувствительные».
Девочка, которую метили «к воде»
Девяти лет, в 1862 году, Машу отдали в Московское театральное училище, в балетный класс, и жила она там же, при школе. Для дочери небогатого театрального служащего это была обычная дорога: несколько лет у станка, а потом, если повезёт, место в кордебалете.
Ей не повезло. Ученица оказалась неуклюжей, угловатой, к танцу у неё не было никаких данных. Балетные упражнения, с которых начиналась школьная жизнь, она возненавидела почти с первого дня. Педагоги быстро поставили на ней крест. Будущность её виделась в кордебалете «у воды». Так за кулисами называли самый последний ряд, куда ставили самых никудышных танцовщиц.
Зато у балетного класса было одно преимущество. Учениц постоянно выпускали в массовых сценах: в балетах, в операх, в драматических спектаклях. Маша почти каждый вечер стояла на сцене среди толпы и видела вблизи игру лучших актёров Москвы.
А в свободное время она переписывала и заучивала наизусть роли из драм и мелодрам. Ученицы по вечерам устраивали в училище свои спектакли, и тут неуклюжая балетница вдруг преображалась. Однажды, взяв у няньки чёрный платок вместо королевской мантии, она декламировала перед подругами «Марию Стюарт» Шиллера. Девочки слушали затаив дыхание.
Одна из этих подруг, Семёнова, запомнила те вечера. Через несколько лет её слова изменят всё.
Биограф Ермоловой Сергей Дурылин приводит ещё один случай. Ценой неимоверных усилий девочка выпросила, чтобы на училищной «пробе» ей дали сыграть Марину Мнишек в сцене у фонтана из «Бориса Годунова». И неуклюжий подросток на глазах у всех вдруг превратился во властную красавицу, в гордую повелительницу.
Только видели это одни ученицы. Начальство продолжало видеть неловкую балетную девочку.
Фаншетта
Отец давно понимал, о чём мечтает дочь. И в 1866 году, когда Маше было лет тринадцать, он решился её выдвинуть. На его бенефисе давали водевиль Дмитрия Ленского «Жених нарасхват», и роль разбитной девчонки-кокетки Фаншетты отец отдал дочери.
Вышло неудачно. Весёлые водевильные куплеты были совсем не её, кокетничать она не умела, хохотушкой не была. Публика приняла дебютантку равнодушно. Ни она, ни отец тогда ещё не понимали, что её дарование трагическое и в водевиле ему просто негде развернуться.
Николай Алексеевич не отступил. Собравшись с духом, он повёл дочь к тому самому человеку, которого она когда-то видела из будки в разорванном плаще. Иван Васильевич Самарин был одним из первых актёров Малого театра и уважаемым педагогом, а с суфлёром Ермоловым был давно знаком. Отец попросил его позаниматься с девочкой.
Самарин согласился без всякой охоты. Перед ним стояла некрасивая, угловатая ученица с грубоватым низким голосом. Он прослушал её, дал три или четыре урока и отправил домой.
Отцу он сказал прямо: актрисы из неё не выйдет никогда. Её будущее — плясать «у воды».
Для Николая Алексеевича это был тяжёлый удар. Человек, которого он считал другом и который знал толк в театре, вынес приговор, и обжаловать его было некому.
А дочь, как потом писала её близкая подруга Татьяна Щепкина-Куперник, приговор не смутил. Уверенность, что она будет «великой артисткой», жила в ней и тогда, когда сценой ей служила «травка» у церкви, и тогда, когда она подростком декламировала Шиллера в нянькином платке, и даже после слов Самарина.
Бенефис, оставшийся без героини
Зимой 1869–1870 года Надежда Михайловна Медведева готовилась к своему бенефису. Это была одна из ведущих актрис Малого театра, та самая женщина в белом, которая когда-то вставала из гроба на глазах у трёхлетней Маши.
Для бенефиса Медведева выбрала драму Лессинга «Эмилия Галотти». Себе она оставила роль графини Орсини. Заглавную роль, юную Эмилию, должна была играть Гликерия Федотова, восходящая звезда театра, старше Ермоловой на семь лет.
И тут Федотова заболела.
Бенефис для актрисы того времени был не просто праздником. Это был её личный вечер и её доход: сбор шёл в пользу бенефицианта. Отменять спектакль Медведева не хотела. Героиню надо было найти срочно.
Тогда ей и подсказали имя. Посоветовала подруга Маши по училищу, та самая Семёнова: в балетном классе есть девочка, которая играет драму так, что все замирают. Дочь суфлёра Ермолова.
Шестнадцатилетняя балетная ученица, которую считали неловкой и неспособной. Девочка, которой Самарин предсказал место «у воды». Медведева рискнула и прислала ей роль Эмилии.
Новость ошеломила всю семью Ермоловых. Больше всех встревожился отец. Он тяжело переживал прежние неудачи дочери и теперь советовал ей отказаться. Провал на чужом бенефисе, на виду у всего театра, был бы унижением на годы вперёд. Он уже представлял себе злорадство сослуживцев, мелких актёров и классных дам балетной школы. К тому же роль доставалась девочке вопреки желанию начальства, только благодаря настойчивости бенефициантки, и неудачу начальство бы запомнило.
Маша отца не послушала. От роли она не отказалась.
«Слава богу, слава богу»
В пьесе Лессинга Эмилия впервые появляется на сцене бегом. Она спасается от принца, который преследует её, и первые её слова: «Слава богу, слава богу, теперь я в безопасности!»
С этих слов всё и началось ещё на репетиции. Много лет спустя Медведева рассказывала, как это было.
«Когда она выбежала из-за кулис на маленькую сценку и своим низким, грудным голосом, в котором чувствовались слёзы волнения, проговорила лишь первые слова: „Слава богу! Слава богу!“ — мурашки забегали у меня по спине, — вспоминала Медведева. — Я вся вздрогнула. Тут было что-то особенное, сразу сказался громадный сценический темперамент».
Она не стала делать вид, что перед ней готовая актриса. Многое, по её словам, было очень плохо: и понято не совсем верно, и некрасиво, особенно жесты. Руки совсем не слушались.
«Но было главное — талант, сила, — продолжала Медведева. — И я сразу поняла, что судьба направила меня в верную сторону и столкнула с настоящей актрисой».
Тот самый низкий голос, за который Самарин когда-то записал девочку в неспособные, оказался её главным оружием.
30 января 1870 года
Спектакль назначили на 30 января 1870 года. Марии было шестнадцать с половиной.
Её чувства в тот вечер известны в подробностях: она сама записала их в дневник.
«Прежде этого я часто воображала себя, как я в первый раз выйду без робости на сцену и как с триумфом кончу свою роль, — писала она. — Когда же это сделалось действительностью, вся уверенность меня оставила. „Боже! — думала я. — Я не перенесу, если меня не вызовут ни разу! Если я провалюсь!“ Перед выходом я молилась, робела и плакала».
Перед её выходом на сцене был Самарин. Тот самый. Он играл в этом спектакле, и его реплики шли прямо перед появлением Эмилии.
«Я слышу: Самарин кончает последние слова… вот уж он уходит… ещё несколько слов… и я на сцене», — записала она.
Зал встретил её аплодисментами, и они на секунду её остановили. Публики она не видела, только какое-то пёстрое пятно. А потом, по её словам, вдруг почувствовала, что она уже не робкая девочка, а актриса.
После первой сцены за кулисами её догнали громкие аплодисменты и вызовы. Она вышла раскланяться, дрожа, но уже не от страха, а от счастья. А убежав обратно за кулисы, разрыдалась. Её поздравляли и целовали.
К последнему акту напряжение дошло до предела. По сюжету отец убивает Эмилию, чтобы спасти её от позора, и героиня умирает у него на руках. Шестнадцатилетняя Ермолова играла на нервах, и когда спектакль закончился, её всё ещё била дрожь.
Зал вызывал её двенадцать раз.
Ночью, уже дома, она сделала в дневнике запись, которая заканчивалась двумя словами: «Я актриса!»
«Молитва моя была услышана, заветная мечта исполнилась», — написала она в ту ночь.
Снова Машеньки
Можно было бы подумать, что после двенадцати вызовов перед дочерью суфлёра открылись все двери. Так не вышло.
Учёбу ей пришлось заканчивать: в труппу Малого театра Ермолову зачислили только в 1871 году, после выпускного экзамена. Роли ей давали и до этого, но трагических среди них почти не было. Потом тоже.
Следующие несколько лет её выпускали в лёгких комедиях и водевилях. Машенька в «Рабстве мужей», Луиза в «Ветерке», Лидочка в «Свадьбе Кречинского», Марианна в «Тартюфе», Бьянка в «Укрощении строптивой». Легкомысленные барышни и простушки, роли, где её низкому трагическому голосу и тяжёлому темпераменту некуда было деться. Изредка, раз в сезон, доставалось что-нибудь стоящее: в 1870 году, например, Марфа в «Царской невесте» Мея.
Биографы потом назовут эти годы временем ожидания. Ей было восемнадцать, девятнадцать, двадцать, и всё это время главные роли играли другие.
Девочка из подвала у церкви Спаса умела ждать. Этому её научило детство. Щепкина-Куперник записала её рассказ о том, как трёх-четырёхлетней она ходила с матерью через всю Москву пешком в гости к крёстному, потому что на извозчика денег не было. Мать несла на руках младшую сестру, а Маша как «большая» должна была поспевать сама. Когда маленькие ноги уставали, она только тихо плакала. Жаловаться было бесполезно, и она рано это поняла.
Вторая болезнь Федотовой
Случай пришёл снова, и снова в том же облике. В 1873 году заболела Гликерия Федотова, а в репертуаре стояла «Гроза» Островского. Роль Катерины, одну из главных ролей русской сцены, отдали Ермоловой.
Работа над этой ролью растянулась у неё на несколько лет. Её Катерина поднималась над купеческим бытом, жила в своём мире любви и мечтаний. Это была женщина огромной внутренней силы, и зритель верил ей с первого выхода.
Катерину играла и Федотова, когда выздоровела. Так в Малом театре началось соперничество двух актрис, а вернее их поклонников. Считали, кого вызовут больше. Рекорд, по свидетельствам современников, поставила Ермолова: однажды после «Грозы» её вызывали семнадцать раз.
Через три года, 8 марта 1876 года, она сыграла в свой бенефис Лауренсию в «Овечьем источнике» Лопе де Веги. Пьесу ей посоветовал знаток испанского театра Сергей Юрьев. Монолог Лауренсии, бледной, с распущенными волосами, дрожащей от стыда и гнева, зрители вспоминали потом десятилетиями. Историк литературы Николай Стороженко писал, что в тот вечер словно электрическая цепь соединила сердце артистки с сердцами тысячи зрителей.
Ей было двадцать два года.
Что было потом
29 января 1884 года на сцене Малого театра впервые сыграли «Орлеанскую деву» Шиллера. Постановку старой пьесы и дирекция, и актёры считали странной фантазией актрисы и предрекали неуспех. Декорации были сборные, вместо костюмов достали какие-то лохмотья из гардероба Большого театра, картонные стены башни тряслись, когда героиня разрывала бутафорские цепи. Но, по воспоминаниям Щепкиной-Куперник, Ермолова делала это так, что зал верил: цепи железные, а стены из тяжёлого гранита.
Жанну д’Арк она играла восемнадцать лет. На спектакле в честь двадцатипятилетия её службы на сцене её вызывали шестьдесят четыре раза. Позже Ермолова назвала эту роль своей единственной настоящей заслугой.
Шиллер, кстати, был тот же самый, что когда-то в балетном классе. Девочка, читавшая подругам «Марию Стюарт» в нянькином чёрном платке, позже восемнадцать лет играла шиллеровскую Жанну.
Константин Станиславский называл Ермолову величайшей из всех актрис, каких ему довелось видеть. Валентин Серов написал её портрет: высокая женщина в чёрном платье стоит в пустом зале и смотрит поверх зрителя. Портрет висит в Третьяковской галерее.
Она первой в стране получила звание народной артистки Республики. На сцене Малого театра она прослужила больше пятидесяти лет и ушла с неё в 1923 году. Умерла Мария Николаевна Ермолова 12 марта 1928 года в Москве, в доме на Тверском бульваре, где прожила почти сорок лет. Сегодня в этом доме музей, а её имя носит московский драматический театр.
Медведева оказалась права. Права оказалась и девочка, которая в четыре года решила, что будет великой артисткой. А Самарин, отправивший её плясать «у воды», так и остался в истории человеком, который однажды ошибся. Впрочем, именно он произносил последние слова на сцене за минуту до того, как шестнадцатилетняя Маша впервые выбежала к публике.
Невидимый друг
Николай Алексеевич Ермолов так и не выбрался из суфлёрской будки. Сидение в пыльной раковине под сценой, плохая еда и вечная нужда подорвали его здоровье, он болел чахоткой. Но, как писала Щепкина-Куперник, он успел убедиться, что дал жизнь великой артистке.
После его смерти появилось стихотворение в его память, написанное от имени актёров, с которыми он служил. В нём есть такие строки:
«Мы были на виду, блистали, а ты нам тихо „подавал“… Нередко лавры нас венчали, когда успех — Ермолов создавал».
Эти строки писали об отце. Но к дочери они подходят не хуже. Её успех тоже начался в суфлёрской будке, на коленях у отца, когда трёхлетняя девочка смотрела снизу вверх на красавца в разорванном плаще и на женщину в белом, встающую из гроба.
