Седьмой раз закончился на том же перекрёстке, что и третий.
У Дома культуры дорога расходилась натрое, и налево надо было уходить через встречный поток. Людмила Андреевна стояла с включённым поворотником и смотрела, как мимо идут машины. Серая, белая, фургон с хлебом, опять белая. Окно появлялось, она собиралась, и оно тут же закрывалось. Сзади кто-то посигналил. Потом ещё один.
Она тронулась в ту секунду, когда было уже нельзя. Экзаменатор, сухой мужчина за пятьдесят в клетчатой рубашке, ударил ногой по своей педали. Машину клюнуло носом. Мимо, в полуметре от бампера, прошла синяя «Гранта», и водитель в ней что-то крикнул в открытое окно.
— Прижмитесь вправо, — сказал экзаменатор ровным голосом. — Экзамен окончен.
Он даже не посмотрел на неё. Что-то отметил у себя на планшете и отвернулся к окну.
Обратно до площадки она ехала пассажиром. За рулём сидел он сам, и от этого было стыднее всего.
На площадке у автошколы курили двое мальчишек из её же группы, Даня и Кирилл. Им было по восемнадцать, оба сдали с первого раза ещё весной и теперь зачем-то приезжали поболеть за своих. Увидели, как она выходит с пассажирской стороны, и переглянулись.
— Людмила Андреевна, ну вы даёте, — сказал Даня. Без злобы, но и без жалости. — Семь! Это ж рекорд школы, наверное.
— Не рекорд, — поправил Кирилл. — Света говорила, у них мужик один в прошлом году одиннадцать раз ходил.
— Ну так то мужик, — хмыкнул Даня.
Людмила Андреевна прошла мимо. Сумку она держала двумя руками, как держат в автобусе, когда боятся, что вырвут.
В конторе администратор Света уже открыла на компьютере её карточку.
— Опять на пересдачу пишу, да? — спросила Света и вздохнула так, будто пересдавать предстояло ей. — Раньше чем через месяц не получится, вы же знаете. После третьего раза только так.
— Знаю, — ответила Людмила Андреевна.
— Машину на экзамен снова оплачивать. Две двести.
— Знаю, Света.
Света помолчала, постучала ногтем по мышке.
— Людмила Андреевна, вы только не обижайтесь. Может, вам ну его? Вы же не таксовать собрались. Муж у вас водитель, дочка в городе. Куда вам ехать-то?
Людмила Андреевна достала из кошелька две тысячи и двести рублей мелкими, положила на стойку и разгладила ладонью верхнюю сторублёвку.
— Пишите на август, — сказала она. — На первое число, если можно.
Ей было пятьдесят семь лет. Тридцать из них она проработала в пекарне на Садовой, сначала формовщицей, потом технологом, и знала, сколько минут должно стоять тесто для городского батона, лучше, чем собственный день рождения. Руки у неё были сильные, с короткими ногтями и ожогом-полумесяцем на левом запястье, от старой печи, которую давно заменили.
Руль эти руки держали так, будто он был раскалённый.
Про автошколу знали трое. Света, инструктор Слава и напарница Зина. Зине пришлось сказать, потому что по вторникам и четвергам Людмила Андреевна уходила со смены на час раньше, и кто-то должен был за неё раскладывать утреннюю булку.
— Люд, ну ты мне объясни, — допытывалась Зина в первые недели, пока они стояли у расстоечного шкафа. — На что тебе? Коля твой тридцать лет за баранкой. Свистни, и он тебя куда хочешь.
— Надо, — сказала Людмила Андреевна.
— Кому надо?
— Мне, Зин.
— Ой, темнишь, — Зина прищурилась и погрозила ей пальцем в муке. — Ухажёр, что ли, на машине? Возить тебя некому?
— Ухажёр, ага, — ответила Людмила Андреевна. — Батоны подыми, передержишь.
После седьмого раза Зина уже не шутила. Она просто молча налила ей в обеденный перерыв чаю в свою кружку с подсолнухом и подвинула пакет сушек.
— Может, правда, хватит? — сказала она наконец. — Люда, ну семь раз. Люди засмеют.
— Уже смеются, — сказала Людмила Андреевна и взяла сушку.
Дочь Оля звонила по воскресеньям, из областного центра, и про автошколу узнала случайно, от той же Зины, в магазине, когда приезжала на майские. Позвонила вечером и сразу, без «привет»:
— Мам. Ты серьёзно?
— Серьёзно, — сказала Людмила Андреевна.
— В пятьдесят семь? Мам, у меня коллега в тридцать пять сдавала и плакала. Там же сейчас камеры, планшеты, всё строго. Зачем тебе? Такси есть, папа есть.
— Для себя, — ответила Людмила Андреевна.
— Для себя… — повторила Оля. — А папа что говорит?
Тут Людмила Андреевна замолчала так надолго, что дочь спросила, не пропала ли связь.
— Оля, — сказала она наконец. — Папе ни слова. Слышишь? Ни слова.
— Мам, ты меня пугаешь.
— Ничего не пугаю. Обещай.
Оля пообещала. Недоумённо, с обидой в голосе, но пообещала.
Николай Карпов, Коля, тридцать четыре года водил фуры. Сначала на автобазе, потом в транспортной компании, возил всё подряд: муку, стройматериалы, однажды полгода возил пианино из одного города в другой, и шутил, что знает по именам все выбоины на трассе. Дома он бывал четыре дня из десяти. Приезжал небритый, пахнущий соляркой и дорожным кофе, спал сутки, а потом ходил по квартире и подкручивал краны, которые капали, пока его не было.
По вторникам и четвергам его жена, по его сведениям, ходила в бассейн. Ей врач велел, для спины.
Однажды в июне Коля оказался дома в четверг. Людмила Андреевна вернулась в половине девятого, раскрасневшаяся, с влажной спиной, потому что в учебной «Весте» у Славы не работал кондиционер. Коля глянул на неё из-за газеты.
— Люд, — сказал он. — А чего голова-то сухая? Ты ж из бассейна.
— Шапочки там, — ответила Людмила Андреевна, не моргнув. — Резиновые. Правило такое.
— Ишь ты, — сказал Коля уважительно и вернулся к газете.
Она ушла в ванную и там, открыв воду, минут пять смеялась в полотенце. А потом минут пять плакала в то же полотенце, потому что на следующей неделе был шестой экзамен и она уже знала, что не сдаст.
Всё началось в ноябре, с одной фразы за ужином.
Коля вернулся из рейса поздно, ел гречку с котлетой прямо со сковородки, потому что так вкуснее, и рассказывал, как стоял шесть часов на посту из-за снегопада. Потом отложил вилку и сказал, глядя куда-то в тёмное окно:
— Знаешь, Люд, что обидно? Я до Байкала раз двадцать доезжал. Иркутск, Слюдянка, вся та сторона. А самого Байкала не видел. Ну, видел, конечно, в окно, краем глаза, справа синее что-то. А смотреть-то некогда. Смотришь на дорогу. Фура не легковушка, зевнёшь, и в кювет.
— Так съездим, — сказала Людмила Андреевна. — На пенсию выйдешь, и съездим.
— На чём? — усмехнулся Коля. — На автобусе с пересадками? Или опять я за руль, тыщу двести кэмэ? Нет уж. Я хочу хоть раз в жизни по этой трассе проехать и в окно смотреть. Как пассажир. Ноги вытянуть и смотреть.
Он сказал это легко, между котлетой и чаем, и тут же забыл. А она не забыла.
Коле в августе исполнялось шестьдесят. Двенадцатого числа он должен был сдать ключи от своей последней машины, тягача с синей кабиной, который водил девятый год и звал Мальчиком. На автобазе уже собирали деньги на проводы.
Через неделю после того ужина Людмила Андреевна зашла в автошколу на втором этаже бывшего универмага и спросила у Светы, берут ли таких старых.
— Каких старых? — не поняла Света.
— Таких, — сказала Людмила Андреевна и показала на себя.
Теорию она сдала в феврале с первого раза. Сидела над билетами ночами, пока Коля был в рейсе, выписывала знаки в тетрадку в клеточку и учила их, как когда-то учила рецептуры. Двадцать из двадцати. Света тогда даже вышла из-за стойки её поздравить.
А с вождением не пошло.
Слава, инструктор, был двадцатишестилетний парень с терпением монаха и вечной жвачкой. На занятиях Людмила Андреевна ездила вполне прилично. Медленно, по-бабушкиному осторожно, но прилично. Правильно парковалась, аккуратно трогалась в горку у элеватора, смотрела в зеркала так часто, что Слава однажды сказал:
— Людмила Андреевна, вы на дорогу-то тоже поглядывайте. Не только назад.
И ещё она разговаривала. Негромко, себе под нос, на каждом перекрёстке одно и то же:
— Не торопись, мать. Дорога не убежит.
— Это вы кому? — спросил Слава на третьем занятии.
— Себе, — сказала она.
Но стоило в машине оказаться чужому человеку с планшетом, как её руки становились деревянными. Нога сама давила на тормоз там, где надо было ехать, и замирала там, где надо было тормозить.
Первый раз она заглохла на подъёме у элеватора и откатилась назад. Второй раз при перестроении не включила поворотник, хотя включала его всю жизнь, даже в мыслях. На третьем экзамене у Дома культуры она простояла с поворотником налево почти две минуты, пока сзади не собралась очередь из шести машин и экзаменатор не сказал своё «Прижмитесь вправо». Этим экзаменатором был Сомов.
Игорь Валентинович Сомов считался на площадке самым строгим. Он не кричал, не вздыхал и не закатывал глаз, как другие. Он просто молчал весь маршрут, а потом говорил два слова. Молодёжь в автошколе его боялась и называла Терминатором. Слава говорил, что Сомов раньше сам дальнобоил, лет двадцать, а потом осел на земле и ушёл в экзаменаторы.
На четвёртом экзамене Людмила Андреевна задела бордюр при парковке. На пятом повернула под «кирпич», потому что от страха перепутала улицы, которые знала с детства. На шестом так резко встала перед мальчиком на самокате, который был ещё метрах в двадцати от перехода, что в неё чуть не въехала маршрутка. Седьмой был снова Сомов и снова тот перекрёсток.
Каждый экзамен стоил ей две тысячи двести за учебную машину и ещё по тысяче двести за каждое дополнительное занятие со Славой. Деньги она откладывала из премий и из тех, что давала Оля на день рождения. Коля ничего не замечал. Коля вообще редко замечал деньги, он их просто зарабатывал.
Накануне восьмого экзамена Слава гонял её полтора часа. Трижды они проехали злополучный перекрёсток, и трижды она ушла налево чисто, спокойно, в своё окно.
— Вот, — сказал Слава и хлопнул ладонью по торпеде. — Вот! Людмила Андреевна, вы же умеете! Ну что с вами там происходит?
— Не знаю, Слава, — сказала она. — Сидит человек, пишет что-то. И всё. Руки не мои.
Слава пожевал жвачку, подумал.
— А вы представьте, что его нет, — сказал он. — Что вы одна едете.
— Одна я не еду, — ответила Людмила Андреевна. И сама удивилась, как это прозвучало.
Утром первого августа было жарко уже в восемь. На площадке пахло пылью и нагретым асфальтом. Света вынесла из конторы список экзаменаторов на сегодня, и Даня, который зачем-то опять приехал, заглянул ей через плечо и присвистнул.
— Людмила Андреевна, — сказал он. — У вас опять Терминатор.
— Сомов? — переспросила она.
— Он, — подтвердила Света и посмотрела на неё с таким сочувствием, что стало совсем нехорошо. — Ну… судьба, значит.
Кирилл хихикнул. Даня пнул его локтем, но тоже улыбнулся.
Сомов сел рядом, пристегнулся, положил планшет на колени и сказал то же, что говорил всегда:
— Здравствуйте. Отрегулируйте кресло и зеркала. Когда будете готовы, начинайте движение.
Людмила Андреевна отрегулировала. Всё и так стояло как надо, но она подёргала рычажок и потрогала каждое зеркало, просто чтобы занять руки. Потом включила поворотник, посмотрела назад и тронулась.
Первые десять минут прошли хорошо. Даже подозрительно хорошо. Она проехала мимо рынка, повернула у школы, пропустила бабушку с тележкой на переходе, чисто встала в карман у почты, задом, с первого раза. Сомов молчал и иногда что-то отмечал. Каждое его движение пальцем по планшету отдавалось у неё в животе.
А потом показался Дом культуры с белыми колоннами и облупленной лепниной. Три дороги. Налево.
— На перекрёстке поверните налево, — сказал Сомов.
Людмила Андреевна включила поворотник. Встала. Мимо пошли машины. Серая, белая, маршрутка, мотоцикл. Руки на руле стали чужими, пальцы побелели. Сзади подъехала «Нива» и встала вплотную. Людмила Андреевна увидела в зеркале, как водитель «Нивы» опустил стекло и высунул локоть.
— Не торопись, мать, — прошептала она. — Дорога не убежит.
Окно в потоке открылось. Закрылось. Открылось снова, широкое, спокойное, в него проехал бы и Колин тягач. Она не поехала.
Водитель «Нивы» посигналил.
И тут Сомов сказал:
— Не надо налево. Направо поверните. И сразу прижмитесь к обочине, у остановки.
Она повернула направо, как во сне. Подкатила к остановке, где под навесом сидела только женщина с корзиной огурцов, и встала.
— Двигатель заглушите, — сказал Сомов.
Она заглушила. Стало очень тихо. Только тикал, остывая, мотор да за стеклом шелестел тополь.
Сомов отстегнул ремень, положил планшет на торпеду, экраном вниз, открыл дверь и вышел. Хлопнула дверь. Он не сказал ни слова. Обошёл машину спереди и пошёл через дорогу, неторопливо, прямой спиной, в своей клетчатой рубашке, и скрылся за киоском на той стороне.
Людмила Андреевна сидела и держалась за руль. Двигатель не работал, ехать было некуда, а она всё держалась.
Восьмой, думала она. Даже до конца не дал доехать. Сейчас позвонит Славе, и тот придёт пешком забирать машину. И Даня с Кириллом увидят, как Слава паркует «Весту» на площадке, а она выходит с пассажирской стороны. Опять.
Она подумала о Коле. Как он сейчас где-то между двумя городами, в синей кабине, со своим термосом и с радио, которое ловит через раз. До проводов оставалось одиннадцать дней. Может, и правда хватит, как советовали все: Зина, Оля, Света, два восемнадцатилетних мальчика.
Женщина с огурцами посмотрела на неё из-под навеса с любопытством. Людмила Андреевна отвернулась.
Прошло минуты четыре. Может, пять. Потом из-за киоска снова показалась клетчатая рубашка. Сомов переходил дорогу обратно, и в руках у него были два бумажных стаканчика и что-то в промасленной бумаге.
Он открыл дверь, сел, поставил один стаканчик в подстаканник перед ней, а второй оставил себе.
— Чай, — сказал он. — С сахаром. Я не знал, как вы пьёте. Вот, с капустой. С картошкой кончились.
И положил ей на колени тёплый пирожок в бумаге.
Людмила Андреевна смотрела на пирожок и не понимала решительно ничего.
— Игорь Валентинович, — начала она. — Я же… Экзамен…
— Экзамен идёт, — сказал Сомов. — Я его не заканчивал. Пейте, пока горячий.
Она взяла стаканчик. Руки тряслись так, что чай плеснул на юбку. Сомов сделал вид, что не заметил, и отхлебнул из своего.
Какое-то время они сидели молча. Женщина с огурцами под навесом уже откровенно на них смотрела.
— Я вас восьмой раз слушаю, — сказал наконец Сомов. — Трижды сам, и ребята рассказывали. Вы на каждом перекрёстке говорите одно и то же. «Не торопись, мать, дорога не убежит». Так дальнобойщики говорят. Мы так говорили. Это кто вам говорит?
Людмила Андреевна поставила стаканчик. Долго складывала бумажку от пирожка вчетверо, потом ещё раз вчетверо.
— Муж, — сказала она.
— Водитель?
— Тридцать четыре года на фуре.
Сомов кивнул так, будто что-то сошлось.
— А вам тогда права на что? — спросил он. — Он у вас и так водитель. Только честно. Мне для протокола не надо. Мне самому интересно, я восьмой раз голову ломаю.
И тут Людмила Андреевна, которая никому этого не говорила, ни Зине, ни Оле, ни Славе, взяла и рассказала всё. Про гречку со сковородки. Про Байкал, который Коля двадцать раз проезжал и ни разу не видел. Про «хоть раз в жизни пассажиром». Про двенадцатое августа и тягач по имени Мальчик. Про бассейн с резиновыми шапочками.
Сомов слушал, глядя вперёд, на дорогу. На шапочках он хмыкнул. На Мальчике перестал хмыкать.
— Слюдянка, — сказал он, когда она замолчала. — Там серпантин перед спуском. И потом справа всё время вода. Я тоже её не видел. Двадцать лет туда-сюда. Жена мне до сих пор говорит: ты, Игорь, полстраны объехал, а рассказать ничего не можешь. Только где кафе хорошее и где солярка дешевле.
Он допил чай, смял стаканчик и сунул его в карман рубашки. Потом взял с торпеды планшет, снова открыл дверь и вышел.
Людмила Андреевна вздрогнула. Но Сомов не пошёл через дорогу. Он обошёл машину сзади, открыл заднюю правую дверь и сел на заднее сиденье. Прямо за пустым пассажирским креслом. Поставил планшет на колени, вытянул ноги, насколько позволяла «Веста», и опустил стекло.
— Заводите, — сказал он оттуда.
Она обернулась.
— Игорь Валентинович, а вы…
— Меня здесь нет, — сказал Сомов. — Спереди, рядом с вами, пусто. Сзади сидит ваш Коля. Он шестьдесят лет прожил, тридцать четыре года крутил баранку, и сегодня первый раз едет пассажиром. Ему ничего не надо, он в окно смотрит. Вы его везёте на Байкал. Дорога не убежит. Возвращаемся к Дому культуры, там налево.
Людмила Андреевна посмотрела в зеркало заднего вида. Там было видно плечо в клетчатой рубашке, седой висок и кусок открытого окна с тополем. Лица Сомов не показывал, отвернулся к окну, как и обещал.
Она повернула ключ. Мотор послушно заурчал. Она включила поворотник, посмотрела через левое плечо и выехала.
Развернулась через два квартала, где разрешено. Снова показались белые колонны Дома культуры. Та же развилка, тот же поток. «Нивы» сзади уже не было.
Она включила левый поворотник и встала. Машины шли. Серая, белая, грузовичок с молоком. И почему-то в этот раз она смотрела не на них, а сквозь них, и видела, как Коля сидит сзади, с термосом между колен, опустив стекло, и смотрит, как по правую руку тянется вода. Бесконечная, синяя, та самая, которую он двадцать раз проехал краем глаза.
Окно открылось.
Она поехала. Спокойно, не рано, не поздно, по широкой дуге, как учил Слава. Грузовичок с молоком прошёл далеко позади.
Сзади не раздалось ни звука.
Дальше было уже просто. Мост через речку, спуск у бани, светофор у автостанции, ещё один переход, пустой. У последнего поворота к площадке Людмила Андреевна поймала себя на том, что тихонько напевает, и испугалась, и перестала, а потом опять начала.
На площадке она встала туда, где её ждали, заглушила двигатель и поставила машину на ручник. Сзади щёлкнул ремень. Сомов вышел, обошёл машину и открыл её дверь снаружи, как открывают дамам в старых фильмах.
— Сдали, — сказал он. Два слова, как всегда.
Людмила Андреевна вылезла, встала на асфальт и поняла, что у неё не держат колени. Она прислонилась к тёплому боку «Весты».
— Спасибо, — сказала она.
— Мне-то за что, — ответил Сомов. — Это вы Колю везли.
Он уже повернулся уходить, а потом остановился.
— Людмила Андреевна. На трассе к Байкалу фуры ходят плотно и обгоняют лихо. Поворотник включайте заранее. И на серпантине перед Слюдянкой не торопитесь.
— Дорога не убежит, — сказала она.
Сомов впервые за восемь экзаменов улыбнулся. Коротко, одним углом рта.
Даня и Кирилл стояли у крыльца, открыв рты. Потом Даня сделал то, чего от него никто не ждал: захлопал. Громко, в ладоши, как на школьной линейке. Кирилл подхватил. Света выскочила из конторы на шум, увидела лицо Людмилы Андреевны и вдруг расплакалась сама, не понимая толком почему.
Права ей выдали через неделю. Пластиковую карточку с фотографией, на которой она вышла строгая и испуганная, как на паспорт в шестнадцать лет. Людмила Андреевна положила её в кошелёк, в прозрачный кармашек, туда, где раньше лежала фотография Оли в первом классе. Олю переложила рядом.
Двенадцатого августа на автобазе провожали Колю. Во дворе гаража поставили два стола, накрыли клеёнкой, начальник сказал речь, мужики подарили Коле удочку и коробку блёсен. Коля в последний раз отогнал Мальчика на стоянку, долго сидел в кабине один, а потом вылез, похлопал тягач по синему крылу и отдал ключи.
Людмила Андреевна подъехала к воротам на их старой серебристой «Ладе», которая до этого пять лет стояла под окном и выезжала только по Колиным выходным. Остановилась, заглушила мотор, вышла и обошла машину, как Сомов.
Коля стоял у ворот с удочкой в руке и смотрел на неё так, будто она вышла из летающей тарелки.
— Люда, — сказал он. — Ты как… Ты откуда… А кто за рулём был?
— Я за рулём была, — ответила Людмила Андреевна. — Садись, Коля. Справа. Или сзади, если хочешь, там ноги вытянуть можно.
— Куда садиться?
— На Байкал, — сказала она. — Тыща двести кэмэ. Сумки собраны, термос твой я налила. Отпуск я взяла на три недели, Зина за меня постоит.
Мужики с автобазы, которые высыпали за Колей к воротам, стояли тихо. Кто-то присвистнул. Коля переложил удочку из одной руки в другую, потом отдал её кому-то не глядя, подошёл к машине и открыл заднюю дверь. Постоял. Закрыл. Открыл переднюю, пассажирскую, и сел.
— Бассейн, значит, — сказал он, когда она села рядом. — Шапочки резиновые.
— Правило такое, — ответила Людмила Андреевна и включила поворотник.
До Байкала они ехали четыре дня. Людмила Андреевна вела медленно, по-своему, пропускала всех, кто торопился, и на каждом перекрёстке шептала себе под нос одно и то же. Коля сначала хватался за ручку над дверью и жал ногой на несуществующий тормоз, а потом, на второй день, перестал. Опустил стекло, выставил локоть и смотрел. Молчал часами, а потом вдруг говорил:
— Люд, гляди. Тут, оказывается, иван-чай. Целое поле. Розовое. Я тут сорок раз ехал, туда и обратно.
Или:
— Люд, тут деревня. С синими наличниками. Всю жизнь мимо, а её и не было для меня.
Перед Слюдянкой был серпантин. Людмила Андреевна прошла его на второй передаче, с поворотником заранее, как ей велели. А потом дорога вышла из-за скалы, и справа открылась вода. Бесконечная, синяя, до самого неба.
Коля ничего не сказал. Он просто долго смотрел в окно, а потом вытер глаза тыльной стороной ладони, как вытирают пот, и сказал, что это от ветра.
В сентябре Людмила Андреевна снова приехала на площадку у автошколы. Сама, за рулём. Привезла трёхлитровую банку копчёного омуля и пакет кедровых орехов. Света сказала, что Игорь Валентинович на маршруте. Она подождала на лавке.
Учебная «Веста» вернулась минут через двадцать. Из неё вышла женщина лет шестидесяти, в очках, красная от волнения, и растерянно спросила у всех сразу, правда ли она сдала. За ней с заднего сиденья вылез Сомов.
Он увидел Людмилу Андреевну, увидел банку с омулем и сказал только:
— Ну? Смотрел в окно?
— Всю дорогу, — ответила она. — Чуть шею не свернул.
История основана на реальных жизненных ситуациях. Имена, места и детали изменены.
