В парижской мастерской на улице Фоссе-дю-Тампль тринадцатилетний мальчишка склонялся над белой тарелкой. Кисточка тонкая, почти как ресница. На тарелке появлялся профиль королевы Марии-Антуанетты: высокая причёска, нитка жемчуга, нежный румянец. Потом следующая тарелка. И ещё одна.
Платили поштучно. По три су за тарелку.
Работал он быстрее всех в мастерской. И так ловко, что товарищи по мастерской прозвали его «господин Рубенс». Прозвище было наполовину шуткой, наполовину уважением: мальчик и правда боготворил старых мастеров и при первой возможности бегал смотреть на них в Лувр.
Никто в мастерской не подозревал, что через четыре года его ремесло станет никому не нужным. А ещё через два десятка лет его картины повесят на самое видное место в главном выставочном зале Франции.
Мальчика звали Пьер Огюст Ренуар.
Сын портного
Он родился 25 февраля 1841 года в Лиможе, городе фарфора. Отец, Леонар Ренуар, был портным. Мать, Маргарита, урождённая Мерле, шила на заказ. Детей в семье было семеро, двое умерли совсем маленькими. Жили скромно, если не сказать бедно.
В 1844 году Ренуары перебрались в Париж. Поселились в центре, в квартале в двух шагах от Лувра. Огюсту было три года. Дворцовые стены стали для него обычным пейзажем за окном, примерно как для деревенского мальчишки забор соседа.
Портной и швея, пятеро детей. Лишних денег не водилось, и дети рано понимали, что их главная задача поскорее встать на ноги и начать приносить в дом хоть какой-то заработок.
Огюста отдали в католическую школу. Там выяснилось, что у мальчика прекрасный голос. Он пел в церковном хоре, а хором руководил молодой композитор Шарль Гуно, будущий автор оперы «Фауст». Гуно так впечатлился, что пытался уговорить родителей отдать сына учиться музыке всерьёз.
Из этого ничего не вышло. Музыкант учится годами и ничего не зарабатывает, а семье нужны были деньги сейчас. Уроки музыки пришлось бросить, школу тоже. Зато мальчик хорошо рисовал, а рисование казалось делом куда более практичным: с ним можно было пристроиться к ремеслу.
Три су за тарелку
В 1854 году, в тринадцать лет, Огюст пошёл в ученики к расписчикам фарфора. Мастерская братьев Леви на улице Фоссе-дю-Тампль расписывала посуду для зажиточных парижских домов: чашки, вазы, десертные тарелки.
Начинали ученики с самого простого. Каёмки, завитки, мелкие цветочки по краю. Огюст быстро прошёл эту ступень. Потом ему доверили букеты и пасторальные сценки. А потом хозяин поручил ему самый ходовой товар: тарелки с портретом Марии-Антуанетты. Такие хорошо продавались, и платили за них, как и за всё остальное, с каждой штуки. Три су за тарелку.
Для понимания: су была мелкой монетой, двадцатая часть франка. Чтобы заработать один франк, надо было расписать почти семь тарелок. Поштучная оплата учила двум вещам сразу: работать быстро и работать чисто, потому что брак никто не оплачивал.
Огюст учился и тому, и другому. Рука становилась твёрдой, глаз точным. Кисть он держал легко, мазок клал уверенно, без исправлений. По вечерам, после мастерской, он ходил на бесплатные курсы рисования. А когда однообразные сюжеты надоедали до тошноты, спасался в залах Лувра. Сначала его интересовала античная скульптура. Потом он открыл для себя французских живописцев XVIII века: Ватто, Буше, Фрагонара. Их розовые, лёгкие, радостные картины он запомнил на всю жизнь. Многие сюжеты для фарфора он брал как раз у них.
Годы спустя биографы напишут, что фарфоровая мастерская оставила на нём след навсегда. Ренуар до старости относился к живописи прежде всего как к ремеслу, а не как к философии. Красивая вещь должна быть сделана добротно, как хорошая тарелка.
Хозяин мастерской разглядел в мальчике настоящий талант и даже сказал об этом родителям. Казалось, будущее определено: хороший расписчик фарфора всегда найдёт работу.
Машина
В 1858 году всё рухнуло за несколько месяцев.
Фабрики начали переходить на механическую печать. Рисунок стали переносить на фарфор машинным способом, быстро и дёшево. Печатная тарелка обходилась в гроши по сравнению с расписанной вручную, и тягаться с ней живому расписчику было бессмысленно.
Ручная роспись оказалась никому не нужна. Место Огюста в мастерской исчезло вместе с ней.
Ему было семнадцать. Четыре года он учился ремеслу, обогнал в нём взрослых мастеров, получил прозвище в честь великого фламандца. И в один момент остался без работы, потому что его заменила машина.
Несколько месяцев он просидел без заработка. Для семьи портного это было ощутимо: сын, который уже приносил деньги, снова сидел на родительской шее.
Веера, гербы и шторы для миссионеров
Сдаваться он не собирался. Руки умели держать кисть, а в Париже всегда находился кто-то, кому нужно было что-нибудь красиво раскрасить.
Сначала пошли веера. Дамские веера расписывали галантными сценками: кавалеры, дамы на качелях, пастушки в саду. Огюст копировал на шёлк и бумагу тех самых Ватто, Буше и Ланкре, которых так любил в Лувре. Выходило легко и нарядно, веера покупали.
Потом старший брат Анри, гравёр-геральдист, стал подкидывать ему заказы на гербы. Огюст раскрашивал щиты, короны и девизы для чужих фамильных знаков. Позже он вспоминал, что успел расписать ещё и стены примерно двадцати парижских кафе.
Самой денежной оказалась работа у фабриканта штор. Там расписывали шторы «под церковный витраж» для миссионеров, которые работали за морем. Настоящий витраж в такую даль не повезёшь, а штора лёгкая и дешёвая: повесил на окно, и свет в молельне становится цветным, почти как в соборе.
Огюст приноровился и здесь. Биографы пишут, что за каждую такую штору он получал около тридцати франков и успевал сделать несколько за день. Для вчерашнего расписчика тарелок по три су это были огромные деньги.
Деньги он не тратил. Тихо, никому не говоря, откладывал.
Копилка предназначалась для одной цели. Огюст хотел учиться живописи по-настоящему. Не расписывать чужие вещи по образцу, а писать картины.
Ученик, который писал для удовольствия
Около 1860 года он получил разрешение работать копиистом в Лувре. Для мальчика, выросшего у дворцовых стен, это было почти возвращение домой, только теперь уже с мольбертом и официальной карточкой.
В 1862 году, двадцати одного года от роду, Ренуар поступил в Школу изящных искусств и одновременно записался в частную мастерскую швейцарского художника Шарля Глейра. Глейр был известным академистом, у него учились десятки молодых людей. Ренуар, по данным его биографов, так понравился Глейру способностями, что тот отказался брать с него плату за уроки.
Но вкусы у них разошлись почти сразу. Глейр учил рисовать античные образцы, строгие контуры, приглушённые тона. Ренуару хотелось цвета, живого тела, света.
Известна сцена, которую потом пересказывали во всех биографиях. Глейр остановился у мольберта нового ученика, посмотрел на холст и спросил с усмешкой:
— Вы, вероятно, занимаетесь живописью ради развлечения?
— Ну конечно, — ответил Ренуар. — Если бы мне это не доставляло удовольствия, поверьте, я бы этим не занимался!
Мастерскую он не бросил. Экзамены в Школе изящных искусств сдавал честно и даже неплохо: в октябре 1863 года по рисунку стал двадцать восьмым из восьмидесяти, а в апреле 1864-го поднялся на десятое место из ста шести. Но позже вспоминал, что учителя в один голос находили его картины отвратительными.
Главным подарком мастерской Глейра стали не уроки, а соседи по мольбертам. Там Ренуар познакомился с Альфредом Сислеем, Фредериком Базилем и Клодом Моне. Все четверо были молоды и одинаково скучали от академических гипсов, хотя Базиль и Сислей происходили из обеспеченных семей, а Ренуар считал каждый франк. С Моне они особенно сошлись: вместе писали, вместе снимали жильё, вместе ездили работать на природу.
В начале 1864 года Глейр по состоянию здоровья закрыл мастерскую. Ренуар больше нигде не учился.
Салон: то да, то нет
Путь к успеху во Франции тогда был один. Парижский Салон. Огромная ежегодная выставка, куда жюри отбирало картины. Попал в Салон, значит, тебя заметят критики, покупатели, заказчики. Не попал, значит, тебя нет.
В 1863 году Ренуар впервые отправил туда картину с нимфой и фавном. Жюри её отклонило. Художник картину уничтожил.
В 1864-м повезло: приняли «Эсмеральду», сцену из романа Гюго, где цыганка танцует среди бродяг. Казалось бы, первый успех. Но после выставки Ренуар уничтожил и её.
В 1865-м приняли сразу две работы, портрет и пейзаж.
В 1866-м большую картину с купальщицами отвергли.
В 1867-м отвергли «Диану-охотницу», для которой позировала его возлюбленная Лиза Трео.
И только в 1868-м пришёл настоящий успех. «Лиза с зонтиком», девушка в белом платье в тени деревьев, в полный рост. Писатель Эмиль Золя отозвался о картине с восторгом. Правда, критика в целом приняла её скорее недоброжелательно, а сама картина потом пять лет не могла найти покупателя.
Денег это не прибавило. В 1860-е годы у Ренуара временами не было средств даже на краски. Он писал портреты друзей бесплатно, а когда начали платить, то это были несколько десятков франков, а иногда просто продукты.
Хлеб из родительского дома
Лето 1869 года друзья провели под Парижем, на Сене, возле Буживаля. Ренуар жил у родителей, которые к тому времени перебрались за город. Моне с подругой Камиллой и маленьким сыном снимал жильё неподалёку.
Работали бок о бок. Ставили мольберты рядом на берегу, у купальни «Лягушатник», где парижане по выходным катались на лодках и плескались в реке. Писали одну и ту же воду, одни и те же лодки, пытаясь поймать, как свет дробится на мелкой ряби.
А жили впроголодь. В августе Ренуар писал Базилю, что почти всё время проводит у Моне. Честно признавался, что едят они не каждый день. И тут же добавлял, что всё равно доволен, потому что для живописи лучшей компании, чем Моне, не найти.
Моне в письмах тому же Базилю был ещё откровеннее. Он писал, что Ренуар приносит им хлеб из родительского дома, чтобы они не умерли с голоду.
Сын портного, у которого у самого не было денег на краски, носил хлеб из родительского дома в соседний, где сидели голодные друг, его подруга и малыш.
Потом была война 1870 года. Ренуара призвали в кирасирский полк, где он, по словам биографов, впервые в жизни научился уверенно держаться в седле. В марте 1871-го его отпустили, и в апреле он вернулся в Париж. К мольберту.
Двадцать картин за гроши
Салон по-прежнему то брал, то не брал. В 1872 году отвергли очередную большую работу. Ренуар вместе с друзьями подписал прошение о новом «Салоне отверженных», выставке для тех, кого не пустило жюри.
И тогда друзья решились выставляться сами. В декабре 1873 года они учредили товарищество художников, а 15 апреля 1874 года открыли собственную выставку в бывшей фотостудии Надара на бульваре Капуцинок. Ренуар дал шесть картин, в том числе «Ложу»: нарядная пара в театральной ложе, у дамы бинокль и полосатое платье. Критика встретила выставку в основном враждебно, хотя работы Ренуара ругали меньше прочих.
Денег выставка не принесла. Весной следующего года друзья попробовали другой путь.
24 марта 1875 года в парижском аукционном доме Друо выставили на торги семьдесят три картины: Моне, Сислея, Берты Моризо и Ренуара. Двадцать из них были его.
Зал был полон. Только пришли многие не покупать, а поразвлечься. Публика свистела, выкрикивала насмешки, перебивала торги. Цены получились смехотворные: в среднем картина уходила примерно за сто франков.
Двадцать картин Ренуара принесли в сумме 2251 франк. Вычесть расходы на аукцион, и выходило, что художник едва ли что-то заработал.
Для сравнения: за одну штору «под витраж» он когда-то получал около тридцати франков. Теперь целая картина маслом стоила немногим больше трёх таких штор.
«Попробуйте объяснить господину Ренуару…»
В 1876 году прошла вторая выставка группы. Ренуар выставил среди прочего этюд обнажённой девушки, освещённой солнцем сквозь листву. Солнечные пятна он передал так, как видел: на коже лежали голубые, зеленоватые, лиловые отсветы.
Критик Альбер Вольф, один из самых влиятельных в Париже, написал в «Фигаро» фразу, которую потом цитировали десятилетиями: «Попробуйте объяснить господину Ренуару, что торс женщины не груда разлагающейся плоти с зелёными и лиловыми пятнами, которые означают полное гниение трупа».
В том же году Ренуар снял на Монмартре дом с садом и начал писать большую картину «Бал в Мулен де ла Галетт». Танцплощадка под деревьями, фонари, солнечные блики на платьях и лицах, воскресная толпа. Сегодня это одна из самых знаменитых картин в мире. Тогда это была ещё одна картина бедного художника, которую непонятно кому продавать.
В 1877 году друзья устроили второй аукцион. Пятнадцать картин и пастель Ренуара ушли в сумме чуть больше чем за две тысячи франков. Лучше не стало.
Портрет, который всё перевернул
Перелом пришёл не через выставку друзей, а через одну семью.
Среди немногих, кто покупал картины Ренуара, оказался Жорж Шарпантье, парижский издатель, выпускавший романы Эмиля Золя и других писателей-натуралистов. Его жена Маргарита держала один из самых модных литературных салонов Парижа. По пятницам у неё собирались писатели, политики, актрисы, светские дамы.
В 1878 году Шарпантье заказали Ренуару большой семейный портрет за тысячу франков. Для художника, чьи картины на аукционе уходили по сотне, сумма была невиданная. Он написал хозяйку дома в маленькой гостиной, в чёрном платье с кружевом, рядом с детьми, Жоржеттой и Полем, в голубых нарядах. Маленькая Жоржетта сидит прямо на спине большого чёрно-белого ньюфаундленда по кличке Портос. Позади японские картины и бамбук, мягкий свет. Всё то, что Ренуар умел лучше всех: тёплые лица, блеск ткани, живая домашняя жизнь.
Весной 1879 года портрет отправили в Салон. На этот раз картину не просто приняли. Её повесили на видное место, где мимо не прошёл ни один посетитель. Биографы обычно добавляют, что без светских связей мадам Шарпантье тут не обошлось. Но смотреть публика ходила уже на саму картину.
Успех был оглушительный. В том же Салоне висел и портрет актрисы Жанны Самари, который Ренуар написал годом раньше. Про художника заговорили. Посыпались заказы на портреты. В тот же год он познакомился с банкиром Полем Бераром, который стал приглашать его писать в своё нормандское имение Варжемон.
Ренуару было тридцать восемь. Двадцать пять лет прошло с того дня, когда тринадцатилетний ученик сел за первую тарелку в мастерской братьев Леви.
Отныне он мог не думать о хлебе. Биографы формулируют это коротко: всеобщее признание, а вслед за ним финансовая независимость. Ренуар стал первым из своих друзей, кого начали покупать состоятельные парижане. Уже в 1880 году он взялся за «Завтрак гребцов», ещё одну картину, которую сегодня знает весь мир.
Что осталось от мастерской Леви
Дальше была долгая и счастливая по большей части жизнь. Путешествия в Алжир и Италию, семья, дети, тысячи картин. Об этом написаны толстые книги.
Но в самом начале этой жизни стоят не Салон и не Лувр. Там стоит мальчишка на улице Фоссе-дю-Тампль, который за три су выводит на тарелке жемчужную нитку на шее королевы. Потом безработица, потому что машина оказалась дешевле. Потом веера, чужие гербы, стены кафе и шторы для миссионеров. Копилка, о которой никто не знал. Учитель, который спросил, не для забавы ли он пишет. Жюри, которое то пускало, то выставляло за дверь. Аукцион, где его картины шли по цене пары штор. Критик, сравнивший его живопись с трупом.
И друг, которому он носил хлеб, потому что у самого, кроме хлеба из маминого дома, ничего не было.
Всю жизнь Ренуар относился к живописи как ремесленник, который обязан сделать вещь хорошо. Этому его научили тарелки по три су.
А на вопрос Глейра он ответил ещё тогда, в двадцать один год. Он писал, потому что ему это нравилось. Если бы не нравилось, не стал бы.
