Декрет у Кати кончался в конце мая, и в апреле она уже не спала.
Не из-за Сони. Соне было полтора, она спала как солдат, с десяти до семи, раскинув руки. Катя лежала рядом с мужем, смотрела в потолок и считала. Ипотека за двушку двадцать семь тысяч. Коммуналка, детское питание, подгузники, которые почему-то дорожали быстрее всего остального. Андрей работал мастером смены на заводе металлоконструкций и приносил шестьдесят с чем-то. Раньше хватало. Теперь нет.
Сергей Ильич, начальник Кати в строительной фирме, держал её место сметчика честно, полтора года. В марте позвонил сам.
— Катерина, я тебя жду до первого июня, — сказал он. — Дальше не могу. У меня объекты стоят, сметы пишет практикант, и пишет так, что заказчик звонит мне ругаться. Выйдешь?
— Выйду, — ответила Катя. И только положив трубку, поняла, что не знает, куда денет ребёнка.
С садиком вышло как у всех. Очередь в ясельную группу стояла с рождения, но в районном саду Кате сказали прямо: до двух лет не берём, ясельных мест в этом году четыре, а заявлений двадцать шесть. Частный сад на соседней улице просил тридцать восемь тысяч в месяц и ещё вступительный взнос. Катя вышла оттуда, села на лавку у подъезда и долго не могла открыть на телефоне калькулятор, потому что пальцы не попадали.
Её мама жила за восемьсот километров и сама работала. Сестёр не было.
Зато была Нина Фёдоровна.
Свекровь жила в соседнем доме, в панельной девятиэтажке, окна которой Катя видела со своего балкона. Нине Фёдоровне было шестьдесят два. Год назад она ушла на пенсию из планового отдела того же завода, где работал сын, и с тех пор, как говорил Андрей, «пошла вразнос». Записалась в бассейн по вторникам и пятницам. Пела в хоре ветеранов при Доме культуры. Купила себе велосипед, голубой, с корзинкой, и по субботам уезжала на нём на дачу к подруге.
С внучкой она виделась по воскресеньям. Приходила к обеду, приносила творожную запеканку, играла с Соней в кубики, мыла за собой чашку и в шесть вечера уходила. Катя свекровь любила. Спокойно, без восторгов, но любила. Нина Фёдоровна никогда не лезла ни в её суп, ни в её шкафы, ни в то, как она пеленает. Подруги Кате завидовали.
Один раз, в конце марта, в первое тёплое воскресенье, свекровь попросилась вывести Соню во двор одна, пока Катя доваривала суп. Вернулась через двадцать минут, бледная, с Соней на руках, и сказала, что на улице ветер. Больше одна гулять не просилась. Катя тогда не придала этому значения.
Поэтому в том, что свекровь посидит с Соней, пока не дадут сад, никто даже не сомневался.
Пошли к ней вечером в четверг, втроём. Соня сидела у Андрея на руках и тянула бабушку за бусы. Нина Фёдоровна налила чаю, поставила вазочку с сушками и выслушала их, не перебивая. Андрей изложил всё по пунктам, как на планёрке: с первого июня, с восьми до шести, до сада, а сад будет в два года, то есть максимум полгода.
— Нет, — сказала Нина Фёдоровна.
Андрей решил, что ослышался.
— Мам, в смысле?
— В прямом, Андрюша. Сидеть не буду. — Она поправила на Соне сбившийся носочек. — Я своих вырастила. Теперь поживу для себя.
На кухне стало так тихо, что слышно было, как в холодильнике щёлкнуло реле.
Катя думала, что сейчас свекровь улыбнётся и скажет что-нибудь вроде «шучу, конечно». Не улыбнулась.
— Нина Фёдоровна, — начала Катя осторожно, — это же не каждый день навсегда. Полгода. Мы бы вам платили, если дело в этом.
— Дело не в деньгах, Катя.
— А в чём тогда?
Свекровь посмотрела на неё прямо, спокойными серыми глазами. Катя потом часто вспоминала этот взгляд: не злой, не виноватый, а какой-то очень твёрдый. Так смотрят люди, которые давно всё решили.
— Я сказала, — ответила Нина Фёдоровна. — Не обижайся. Пожалуйста.
— У тебя бассейн, что ли, важнее внучки? — не выдержал Андрей.
— У меня бассейн по вторникам и пятницам, — ровно сказала мать. — А внучка у меня по воскресеньям. И так будет дальше, если вы не против.
Катя встала первой. Сказала «спасибо за чай», одела Соню, вышла в подъезд и только на улице, под фонарём, почувствовала, что щёки горят.
До дома было сто сорок шагов. Андрей шёл рядом и ругался вполголоса.
— Я не понимаю, — повторял он. — Ну не понимаю. Она же не такая. Она с Сонькой возится, она её обожает. Кать, я с ней завтра поговорю один.
— Не надо, — сказала Катя.
— Почему?
— Потому что она не в сердцах сказала. Ты сам видел.
Андрей всё-таки поговорил. Вернулся мрачный.
— Ну? — спросила Катя.
— «Андрюша, я сказала», — передразнил он мать. — И пирог мне с собой завернула. С капустой. Как будто я в гости заходил.
Пирог Катя есть не стала. Утром он так и лежал на столе в пакете, и она со злостью убрала его в холодильник, потому что выбросить еду рука не поднялась.
Обижаться было некогда. До первого июня оставалось шесть недель.
Катя открыла сайты агентств и за вечер поняла, что частный сад был ещё по-божески. Няня с проверенными рекомендациями стоила от двухсот пятидесяти рублей в час. Девять часов в день, двадцать с лишним рабочих дней. Выходило сорок пять, сорок семь тысяч. Её зарплата сметчика после выхода должна была составить пятьдесят две.
— То есть ты будешь ходить на работу, чтобы платить няне, — подытожил Андрей, заглянув ей через плечо. — И пять тысяч сверху на проезд.
— Я буду ходить на работу, чтобы через год меня не забыли, — сказала Катя. — Разницу видишь?
Он видел. Но от этого не легчало.
В воскресенье Нина Фёдоровна пришла, как обычно, к обеду. С запеканкой. Катя открыла ей дверь, сказала «здравствуйте», ушла на кухню и просидела там всё время, пока свекровь играла с Соней в комнате. Нина Фёдоровна ничего не спросила. В шесть вымыла чашку и ушла.
— Может, хватит уже? — сказал вечером Андрей. — Она же приходит.
— Она приходит по воскресеньям, — ответила Катя. — Как в гости. А мне с понедельника нужна не гостья.
В среду ночью, отчаявшись, она написала в общий чат квартала. Чат назывался «Соседи. Строителей 14–18», там ругались из-за парковки и продавали коляски. Катя написала коротко: ищу няню для девочки полутора лет, с июня, будни с восьми до шести, рядом с домом, рассмотрю пенсионерок с опытом.
Ответ пришёл в четверг утром. Писала женщина, которая подписывалась «Галина Р.», на аватарке была в красном берете на фоне какой-то сцены.
«Катерина, добрый день. Есть хорошая женщина, Антонина Павловна, живёт в доме 20, через дорогу от вас. Тридцать лет проработала воспитательницей в яслях, сейчас на пенсии, иногда сидит с детьми. Очень надёжная. Если хотите, дам телефон».
Катя захотела.
Антонина Павловна оказалась невысокой крепкой женщиной лет под семьдесят, с короткой седой стрижкой и громким, как у всех воспитательниц, голосом, который она тут же приглушила, увидев спящую в коляске Соню. Встретились у Кати дома, в субботу. Антонина Павловна разулась, вымыла руки, не спрашивая, где ванная, будто сразу поняла по планировке, и первым делом подошла не к Кате, а к коляске.
— Ишь какая, — сказала она шёпотом. — Щёки-то. Спит на спинке, руки вверх?
— Всегда так, — удивилась Катя.
— Значит, спокойная. Такие хорошо едят.
Потом они сидели на кухне, и Катя задавала вопросы по списку, составленному ночью: температура, мультики, прогулки в дождь. На третьем вопросе она поймала себя на том, что уже не проверяет, а просто слушает.
Оставалось главное.
— Антонина Павловна, а сколько вы берёте?
— Восемнадцать тысяч в месяц, — сказала няня. — С восьми до шести, по будням. Кормлю тем, что оставите. Если задержитесь, не страшно, я одна живу.
Катя переспросила. Антонина Павловна повторила.
— Это же в два с половиной раза меньше, чем в агентстве, — сказала Катя.
— Так я не агентство.
— Но всё-таки. Почему так мало?
Антонина Павловна пожала плечами.
— Пенсия у меня есть, Катерина. Мне прибавка нужна, а не заработок. Одной скучно, телевизор надоел. А сидеть с чужим ребёнком за бешеные деньги — это уже работа, с меня тогда и спрос другой. Меня так устраивает.
Объяснение было гладким. Даже слишком. Катя кивнула, а вечером устроила проверку, какую устроила бы любая мать. Попросила у Антонины Павловны телефон семьи, с которой та сидела до этого, и позвонила. Молодой мужчина сказал, что баба Тоня два года сидела с их сыном, пока не пошёл в сад, что сын до сих пор просится к ней в гости и что она ни разу не опоздала. Катя нашла в районной группе старую фотографию ясельной группы девяносто третьего года, с подписью «Воспитатель Антонина Павловна Лаптева», и узнала на ней ту же женщину, только темноволосую.
Катя взяла.
Первого июня она вышла на работу. В восемь утра отдала Соню бабе Тоне, в восемь ноль три уже стояла на остановке и ревела, отвернувшись к расписанию автобусов. В обед позвонила. Антонина Павловна сказала, что Соня съела весь суп, построила башню из шести кубиков и сейчас спит на спинке, руки вверх. К вечеру Катя перестала реветь, а через неделю перестала звонить в обед.
Сорок пять тысяч, которых не было, превратились в восемнадцать, которые были. Андрей повеселел. По воскресеньям Нина Фёдоровна приходила с запеканкой, и Катя здоровалась с ней вежливо и коротко, как с малознакомой соседкой.
Первая странность случилась на третий день июня.
Катя с утра уехала на работу и уже в конторе обнаружила, что забыла дома флешку со сметой, которую в два часа нужно было отдать заказчику. Она взяла такси.
Моросил мелкий тёплый дождь. Такси высадило её у арки, и из арки Катя увидела свой двор: пустую детскую площадку, мокрые качели, скамейку под навесом у песочницы. На скамейке сидела Антонина Павловна, рядом стояла коляска с поднятым козырьком.
А перед Антониной Павловной стояла женщина в сиреневом плаще с капюшоном. Высокая, худая, капюшон натянут до бровей. Она протянула няне белый конверт. Антонина Павловна взяла его, не глядя, и сунула в карман куртки. Женщина наклонилась к коляске, поправила что-то внутри, наверное Сонину шапочку, выпрямилась и быстро пошла прочь, за трансформаторную будку, ни разу не оглянувшись.
Всё заняло секунд двадцать.
Катя подошла к скамейке. Соня спала.
— Ой, Катерина, — Антонина Павловна поднялась. — Вы что так рано? Случилось что?
— Флешку забыла, — сказала Катя. — Антонина Павловна, а кто это был?
— Где?
— Женщина в плаще. Она вам конверт дала.
Няня махнула рукой.
— Галя. Знакомая. Долг мне вернула, брала у меня весной на зубы.
— Галя? Та самая, из чата? Которая вас посоветовала?
— Она самая, — сказала Антонина Павловна и поправила козырёк коляски. — Вы флешку-то берите, опоздаете.
Катя забрала флешку и всю дорогу до конторы думала не о смете.
Объяснение было нормальным. Люди берут в долг и отдают. Но Катя видела, как женщина наклонялась к коляске. Не как чужой человек, который заглянул посмотреть на ребёнка. Уверенно, быстро, одним движением, как наклоняются к своим.
И ещё этот плащ. Сиреневый, с капюшоном и светлыми пуговицами. Катя была уверена, что где-то уже видела такой. Но в городе, где полрайона пенсионерок одевается в одном торговом центре, это ничего не значило.
Она решила ничего не придумывать. И смотреть.
Лето прошло спокойно. Соня за три месяца научилась говорить «дай», «баба Тоня» и «ням», перестала бояться пылесоса и начала засыпать днём без укачивания, чего Катя не могла добиться полтора года. Антонина Павловна была точна, как вокзальные часы, в восемь без пяти звонила в домофон. Катя отдавала ей восемнадцать тысяч первого числа, наличными, в конверте.
Но странности копились.
В июле Катя вернулась пораньше и застала Соню за обедом. Соня ела суп, зажав ложку в левой руке.
— Переучивать не будем, — сказала Антонина Павловна, вытирая Соне подбородок. — Левша так левша. Андрюша тоже ложку в левой держал, и ничего, вырос.
Катя замерла с сумкой в руках.
— Вы знаете Андрея?
Антонина Павловна на секунду запнулась. Совсем чуть-чуть.
— Какого Андрея? Я про своего, из группы. У меня этих Андрюш за тридцать лет знаете сколько было? Каждый третий.
Андрей и правда был левшой. Вечером Катя открыла в телефоне ту фотографию ясельной группы девяносто третьего года и долго её увеличивала. Двадцать малышей в одинаковых панамках. Андрею тогда было бы два. Лопоухий серьёзный мальчик в третьем ряду мог быть им. А мог и не быть.
— Андрей, ты в какие ясли ходил? — спросила она.
— В шестнадцатые, кажется. На Заводской, — сказал он, не отрываясь от телевизора. — А что?
— А воспитательницу помнишь?
— Кать, мне два года было. Маму спроси.
Спрашивать маму Катя не хотела. Но в воскресенье всё-таки спросила, между делом, ставя на стол чашки.
— Нина Фёдоровна, а Андрей в ясли ходил?
— Ходил, — сказала свекровь. — С двух лет.
— А воспитательницу помните?
— Тридцать с лишним лет прошло, Катя, — ответила Нина Фёдоровна и занялась Сониными кубиками.
Она не спросила, почему Катя спрашивает. Вообще ничего не спросила. Катя это отметила.
В августе вышло ещё хлеще. Андрей вернулся от матери, куда заходил поменять кран, и сказал между делом:
— Мама спрашивала, правда ли, что Сонька уже говорит «кап-кап» про дождь.
Катя опустила ложку.
— А откуда она знает?
— Я, наверно, рассказал.
— Андрей, Соня первый раз сказала «кап-кап» вчера. Мне Антонина Павловна вечером рассказала. Ты вчера был на смене до одиннадцати, а сегодня я тебе ещё ничего не говорила.
Андрей подумал и пожал плечами. Катя подумала и не стала пожимать.
На следующий день она спросила Антонину Павловну прямо, как умела.
— Антонина Павловна, вы с моей свекровью знакомы?
— С Ниной-то? — Няня даже не удивилась. — А кто ж её в квартале не знает. Она в хоре поёт, на всех праздниках во дворе. Здороваемся.
— Вы ей рассказываете про Соню?
— Встречу у магазина, скажу, что внучка здорова, кашу ест, новые слова говорит. — Антонина Павловна посмотрела на Катю спокойно. — Бабушка же, Катерина. Нельзя, что ли?
Возразить было нечего. Ничего запретного не происходило. И всё-таки внутри у Кати сидела какая-то заноза, которую она не могла ни вытащить, ни забыть.
В конце сентября Нина Фёдоровна сама позвонила сыну. Первого октября, в День пожилого человека, в Доме культуры концерт, и у неё сольный куплет в «Оренбургском пуховом платке». Первый раз в жизни, как она сказала, её выпускают петь одну.
— Пойдём, — сказал Андрей Кате. Не спросил, а сказал. — Мне надо.
— Пойдём, — ответила Катя. Ей тоже было надо, только по другой причине. Ей хотелось посмотреть на свекровь подольше и поближе, чем по воскресеньям через стол.
Зал ДК был набит битком, пахло мокрыми зонтами и мастикой для паркета. Соня сидела у Андрея на коленях и хлопала невпопад. Через два ряда впереди Катя увидела знакомую короткую седую стрижку. Антонина Павловна пришла тоже.
Хор вышел на сцену в синих юбках и белых блузках. Нина Фёдоровна стояла во втором ряду с краю, высокая, прямая, на полголовы выше соседок. А рядом с ней, в первом ряду, стояла маленькая круглая женщина в красном берете.
Тот самый берет. С аватарки.
«Галина Р.» оказалась ниже Антонины Павловны. Пухлая, невысокая, едва по плечо Нине Фёдоровне. А женщина в сиреневом плаще на площадке в июне была выше няни на голову и худая, как жердь.
Катя больше не слушала хор. Она смотрела на свекровь и вспоминала, как та женщина одним движением наклонилась к коляске.
Сиреневый плащ висел у Нины Фёдоровны в прихожей. Катя видела его сто раз, каждое воскресенье весной, когда свекровь приходила в дождь. Просто никогда не смотрела.
В антракте она сказала Андрею, что сходит за водой для Сони, и пошла не к буфету, а к гардеробу. Там был поворот в узкий коридор, где артисты хора выходили покурить и подышать. Катя остановилась за вешалкой с чужими пальто. Голоса шли из-за угла.
— За октябрь, Тонь, — сказала Нина Фёдоровна. Катя узнала её голос сразу, по первому слогу.
— Нин, пятый месяц уже, — отозвалась Антонина Павловна. — Может, хватит в прятки? Скажи ты ей. Девка хорошая, не дура. Она уже сама чует, про тебя меня спрашивала.
— Не скажу, — ответила свекровь. — И ты не скажешь. Мы договорились.
Катя вышла из-за вешалки.
— Не надо ничего говорить, — сказала она. — Я уже слышала.
Две пожилые женщины в синих юбках обернулись к ней одновременно. У Антонины Павловны в руке был белый конверт. Нина Фёдоровна медленно опустила руку.
Первой опомнилась няня.
— Ну вот, — сказала она. — Приехали. Я пойду, Нина, а вы тут сами.
Она сунула конверт в карман кофты и ушла, прямая и громкая, как на прогулке с группой.
Во втором отделении Нина Фёдоровна пела свой сольный куплет. Катя его почти не слышала. Она держала на коленях Соню и складывала всё, что знала, в одну картину, от которой хотелось одновременно кричать и плакать.
Андрея с Соней она отправила домой на такси. Сама дождалась свекровь у служебного входа.
Шли пешком, по тёмной улице, мимо закрытого рынка, до своих двух домов. Долго молчали. Потом сели на ту самую скамейку под навесом у песочницы, другого места обе не придумали.
— Сколько на самом деле стоит Антонина Павловна? — спросила Катя.
— Тридцать шесть, — ответила Нина Фёдоровна. — Это её цена, она и так недорого берёт. Восемнадцать платишь ты, восемнадцать я.
— С июня?
— С июня.
— А Галина?
— Галя со мной на заводе тридцать лет в одном отделе просидела, теперь в хоре рядом стоим. Я в этом чате сижу с тех пор, как у нас стояк меняли. Прочитала твоё объявление ночью, утром позвонила Тоне, а Галю попросила тебе написать. Со своего номера я не могла.
— А Тоня… Антонина Павловна… Она правда была у Андрея в яслях?
Нина Фёдоровна усмехнулась.
— Правда. Лопоухий в третьем ряду. Я тоже эту фотографию храню.
Катя смотрела на мокрые качели.
— Почему? — сказала она наконец. — Нина Фёдоровна, я полгода с вами почти не разговаривала. Я думала, вам бассейн дороже внучки. Андрей на вас злился. Зачем всё это? Почему нельзя было просто сказать: «Сидеть не буду, но денег дам»?
Свекровь долго молчала. Сняла с головы капюшон сиреневого плаща, хотя дождя уже не было.
— Помнишь март? — спросила она. — Воскресенье, когда я Соню одна во двор вывела, а вернулась через двадцать минут?
Катя помнила. Бледное лицо, Соня на руках, «ветер».
— Вот здесь это было, — Нина Фёдоровна кивнула на детскую горку с лесенкой. — Я отвернулась ведёрко поднять. На секунду. А она уже наверху, на самом краю, и шагает. Прямо в воздух, Катя. Я побежала, а ноги ватные. Три шага. Я три шага не успела.
— А кто успел?
— Тоня. С той вот лавки. — Свекровь усмехнулась. — Ей шестьдесят восемь, а она с места поймала Соню за комбинезон, как мяч. Тридцать лет в яслях, у неё руки сами знают. А я сорок лет за столом в плановом отделе просидела. Я за полуторагодовалой не угонюсь, Катя. Час в песочнице, и у меня спина как доска, а в полтора года они не в песочнице сидят, они носятся.
Катя молчала.
— Я потом всю ночь не спала, — продолжала Нина Фёдоровна. — А через месяц приходите вы с Андрюшей: мама, посиди, девять часов, пять дней в неделю. Что мне было сказать? «Не справлюсь»?
— Да хотя бы так.
— И что бы ответил Андрюша? «Мам, да брось, ты у нас молодая, на велосипеде ездишь». Он уговаривать умеет, весь в отца. Я бы и согласилась. Стыдно же признаться, что в шестьдесят два за внучкой не успеваешь. А в июле она бы у меня опять шагнула с горки, и Тони бы рядом не оказалось. — Свекровь покачала головой. — Нет. На «не справлюсь» вы бы меня уговорили. А на «поживу для себя» обиделись бы и пошли искать няню. Мне надо было, чтобы вы пошли искать.
— И вы сказали самое обидное, что могли.
— Самое действенное, — поправила Нина Фёдоровна.
Катя смотрела на горку. Лесенка, перила, маленькая площадка наверху. Невысоко, если стоишь рядом. Высоко, если тебе полтора года.
— А деньги? — спросила она. — Почему нельзя было дать открыто?
— Потому что вы бы сразу спросили: деньги у тебя, мама, есть, а посидеть нет сил? И пришлось бы объяснять про горку. А потом Андрюша начал бы меня жалеть. Ходить ко мне с проверками, как к старухе, открывать мне банки. — Она поморщилась. — Не хочу я, чтобы меня жалели, Катя. Мне шестьдесят два, а не девяносто.
— Откуда деньги-то? У вас же пенсия.
— Откладывала. Хор летом едет на Валаам, я собиралась. Ну, не поеду в этом году, съезжу в следующем.
— А бассейн? — Катя сама удивилась, как тихо это спросила. — Я ведь думала, вам бассейн дороже внучки.
Нина Фёдоровна посмотрела на неё и впервые за вечер отвела глаза.
— Так бассейн и есть для внучки, — сказала она. — Тренер говорит, к лету спина окрепнет. Я хочу, когда Соне будет три, водить её в парк сама. Одна. И догонять.
Катя не знала, что делать с руками. Злость никуда не делась: за неё всё решили, её полгода водили за нос две пожилые женщины, а она сама каждое воскресенье ходила мимо сиреневого плаща в прихожей и ничего не видела. Но поверх злости поднималось что-то другое, тёплое и тяжёлое, отчего щипало в носу.
— Нина Фёдоровна, — сказала она. — С ноября за Тоню плачу я. Вся сумма.
— Катя…
— Мне с октября подняли оклад, Сергей Ильич сам предложил, я ему закрыла торговый центр. Андрей тоже добавит. Хватит. А вы едете на Валаам. Летом.
Свекровь хотела что-то возразить и не стала.
— И ещё, — продолжила Катя. — Среды ваши. Не сидеть, не отвечать за неё. Просто приходить, пока Тоня с ней. Вдвоём вы за Соней угонитесь. Играть, гулять, петь ей своё «Оренбургский платок».
Нина Фёдоровна подняла брови.
— А на горку, — сказала Катя, — только за ручку. Обе.
Свекровь смотрела на неё с полминуты. Потом кивнула, очень серьёзно, как кивают на договоре.
— Вот это правильно, — сказала она. — Вот это ты молодец.
Дома Андрей ещё не спал. Катя рассказала ему всё шёпотом, на кухне. Он выслушал, встал, надел куртку прямо на футболку и ушёл в соседний дом. Вернулся через час. Что он там говорил матери, Катя не спрашивала. Глаза у него были красные, а в руках пакет с пирогом. С капустой.
Этот пирог Катя съела. Половину, прямо ночью, стоя у окна, из которого было видно свекровин балкон. Свет на кухне у Нины Фёдоровны горел до часу.
В первую среду ноября, в одиннадцать утра, у Антонины Павловны зазвонил домофон.
— Кто? — спросила няня.
— Это бабушка, — ответили из трубки. — К Соне. Можно?
Антонина Павловна глянула на Соню, которая уже бежала к двери, потому что узнала голос, и нажала кнопку.
— Можно, Нин, — сказала она. — Заходи. Тут тебя ждут.
Соня стояла в прихожей, держась обеими руками за ручку двери, и кричала на всю квартиру своё новое слово, которое выучила на прошлой неделе:
— Баба Ни! Баба Ни!
История основана на реальных жизненных ситуациях. Имена, места и детали изменены.
