Ноябрьским утром 1838 года пятнадцатилетнему мальчику в парижском пансионе сказали с таинственным видом, что его ждут. Тут рядом, в маленьком кафе на углу улицы.
Он вошёл и увидел в глубине зала человека за столиком. Тот сидел, закрыв лицо руками.
Это был его отец. Кожевник из городка Арбуа, который трясся в дилижансе четыреста с лишним километров, потому что директор пансиона написал родителям тревожное письмо: тоска мальчика по дому становится похожа на болезнь.
— Я приехал за тобой, — просто сказал отец.
Объяснять ничего не пришлось. Сын и так всё понял.
Всего несколько недель назад этого мальчика провожали в Париж как надежду семьи. Он должен был готовиться к поступлению в лучшую школу страны. А он ночами лежал без сна в общей спальне и говорил единственному земляку-другу одну и ту же фразу:
— Если бы я только мог вдохнуть запах нашего дубильного двора, мне кажется, я бы выздоровел.
Мальчика звали Луи Пастер.
Дом у моста
Он родился 27 декабря 1822 года во французском городе Доль, в небольшом доме на улице Кожевников. Название улицы говорило само за себя: здесь выделывали шкуры.
Отец, Жан-Жозеф Пастер, в молодости был сержантом наполеоновской армии и носил орден Почётного легиона. Вернувшись домой, он занялся семейным ремеслом, стал кожевником. Человек он был сдержанный, почти замкнутый, неторопливый и основательный. О своих походах не рассказывал никогда, в кафе не ходил. Зато любил рисовать и в свободное время брался за кисть.
Мать, Жанна-Этьеннета Роки, была его полной противоположностью: живая, быстрая, с богатым воображением. Родом она была из деревни Марноз, из старинной крестьянской семьи. Про её родню в округе даже поговорку сложили: «любить, как Роки», потому что держались они друг за друга крепко.
Когда Луи был совсем маленьким, семья переехала в Марноз, по семейным делам матери. На одной из дверей тамошнего дома отец нарисовал солдата в старом мундире, который стал крестьянином. Солдат опирается на лопату и задумчиво смотрит вдаль. Дом до сих пор называют «домом Пастера».
В Марнозе задержались недолго. Под Арбуа, у моста через речку Кюизанс, сдавалась дубильня. Небольшой дом с невзрачным фасадом, но с двором, где были вырыты ямы для вымачивания кож. Жан-Жозеф её взял.
Запах этого двора Луи потом и вспоминал в Париже. Кислый, тяжёлый, дубовой корой и мокрой кожей. Для чужого человека вонь. Для него дом.
Семья жила трудно. Родители работали от темна до темна, мать ещё и вела счета мастерской. Но образование детей в этом доме ставили почти вровень с хлебом насущным. Отец, сам учившийся мало, садился с сыном за уроки, чтобы и помочь ему, и подтянуться самому.
По воскресеньям Жан-Жозеф надевал тёмный сюртук военного покроя, прикалывал широкую ленту ордена и шёл гулять по дороге на Безансон, между холмами с виноградниками. Шёл один и думал. Больше всего о сыне.
Хороший средний ученик
Сначала Луи отдали в начальную школу при коллеже Арбуа. Учили тогда по взаимной системе: дети разбивались на группы, и старшие ученики учили младших читать по складам. Луи очень хотел стать таким помощником учителя, хотя был самым маленьким в классе.
Биограф Пастера и муж его дочери, Рене Валлери-Радо, потом честно предупреждал любителей красивых легенд: чудо-ребёнка тут не было. В коллеже Луи числился в разряде «хороших средних учеников». Призы брал, и без большого труда, но звёзд с неба не хватал. Больше всего ему нравилось покупать новые учебники и гордо выводить на первой странице своё имя.
Ум у него работал медленно. Он никогда не утверждал того, в чём не был уверен до конца, и за эту осторожность его считали тугодумом.
На каникулах за ним заходили приятели, и он охотно шёл с ними. Удить рыбу на Кюизансе, смотреть, как ловко закидывает сеть его друг Жюль Версель. А вот ловить птиц силками Луи не ходил. Вид раненого жаворонка был для него невыносим.
К тринадцати годам отца всерьёз тревожило одно. Сын прилежный, добросовестный, но по-настоящему его не тянет ни к чему, кроме рисования. Приятели в Арбуа так и звали Луи: «художник». Отцовское самолюбие это прозвище радовало только наполовину.
«Мой маленький Микеланджело»
Рисовал он действительно всерьёз. В 1834 году на рисование у школьника уходило около десяти часов в неделю. Учитель рисования, Этьен-Шарль Пуантюрье, называл его «мой маленький Микеланджело».
В 1836 году тринадцатилетний Луи всерьёз взялся за пастель. Первой моделью стала мать. Он нарисовал её такой, какой она выходила утром на рынок: в белом чепце и клетчатой шали, сине-зелёной. Сын настоял, чтобы она позировала именно так, без парадного платья. Лицо на портрете сильное, взгляд ясный и прямой. Этот пастельный портрет сохранился.
Пастель сохнет быстро, не то что масло, и рисовать ею можно за один присест. Так что скоро к мальчику потянулись желающие попозировать. Луи рисовал всех, кто хотел: родню, одноклассников, соседей, лавочников. За шесть-семь лет из-под его руки вышло несколько десятков портретов (исследователи называют цифры от тридцати до сорока). Он освоил ещё уголь, сангину и даже литографию, рисунок на камне.
Спроси тогда кого угодно в Арбуа, кем станет сын кожевника, ответ был бы один: художником. Местным портретистом, в лучшем случае учителем рисования.
Директор, который увидел искру
Но был в Арбуа человек, который смотрел дальше. Директор коллежа, господин Романе.
Он любил повторять, что обучение удваивает цену человека, а воспитание в высоком смысле слова увеличивает её в десять раз. И первым разглядел в старательном, медлительном мальчике скрытую искру, которая ещё ничем громким себя не выдала.
Романе брал Луи с собой на прогулки по школьному двору и рассказывал ему о будущем. О большой Парижской школе, Эколь Нормаль, где готовят профессоров. Мальчик, только что сидевший над тетрадью с сосредоточенным лицом, слушал с горящими глазами.
Помог и случай. Капитан парижской муниципальной гвардии Барбье, приезжавший в Арбуа в отпуск, предложил присмотреть за Луи, если того отправят в столицу. А когда отец заговорил о деньгах, капитан его успокоил. В Латинском квартале, в тупике Фейянтин, есть подготовительный пансион. Директор, господин Барбе, сам родом из этих мест и земляков берёт за уменьшенную плату.
Жан-Жозеф долго колебался. Сыну не было и шестнадцати, а до Парижа сто лье. Не лучше ли ему доучиться в Безансоне и вернуться в Арбуа преподавать? Чем плохо место учителя в родном коллеже?
В конце концов он сдался. Отъезд назначили на конец октября 1838 года.
Дилижанс под мокрым снегом
Луи ехал не один. С ним отправился Жюль Версель, тот самый друг с рыбалки. Он собирался в Париж сдавать экзамен на бакалавра.
Утро выдалось серое, шёл дождь пополам с мокрым снегом. Во дворе гостиницы «Почтовая» запрягали лошадей и грузили багаж, а родня прощалась по двадцатому разу. Мест внутри дилижанса уже не было. Двое мальчишек сели наверху, позади кучера, под брезентом.
Жюль радовался: через двое суток он, деревенский парень, увидит чудеса Парижа. Луи тоже держался бодро и твердил себе, что такой шанс выпадает раз в жизни. А оба смотрели назад, на квадратную колокольню Арбуа, пока она не скрылась за поворотом.
В Париже Луи начал ходить на занятия в лицей Сен-Луи вместе с другими учениками Барбе. Учиться он хотел, учёбу любил. Но тоска навалилась такая, что справиться с ней он не мог.
Днём он ничего не показывал. А ночью, когда товарищи засыпали, лежал без сна часами и думал о доме. О мосте через Кюизанс. О матери в клетчатой шали. О ямах с корой во дворе.
Тогда-то он и сказал Жюлю ту самую фразу про запах дубильного двора.
Господин Барбе пытался отвлечь пятнадцатилетнего ученика. Ничего не помогало. И тогда директор решил, что обязан предупредить родителей.
Дальше было утро в ноябре, кафе на углу и отец, закрывший лицо руками.
Пастель вместо Парижа
Что творилось в голове у Луи, когда он снова оказался в Арбуа? Облегчение, конечно. Радость первых дней. А потом, скорее всего, стыд. Он не справился. Не выдержал. Все знали, куда он уезжал, и все видели, как быстро вернулся.
Об этой зиме известно мало. Но известно, чем он занялся: в начале 1839 года снова достал цветные мелки, которые не трогал полтора года.
Учителя рисования он очень скоро перерос. А портреты пошли один за другим, и из них сложилась целая галерея городка.
Старый бондарь Гедо, семидесяти лет, в праздничном синем сюртуке и жёлтом жилете, с морщинистым лбом и чисто выбритыми щеками. Отец и сын из семьи Рош и две их дочери, Лидия и Софи, двадцатилетние, нарисованные особенно бережно. Нотариус в широком воротнике сюртука. Молодая женщина в белом. Старая монахиня восьмидесяти двух лет в чепце с оборками и с костяным крестиком. Мальчик лет десяти в бархатном костюмчике, грустный, которому не суждено было вырасти.
Лучшими биографы считают два портрета. Регистратор ипотек господин Блондо в форменном платье, с тонким, мягким лицом. И мэр Арбуа господин Паро в мундире с серебряным шитьём, с улыбкой и голубыми глазами на голубом фоне.
Мэр похвалил работу, Романе снова завёл разговор про Эколь Нормаль. А в конце учебного года Луи получил столько наград, что не мог унести их в руках. И прежняя мечта ожила.
«Всё это не ведёт в Эколь Нормаль»
В Арбуа не было старшего, философского класса. Ехать опять в Париж было страшно. Решили так: Безансон. Всего сорок километров от дома, отец и так бывал там несколько раз в год, продавал выделанные кожи на ярмарке.
В королевском коллеже Безансона Луи повезло с учителем философии и не повезло с учителем естественных наук. Пожилой учитель тосковал по временам, когда ученики меньше спрашивали, и вопросы Пастера ставили его в тупик.
Слава художника Луи больше не грела. Один его портрет даже выставили в коллеже, но в январе 1840 года он написал родителям: «Всё это не ведёт в Эколь Нормаль. Первое место в коллеже мне дороже десяти тысяч похвал в разговорах».
В августе 1840-го он стал бакалавром словесности. Оценки были ровные: «хорошо» по греческому, латыни, риторике, истории, философии и «очень хорошо» по начальным естественным наукам. Ничего выдающегося. Тем не менее директор коллежа предложил семнадцатилетнему юноше место воспитателя: присматривать за младшими во время подготовки уроков. Стол, жильё и триста франков в год.
Сумма показалась Луи огромной. «В конце месяца мне уже будут должны деньги, — писал он домой. — А я, уверяю вас, этого не стою».
Здесь, в Безансоне, у него появился самый близкий друг, Шарль Шапюи, сын нотариуса. С него Луи сделал литографический портрет, подписанный «Луи Пастер».
Когда Шапюи уехал готовиться в Париж, Луи рвался следом. Но отец помнил осень 1838-го. Он колебался и отказал: «На будущий год».
Шапюи ответил ему мудро не по годам: слушайся отца, он, может быть, потому и не делает того, о чём ты просишь, что слишком тебя любит.
Луи налёг на математику. Писал домой, что от формул и геометрических фигур уже рябит в глазах, что после каждого конкурсного задания у него раскалывается голова. И тут же спохватывался, чтобы не пугать родителей: голова болит недолго, всего полтора часа прошло.
Отметка «посредственно»
13 августа 1842 года девятнадцатилетний Пастер сдавал в Дижоне экзамен на бакалавра естественных наук. Сдал ещё скромнее, чем словесность. А по химии экзаменаторы записали ему «посредственно».
Будущему отцу микробиологии. Человеку, от чьей фамилии произошло слово «пастеризованное», которое сегодня напечатано на каждом пакете молока. «Посредственно» по химии.
Через две недели, 26 августа, его допустили к экзаменам в Эколь Нормаль. Прошёл он пятнадцатым из двадцати двух.
Для другого это была бы победа: поступил, чего ещё. Луи решил иначе. Пятнадцатое место он счёл слишком низким и не пошёл учиться с таким результатом. Решил потратить ещё год и сдавать заново.
Накануне отъезда в Париж он нарисовал последнюю пастель. Портрет отца. Сильное лицо, внимательный, раздумчивый взгляд, твёрдые губы и подбородок. На этом с рисованием было покончено. Больше к портретам он всерьёз не возвращался.
Второй Париж
В октябре 1842 года в пансион Барбе в тупике Фейянтин приехал уже не растерянный подросток, а высокий молодой человек, которого наняли учить других. Он платил треть обычной суммы, а взамен каждое утро с шести до семи занимался с младшими математикой. Вскоре его и вовсе стали держать бесплатно.
Родителям он написал коротко: не волнуйтесь, вставать можно в 5:45, это не так уж рано. И добавил: «Вы же видите, что на этот раз я не тоскую по дому».
Он ходил на лекции в лицей Сен-Луи, а ещё в Сорбонну, слушать знаменитого химика Жана-Батиста Дюма. «Вы не представляете, сколько людей приходит на эти лекции, — писал Пастер в декабре 1842 года. — Зал огромный и всегда полон. Приходится являться за полчаса, чтобы занять хорошее место, как в театре. Всегда шестьсот-семьсот человек».
Жил скромно. В комнату с каменным полом взял напрокат печку, за два франка купил на стол скатерть, дырявую, писать на ней было неудобно. По четвергам и воскресеньям отец велел ему обедать с Шапюи в Пале-Рояле, обед стоил чуть меньше двух франков.
Летом 1843 года Пастер снова сдавал экзамены в Эколь Нормаль. И прошёл четвёртым.
Он так спешил начать, что приехал в Париж на несколько дней раньше остальных и выпросил разрешение ночевать в пустом общежитии. Другие просились на волю, а он просился внутрь.
Столп лаборатории
В Эколь Нормаль его запомнили серьёзным, тихим, почти застенчивым. Воскресенья он проводил в лаборатории Сорбонны. На занятиях по химии им только рассказали, как получают фосфор: процесс долгий, показывать его не стали. Пастеру этого было мало. Он купил костей, сжёг их, растёр золу в тончайший порошок, обработал серной кислотой и довёл дело до конца. Шестьдесят граммов фосфора в склянке с надписью «фосфор». Это была его первая научная радость.
Однокурсники звали его с иронией «столпом лаборатории». И некоторые из них, больше думавшие об экзаменах, обходили его в списках. На экзамене на лиценциата он был седьмым. На конкурсе преподавателей в 1846 году из четырнадцати кандидатов прошли четверо, Пастер третьим.
Шапюи, который тем временем изучал философию, часто сидел в лаборатории на табурете и молча ждал, пока друг закончит опыт. В конце концов Луи снимал фартук и говорил сердито и благодарно одновременно: «Ладно, пойдём погуляем».
Его взял к себе в лабораторию химик Антуан Жером Балар, который в двадцать четыре года открыл бром. Когда министерство хотело отправить молодого преподавателя учить физике в провинциальный лицей в пятистах километрах от Парижа, Балар шумно воспротивился: безумие ссылать юношу, который просит только места лаборанта и хочет работать с утра до ночи. Балар победил. В 1847 году Пастер защитил докторские диссертации по химии и физике.
Кристаллы из винной бочки
Всё это время его не отпускала одна загадка. Он выучил её наизусть по отчётам Академии наук за 1844 год и пересказывал Шапюи на прогулках в Люксембургском саду.
Винную кислоту знали давно: её получали из винного камня, того самого налёта на стенках винных бочек. А ещё была её загадочная сестра, виноградная кислота. Берлинский химик Мичерлих написал о солях этих двух кислот удивительную вещь. Состав одинаковый, кристаллы на вид одинаковые. Но раствор одной соли поворачивает луч поляризованного света, а раствор другой нет. Почему, не понимал никто.
Весной 1848 года двадцатипятилетний лаборант Пастер заметил на кристаллах крошечные грани, которых до него никто не увидел. У одних кристаллов они смотрели вправо, у других влево, как правая и левая перчатка. Тогда он взял кристаллы виноградной кислоты и принялся раскладывать их вручную, по одному, на две кучки: «правые» и «левые».
Он растворил каждую кучку отдельно и поставил под прибор. Одна повернула свет вправо, другая влево. А вместе, поровну, они гасили друг друга. Вот и вся разгадка.
«Нашёл!» Пастер выскочил из лаборатории, обнял встреченного в коридоре лаборанта и потащил его в Люксембургский сад объяснять.
А вскоре пришла беда. Внезапно, за несколько часов, умерла мать. Когда Луи добрался до дома, её уже не было. Несколько недель он не мог работать совсем.
«У меня бьётся сердце»
По Парижу пошли разговоры о молодом докторе, который решил задачу, оказавшуюся не по зубам Мичерлиху. Им не поверил Жан-Батист Био, семидесятичетырёхлетний физик, который тридцать лет изучал вращение поляризованного света. «Вы вполне уверены?» — спрашивал он, наклонив голову.
Пастер сам написал ему и попросил о встрече. Био согласился проверить, но по-своему. Принёс свою кислоту, которую сам изучал годами. Сам выдал соду и аммиак. Велел приготовить соль у него на глазах, а сосуд с раствором унёс в угол своей комнаты, чтобы никто к нему не прикоснулся.
Через двое суток выросли кристаллы. Пастер при нём разобрал их на «правые» и «левые». Растворы старик готовил сам.
Он поставил в прибор тот, что должен был повернуть свет влево. Свет повернул влево. Тогда Био взял Пастера под руку и сказал фразу, которую потом цитировали много раз: «Дорогое дитя, я так любил в жизни науку, что от этого у меня бьётся сердце».
С этого дня старый учёный стал покровителем молодого. Сын кожевника, мальчик, сбежавший из Парижа от тоски по дому, недавний «посредственный» химик вошёл в большую науку.
Что было дальше
Вскоре Пастер стал профессором химии в Страсбурге, а в мае 1849 года женился на Мари Лоран, дочери ректора. Дальше были брожение, пастеризация, прививки от сибирской язвы и бешенства. Всё то, за что его знает весь мир.
Позже, выступая в Лилле в 1854 году, он скажет фразу, которую сегодня повторяют студенты всех стран: в области наблюдения случай благоприятствует только подготовленному уму.
А пастельный портрет матери в белом чепце и клетчатой шали, нарисованный тринадцатилетним «маленьким Микеланджело», хранится в Париже, в музее Института Пастера. Там же и другие его пастели. Сын кожевника забросил их, когда уехал в Париж во второй раз. И на этот раз не вернулся.
