По субботам Людмила Павловна вставала в шесть, без будильника. Замешивала тесто на блины, пока в доме было тихо, и к половине восьмого уже стояла на остановке с сумкой-холодильником, в которой лежали две стопки блинов, банка сметаны и пакетик с изюмом для Сони. Соня ела изюм отдельно, по одной штучке, и считала вслух.
Маршрутка шла через весь город, сорок минут. Людмила Павловна садилась у окна, ставила сумку на колени и смотрела, как просыпаются улицы: дворник у рынка, очередь в пекарню, собака, которая каждую субботу сидела у одного и того же киоска.
В восемь двадцать она звонила в домофон на Садовой.
— Бабушка! — кричал в трубку Егор, раньше чем она успевала назваться.
Марина открывала дверь уже одетая, с сумкой на плече и феном под мышкой. Она работала парикмахером в салоне у метро, и суббота была у неё самым денежным днём: запись с девяти до шести, без обеда, клиентки за месяц вперёд.
— Людмила Павловна, каша на плите, Соне в два на рисование, Егору надо дописать упражнение по русскому, он знает какое, — выпаливала Марина в прихожей. — Спасибо вам.
— Беги уже, — отвечала Людмила Павловна и снимала пальто.
Так было уже два года. С тех пор, как Дима и Марина развелись.
Развелись они тихо, без битья посуды и без адвокатов. Одиннадцать лет прожили, двое детей, а потом как-то вышло, что за ужином им стало не о чем говорить. Дима съехал на съёмную, Марина осталась с детьми в их двушке, алименты он платил исправно и через воскресенье забирал Егора с Соней к себе: в кино, в пиццерию, на каток.
Людмила Павловна тогда сказала сыну одну фразу. Он пришёл к ней с сумкой вещей, пока искал квартиру, и неделю спал на диване в большой комнате. В последний вечер она поставила перед ним тарелку с котлетами и сказала:
— Ты, Дима, развёлся со Мариной. Я со Мариной не разводилась. А с внуками тем более.
Дима пожал плечами:
— Мам, да езди на здоровье. Кто тебе запрещает.
Никто и не запрещал. У Марины мама жила в области, за двести километров, и помочь с детьми в субботу было некому, кроме Людмилы Павловны. Так суббота и стала бабушкиной.
Геннадий Ильич, муж Людмилы Павловны, в эти дела не лез. По субботам он уезжал в гараж, где у него стояла старая «Нива» и где, по его словам, всегда было что подкрутить. Иногда он передавал с женой внукам по шоколадке и спрашивал вечером:
— Ну как там мои?
— Твои нормально, — отвечала жена. — Егор опять двойку по русскому исправил на четвёрку. Соня нарисовала тебя с усами.
— У меня нет усов.
— У Сони есть.
Через год после развода у Димы появилась Алина.
Познакомились они в стоматологии: Дима пришёл с зубом, Алина сидела на ресепшене. Ей было двадцать восемь, у неё были светлые волосы с розовыми кончиками, громкий смех и привычка всем говорить «ты» через пять минут после знакомства. В апреле они расписались и отметили в кафе на тридцать человек.
Людмила Павловна на свадьбе сидела рядом с мужем и честно старалась. Невестка ей скорее нравилась. Живая, весёлая, Диму по-хозяйски поправляла за воротник, и он, чего с ним давно не было, улыбался. Единственное, что царапало, это «Людмила Пална»: Алина проглатывала половину отчества, и звучало это как-то по-соседски. Людмила Павловна решила, что переживёт.
Хуже вышло с Тамарой, сестрой Людмилы Павловны. Тамара выпила два бокала шампанского и громко, на полстола, сказала:
— Ну, посмотрим, эта надолго ли.
Людмила Павловна наступила ей под столом на ногу. Тамара ойкнула. Но Алина, как потом выяснилось, всё слышала.
Первые месяцы всё шло ровно. Алина с Димой снимали однушку в новом районе, по воскресеньям иногда заезжали к родителям на обед. Алина привозила торт из кондитерской и сама мыла потом посуду, отказываясь от помощи. Разговаривали о ремонте, об отпуске, о том, что Дима наконец записался в спортзал.
Про субботы Людмилы Павловны Алина знала. Дима как-то упомянул между делом: мама у детей, помогает Марине. Алина тогда кивнула и ничего не сказала.
А летом Людмила Павловна уехала на неделю к Тамаре в Тверь. И за столом, в воскресенье перед отъездом, сказала, ни о чём не думая:
— Марина заедет цветы полить, у неё ключи есть.
Алина подняла глаза от тарелки.
— У Марины есть ключи от вашей квартиры?
— Давно, — ответила Людмила Павловна. — Мало ли что. Соню если забирать, или я дома забуду что-нибудь.
— Понятно, — сказала Алина.
Больше она ничего не сказала. Но Людмила Павловна заметила, что до конца обеда невестка не засмеялась ни разу.
В сентябре Алине исполнялось тридцать.
Дату она ждала с весны. Заказала стол в грузинском ресторане на набережной, на субботу, на два часа дня: днём там было дешевле и с веранды было видно реку. Позвала подруг, свою маму с отчимом, Диминых родителей. Сама разослала приглашения, сама выбрала меню. Дима только кивал и переводил деньги.
Людмила Павловна узнала про ресторан за две недели. Алина позвонила ей сама, весёлая:
— Людмила Пална, записывайте: суббота, двадцать шестое, в два часа, «Сулико» на набережной. Без подарков, я серьёзно, просто приходите.
Людмила Павловна посмотрела на календарь над холодильником. Суббота. Её суббота.
— Алиночка, — сказала она осторожно, — я в два не успею. У Марины в субботу запись до шести, детей не с кем оставить. Мы с Геной к семи подъедем, хорошо? Посидим, торт ещё застанем.
В трубке стало тихо.
— К семи, — повторила Алина.
— Ну не могу я их одних бросить, Соне шесть лет.
— Я поняла, — сказала Алина. — Хорошо.
И положила трубку, не попрощавшись.
Людмила Павловна постояла над телефоном и решила, что обошлось. Невестка обиделась, но это пройдёт: день рождения всё-таки не свадьба, в семь так в семь. Вечером она рассказала мужу. Геннадий Ильич почесал затылок и сказал:
— Люд, а может, Маринку попросить в этот раз?
— У неё клиентки записаны за месяц, — ответила жена. — Не могу я человеку работу ломать.
Через четыре дня, в четверг вечером, Дима с Алиной приехали без предупреждения.
Людмила Павловна обрадовалась, засуетилась, поставила чайник, достала вазочку с конфетами. Дима сел на своё обычное место у окна. Алина садиться не стала. Она стояла в дверях кухни, в куртке, и держала в руках телефон, как держат повестку.
— Людмила Павловна, — сказала она, и впервые за полгода отчество прозвучало полностью. — Я хочу поговорить. Один раз и нормально.
— Садись, Алиночка, — сказала свекровь. — Чай сейчас будет.
— Я постою.
Дима посмотрел на мать, на жену и уткнулся в конфеты.
— Я всё понимаю, — начала Алина. Голос у неё был ровный, но пальцы на телефоне побелели. — Внуки, дети, это святое. Я не против. Но давайте честно. Вы каждую субботу у Марины. Каждую, я посчитала, с апреля ни одной не пропустили. У Марины ключи от вашей квартиры. У меня нет. На холодильнике у вас рисунки «бабушке Людмиле», а наших с Димой фотографий нигде нет, даже со свадьбы. Ваша сестра на свадьбе при всех сказала, что посмотрим, надолго ли я. И вот теперь мой день рождения, тридцать лет, один раз в жизни, а вы приедете к торту, потому что у Марины клиентки.
— Алина, я же объяснила…
— Вы объяснили. Я услышала. — Алина вдохнула. — Получается так: у вас есть семья. Марина, дети, всё как было. А мы с Димой где-то сбоку, как квартиранты. Нас можно в семь.
Людмила Павловна молчала. Обида подступала к горлу, горячая и тяжёлая: она ни разу ничего плохого этой девочке не сказала, ни разу ни в чём не упрекнула, торты её хвалила, на свадьбу отдала деньги, которые откладывала на новый холодильник. Но что-то в голосе Алины мешало обидеться до конца. Голос был не злой. Голос был испуганный.
— Я не хочу так жить, — сказала Алина. — Мне тридцать лет, и я не хочу всю жизнь быть второй.
Она повернулась к мужу:
— Дима, скажи что-нибудь.
Дима поднял голову. Посмотрел на жену. Потом на мать.
— Алин, ну… — начал он. — Мам, может, правда, в этот раз как-то… Ну давайте не сейчас, а? Все на нервах.
— Не сейчас, — повторила Алина. — Хорошо. Тогда скажу один раз, и больше не буду.
Она положила телефон на стол.
— Людмила Павловна. Или они, или мы. Если суббота ваша у Марины, то к нам можете больше не приходить. Ни в субботу, ни в воскресенье. Выбирайте.
На плите засвистел чайник. Никто к нему не подошёл.
Дима смотрел в стол и крутил в пальцах фантик от конфеты. Молчал.
Людмила Павловна выключила газ. Налила кипяток в заварочный чайник, накрыла его полотенцем, как делала всю жизнь, и только потом обернулась.
— Я услышала, Алина, — сказала она тихо. — Дай мне подумать.
Алина кивнула, взяла телефон и вышла в прихожую. Через минуту хлопнула входная дверь. Дима поднялся, неловко развёл руками:
— Мам, ну ты же видишь…
— Иди, — сказала мать. — Догоняй жену.
Ночью Людмила Павловна не спала.
Геннадий Ильич похрапывал у стены, за окном изредка проезжали машины, по потолку бежали полосы от фар. Она лежала и перебирала слова невестки, как перебирают крупу: это правда, это неправда, это обида, это опять правда.
Каждую субботу у Марины. Правда.
Ключи у Марины, а у Алины нет. Правда, хотя Алина никогда и не просила, а сама Людмила Павловна не догадалась предложить.
Фотографий нет. Правда. Свадебные снимки Дима обещал распечатать ещё в мае и так и не распечатал, а сама она не спросила.
Тамара. Ну, Тамара есть Тамара, её за шестьдесят пять лет никто не переделал.
«Не хочу всю жизнь быть второй». Вот на этих словах Людмила Павловна каждый раз останавливалась. Она их узнавала. Когда-то, очень давно, она сама говорила почти то же самое, только на другой кухне и другой женщине.
К четырём утра она встала, накинула халат, вышла на кухню и долго смотрела на холодильник. На дверце висели магниты: кот из Анапы, ромашка, пластмассовый помидор. Под ними рисунки. Егоров танк, кривой и зелёный. Сонина бабушка с огромными руками и надписью печатными буквами «БАБУШКЕ НИНЕ». Снимок Егора в первом классе, с букетом больше его самого.
Алины здесь не было. Ни одного следа.
Утром позвонил Дима. Голос у него был виноватый и усталый.
— Мам, ты как?
— Нормально.
— Слушай, она не со зла. Она там себя накрутила, с Тамарой этой ещё… Может, ты правда в этот раз к двум приедешь? Ну один раз. Марина же поймёт.
— Дима, — сказала мать, — а ты сам что думаешь?
Он помолчал.
— Я не знаю, мам. Я между вами как-то.
— Ты не между нами, сынок, — ответила Людмила Павловна. — Ты рядом стоишь и ждёшь, пока мы сами разберёмся. Это разные вещи.
Он ничего не ответил. Она не стала дожидаться:
— Скажи мне, во сколько Алина заканчивает в пятницу?
— В семь. А что?
— Ничего. Иди работай.
Потом она позвонила Марине. Та взяла трубку в салоне, на фоне гудел фен.
— Марина, у меня к тебе просьба. Двадцать шестого, в субботу. Я не смогу с детьми до шести, мне надо быть в два в одном месте. Это из-за Диминой жены, у неё юбилей.
Фен на том конце стих.
— Людмила Павловна, конечно, — сказала Марина, не раздумывая. — Я маму вызову, она сто лет у нас не была, давно просится. Вы что, из-за этого переживали?
— Не только из-за этого, — сказала Людмила Павловна. — Но спасибо тебе.
— Да бросьте. Вы у меня за два года ни одной субботы не пропустили. Одну уж я вам должна.
Но дело, она понимала, было не в двадцать шестом. Если бы дело было в двадцать шестом, Алина не стала бы считать субботы с апреля.
В пятницу в семь вечера она стояла у крыльца стоматологии на Кирова. В руках у неё был пакет, в пакете контейнер с блинами, ещё тёплыми, завёрнутыми в полотенце.
Алина вышла в семь пятнадцать, в той же куртке, с наушниками в ушах. Увидела свекровь и остановилась на ступеньке, будто налетела на стекло.
— Людмила Павловна? Что-то с Димой?
— С Димой всё хорошо, — сказала свекровь. — Я к тебе. Пройдёмся? Тут сквер рядом.
Алина вынула наушники. Лицо у неё стало собранное и настороженное, как у человека, который приготовился к драке и заранее решил, что не заплачет.
— Если вы пришли сказать, что я истеричка, то я и сама знаю, — сказала она. — Но от своих слов я не откажусь.
— Я пришла сказать, что ты права, — ответила Людмила Павловна.
Алина открыла рот и закрыла.
В сквере было пусто. Мокрые после дождя скамейки, два голубя у урны, фонари только что зажглись и светили жёлтым. Людмила Павловна постелила на скамейку пакет, села и похлопала рядом ладонью. Алина помедлила и села на самый край.
— Права ты в том, что я выбрала, — сказала свекровь. — Только выбрала я не так, как ты думаешь. Но это потом. Сначала ты мне скажи одну вещь. Только честно, мы тут одни.
— Какую?
— Чего ты боишься?
Алина фыркнула и отвернулась. Посмотрела на голубей. На фонарь. Людмила Павловна ждала.
— Я не боюсь, — сказала Алина. — Мне обидно.
— Обидно бывает, когда тебя в семь зовут, — сказала свекровь. — А когда субботы с апреля считаешь, это уже не обида.
Алина долго молчала. Потом заговорила быстро, глядя себе под ноги, словно боялась, что если остановится, то не сможет продолжить.
— Что я тут временная. Вот чего. У вас всё уже было. Свадьба была, внуки были, «Светочка, передай салатик» было. Одиннадцать лет. А я пришла на готовое и хожу как в гостях, и все смотрят, надолго ли. Тамара ваша вслух сказала, а остальные просто думают. Дима через воскресенье у детей, вы по субботам у Марины, у всех есть та жизнь, прежняя, настоящая. А я как новенькая в классе, которую посадили за последнюю парту. И если что-то пойдёт не так, все скажут: ну, мы же говорили. Вторая жена.
Она вытерла нос рукавом куртки, сердито, как ребёнок.
— И ещё я боюсь, что он туда вернётся, — сказала она совсем тихо. — Не к Марине даже. Туда. Где всё налажено. Где вы по субботам с блинами. А я останусь со своим рестораном на набережной.
Людмила Павловна кивнула. Достала из кармана бумажную салфетку и протянула невестке.
— Ты на свадьбе с Леной танцевала, — сказала она. — Помнишь?
— С Диминой сестрой? Помню. Она мне тост говорила, самый лучший был.
— Знаешь, кто она мне?
Алина непонимающе посмотрела на свекровь.
— Дочь.
— Падчерица, — сказала Людмила Павловна. — Гена был женат до меня. Лене было девять лет, когда я за него вышла. Мне двадцать четыре.
Алина медленно опустила салфетку.
— Я не знала. Дима ни разу…
— А Дима и не думает об этом. Для него Лена сестра, и всё. Она его на санках возила и на родительские собрания к нему ходила, когда я на двух работах сидела. — Людмила Павловна помолчала. — А теперь слушай, что было тогда.
Она рассказала. Свекровь её, Евдокия Михайловна, Генина мать, каждое воскресенье ездила к первой невестке и к Лене. Через весь город, на двух автобусах, с сумкой пирожков. Молодая Людмила это видела и закипала. Ей казалось, что её не принимают. Что там настоящая семья, а она так, приложение. Что Гена, глядя на мать, в любой момент может передумать.
— И однажды я пришла к ней, к Евдокии Михайловне, и сказала: или они, или мы. — Людмила Павловна усмехнулась. — Почти слово в слово как ты в четверг. Я, когда ты это сказала, чуть чайник не уронила.
— И что она? — спросила Алина.
— А она надела пальто и сказала: поехали. Я говорю: куда? Она говорит: к Лене. Раз ты у нас теперь есть, значит, и Лене ты теперь кто-то. Надо познакомиться нормально, а не через Генины рассказы.
— И вы поехали?
— Поехала. Злая как собака. Думала, посмотрю, что там за райский сад, и выскажу ей потом всё. А там девятилетняя девочка в колготках с дыркой на коленке. Показала мне хомяка. Хомяк у неё был, Фунтик. Мы с ней полдня ему клетку перестраивали из коробки от обуви. — Людмила Павловна покачала головой. — А её мать, Галя, мне чаю налила и сказала: спасибо, что приехали, я думала, вы меня ненавидите. Я ей говорю: я думала, это вы меня ненавидите. Посидели мы, две дуры, и посмеялись.
Алина молчала. Смотрела на свекровь так, будто видела её впервые.
— Если бы Евдокия Михайловна меня тогда послушалась, — сказала Людмила Павловна, — и перестала туда ездить, у меня не было бы Лены. И Дима вырос бы без сестры. Понимаешь, Алина? Человек, за которого ты вышла, вырос в том числе оттуда. Из той, прежней семьи, которую я тоже когда-то хотела отрезать.
Она взяла пакет с блинами и положила невестке на колени.
— Я к внукам ездить не перестану. Это правда, врать не буду. Но я могу ездить не одна. Завтра суббота. Поехали со мной.
— К Марине? — испугалась Алина.
— К Егору с Соней. Марина в салоне до шести, ты её даже не увидишь, если не захочешь. А дети про тебя спрашивают.
— Спрашивают? — Алина не поверила. — Они меня, наверное, ненавидят. Я же папина новая жена.
— Соня в прошлую субботу спросила, правда ли у папиной жены розовые волосы, — сказала Людмила Павловна. — Я говорю: правда. Она говорит: везёт папе.
Алина засмеялась. Сквозь слёзы, некрасиво, в салфетку, но засмеялась.
— А двадцать шестое? — спросила она потом.
— А двадцать шестого мы с Геной в два часа в «Сулико». Марина маму из области вызвала, с детьми будет бабушка Люба. Я ей сегодня утром позвонила.
— Сегодня? — переспросила Алина. — После того, как я…
— После того, как ты. Мне надо было сразу позвонить, две недели назад. А я не сообразила. Старая, глупая.
— Вы не старая, — сказала Алина.
— Но глупая, значит, — кивнула свекровь. — Ладно, согласна.
Алина развязала пакет, приоткрыла контейнер. Пахнуло тёплым тестом и маслом.
— Это я завтра детям везти должна была, — сказала Людмила Павловна. — Бери. Утром ещё напеку.
— Во сколько маршрутка? — спросила Алина.
— В семь сорок. С остановки у рынка.
— Я буду, — сказала Алина.
В субботу в семь тридцать пять Алина стояла на остановке у рынка. Без макияжа, в кроссовках, с пакетом из детского магазина, в котором лежали набор бусин и раскраска с лошадьми. Людмила Павловна увидела пакет и ничего не сказала, только взяла невестку под руку.
В маршрутке они сели рядом. Алина всю дорогу молчала и смотрела в окно, а на третьей остановке вдруг спросила:
— А что я им скажу? Кто я?
— Скажешь как есть, — ответила свекровь. — Алина. Папина жена.
У двери на Садовой Алина остановилась и сделала глубокий вдох, как перед прыжком в воду.
Дверь открыла Марина. Одетая, с сумкой и феном. Увидела Алину и на секунду замерла.
— Здравствуйте, — сказала Марина. Потом, быстро, свекрови: — Людмила Павловна, каша на плите, Соне в два на рисование. — И снова Алине, неуверенно: — Проходите. Там… в общем, проходите.
— Спасибо, — сказала Алина.
Марина кивнула и убежала. Лифт уехал вниз.
Из комнаты выглянул Егор. Девять лет, вихор на макушке, взгляд подозрительный, как у таможенника.
— Бабушка, а это кто?
— Это Алина, — сказала Людмила Павловна. — Папина жена. Она с нами на весь день.
Егор оценил Алину с ног до головы и ушёл обратно к приставке. Зато из-за его спины вылезла Соня, в пижаме с единорогами, и уставилась Алине на голову.
— Они правда розовые, — сказала Соня с восторгом. — Бабушка, они правда розовые!
— Правда, — сказала Алина и присела на корточки. — Хочешь, потрогай.
Соня потрогала. Потом потрогала ещё раз. Потом спросила, можно ли ей такие же, и Алина сказала, что это надо спрашивать у мамы, потому что мама у Сони парикмахер и лучше знает.
— Мама не разрешит, — вздохнула Соня.
— Тогда давай бусы из бусин сделаем. Розовые. Это можно без мамы.
До обеда они с Соней сидели на ковре и нанизывали бусины на леску. Людмила Павловна пекла на кухне вторую партию блинов и слушала, как в комнате хохочут. Егор продержался до одиннадцати, потом пришёл, сел рядом, посмотрел на бусины и сказал, что это девчачье. А в двенадцать уже просил Алину помочь ему с упражнением по русскому, потому что «бабушка объясняет долго».
Алина объяснила про безударные гласные за десять минут. Егор посмотрел на неё с уважением.
После обеда Соня торжественно вручила Алине брелок: пять розовых бусин и одна белая, на колечке для ключей.
— Это тебе, — сказала она. — Чтобы ключи не терялись.
— У меня нет ключей, куда вешать, — улыбнулась Алина. — Ну то есть есть, но на них уже висит брелок.
Людмила Павловна, которая как раз несла из кухни тарелку, остановилась в дверях. Потом поставила тарелку на стол, сходила в прихожую к своей сумке и вернулась со связкой: два ключа, от подъезда и от квартиры.
— Вот, — сказала она. — Вешай.
Алина подняла на неё глаза.
— Это от вашей?
— От нашей, — сказала свекровь. — У Димы есть, у Лены есть, у Марины есть. Теперь у тебя. Приходи когда хочешь.
Алина молча надела Сонин брелок на кольцо. Руки у неё немного дрожали, и бусина скатилась на ковёр. Соня полезла её искать под диван.
Вечером, ровно в шесть десять, вернулась Марина. Сняла куртку, прошла на кухню, увидела на столе чистые тарелки, проверенную тетрадь Егора и Сонины розовые бусы в три ряда.
— Спасибо, что приехали, — сказала она Алине. Сказала просто, без улыбки и без холода. — Соня теперь неделю будет про вас говорить.
— Она мне брелок сделала, — сказала Алина.
— Она всем делает, — сказала Марина, и тут всё-таки улыбнулась. — Но вам первой розовый.
Больше они в тот вечер почти не говорили. Подругами за один день не становятся, и обе это понимали.
Дима узнал обо всём в тот же вечер. Он долго сидел на краю дивана, вертел в руках Алинины ключи с бусинами, а потом сказал, глядя в пол:
— Алин. Прости, что я тогда мямлил.
— Ты не мямлил, — ответила жена. — Ты молчал. Это хуже. В следующий раз говори.
— Буду говорить, — пообещал он.
Двадцать шестого, в два часа дня, Людмила Павловна с Геннадием Ильичом первыми пришли в «Сулико» на набережной. На веранде светило осеннее солнце, внизу медленно шла река. Тамару, кстати, тоже позвали. Она сидела тихая и за весь вечер ни разу не сказала «посмотрим».
А в следующую пятницу Людмила Павловна распечатала в фотосалоне свадебный снимок, на котором Алина смеётся, а Дима поправляет ей розовую прядь. Повесила на холодильник, рядом с Егоровым танком и Сониной бабушкой с огромными руками.
Место там нашлось сразу. Даже двигать ничего не пришлось.
История основана на реальных жизненных ситуациях. Имена, места и детали изменены.
