Летом 1855 года в Бруклине, на углу Фултон-стрит и Крэнберри-стрит, работала небольшая типография двух шотландцев, братьев Ром. Заказы у них были самые обычные, коммерческие. А в перерывах между заказами здесь набирали странную книгу. Заказчик сам за неё платил и часто сидел тут же, на стуле, который для него держали отдельно. Иногда вставал, подходил к кассе со шрифтом и набирал страницы сам. Руки у него были привычные: этому ремеслу он учился с двенадцати лет.
Книга вышла тонкая, девяносто пять страниц большого формата. Двенадцать стихотворений без названий, без оглавления, без рифмы. Длинные строки, похожие то на молитву, то на перечень всего, что можно увидеть на улицах Нью-Йорка. Отпечатали около восьмисот экземпляров.
Имени автора на титульном листе не было. Вместо имени напротив титула стоял гравированный портрет: мужчина в рабочей рубашке с расстёгнутым воротом, шляпа сдвинута набок, одна рука в кармане. Не поэт, а скорее плотник или матрос с верфи.
Автору было тридцать шесть лет. Школу он бросил в одиннадцать. Бегал по поручениям в адвокатской конторе, был мальчиком на побегушках в типографии, учил деревенских детей в одной школе за другой, сам печатал и сам развозил верхом свою газету, вылетал из редакций и строил дома на продажу.
Звали его Уолтер Уитмен. Друзья и родня говорили просто: Уолт.
Сын плотника из Уэст-Хиллс
Он родился 31 мая 1819 года в деревушке Уэст-Хиллс на Лонг-Айленде, недалеко от городка Хантингтон. Дом, где это случилось, отец построил своими руками тремя годами раньше: двухэтажный фермерский дом, обшитый кедровой дранкой. Дом стоит до сих пор, сейчас в нём музей.
Отец, Уолтер Уитмен, был плотником. Мать, Луиза Ван Велзор, была голландского происхождения. Мальчика назвали в честь отца, а чтобы не путать, сразу стали звать Уолтом. Он был вторым из девяти детей.
Весной 1823 года, за несколько дней до его четвёртого дня рождения, семья перебралась в Бруклин. Тогда это был ещё не район огромного города, а отдельный городок через реку от Нью-Йорка. Отец надеялся на нём разбогатеть. Он покупал участок, строил дом, вселял туда семью, через несколько месяцев продавал и начинал строить следующий. Богатства это не принесло. Уитмены всё время переезжали, денег вечно не хватало, и детство Уолт потом вспоминал как тревожное и не слишком счастливое.
Одно воспоминание он берёг всю жизнь. 4 июля 1825 года в Бруклин приехал маркиз де Лафайет, старый генерал, герой Войны за независимость. Он закладывал первый камень библиотеки для подмастерьев. Вокруг толпились горожане и дети. Лафайет поднял на руки шестилетнего Уолта и поцеловал в щёку.
С 1825 по 1830 год мальчик ходил в бруклинскую бесплатную школу номер один. Школа была устроена по системе, которая экономила на учителях: один взрослый диктовал урок старшим ученикам, а те пересказывали его малышам. Учили наизусть, за провинности наказывали розгами.
Учитель Бенджамин Холлек потом вспоминал Уолта так: «Большой добродушный парнишка, неуклюжий и неряшливый на вид, а в остальном ничем не примечательный».
Одиннадцать лет, контора на побегушках
В 1830 году отец забрал одиннадцатилетнего сына из школы. Семье нужны были деньги, и Уолт пошёл работать. Учился он, кстати, дольше обоих родителей.
Первым местом стала адвокатская контора Джеймса Кларка и его сына Эдварда. Мальчик бегал с бумагами и поручениями. Эдвард Кларк с ним возился: подтянул ему почерк, научил складно писать и оплатил абонемент в большую платную библиотеку.
Этот абонемент Уитмен потом назовёт «важнейшим событием моей жизни до того времени». Книги он глотал без разбора. «Я был самым всеядным читателем романов, проглатывал всё, что мог достать», — писал он через полвека.
Ненадолго он поработал и посыльным у врача. А в 1831 году, двенадцатилетним, попал в типографию.
Чертёнок с наборной кассой
В типографиях того времени младшего ученика звали «печатным чертёнком». Он таскал бумагу, мыл шрифт и разносил свежие оттиски. Уолт стал таким чертёнком в бруклинской еженедельной газете «Лонг-Айленд пэтриот». Здесь он выучился работать на прессе и набирать текст, буква за буквой, из наборной кассы. Может быть, сочинял и мелкие заметки для заполнения пустых мест в номере.
Потом была типография Эрастуса Уортингтона, потом газета «Лонг-Айленд стар» у издателя Олдена Спунера. Весной 1833 года семья вернулась на Лонг-Айленд, в деревню. Тринадцатилетний Уолт остался в Бруклине один и продолжал работать.
Жил он теперь сам по себе. Записался в городскую библиотеку, вступил в дискуссионный клуб, начал ходить в театр. И потихоньку, без подписи, отправил несколько своих первых стихотворений в нью-йоркский журнал «Нью-Йорк миррор». Их напечатали.
В мае 1835 года шестнадцатилетний Уолт переправился через реку в Нью-Йорк и устроился наборщиком. Где именно, он потом и сам не мог вспомнить. Год выдался тяжёлый. Сильный пожар выжег квартал, где стояли типографии, а потом по стране покатился экономический кризис. Работы для молодого наборщика не стало.
В мае 1836 года он вернулся к семье, которая жила тогда в Хемпстеде на Лонг-Айленде. Ему было почти семнадцать, и надо было как-то зарабатывать.
Учитель на один сезон
В июне 1836 года семнадцатилетний Уолт стал школьным учителем в деревне Ист-Норидж. Для того времени это было обычное дело. Сельские школы на Лонг-Айленде держались на случайных людях: студентах на каникулах, бедных юношах, грамотных фермерах, которым зимой нечем заняться. Сам Уитмен позже так их и назовёт: «учителя по случаю».
Школа обычно состояла из одной комнаты. В ней сидели вместе дети от пяти лет и до шестнадцати-восемнадцати. Учебники каждый приносил свои, какие были дома. Ходили на уроки нерегулярно, как получалось.
Зиму 1836 года Уолт учил детей к западу от Бабилона. Весной 1837-го перебрался в Лонг-Свомп. Осенью того же года оказался в Смиттауне. Почти нигде он не задерживался дольше одного сезона. Учителей тогда нанимали на срок, и второй раз его, как правило, не звали.
Про Смиттаун известно больше всего. В списках местной школы в тот год числились восемьдесят пять детей, хотя каждый день приходило, скорее всего, человек тридцать-сорок. За пять с половиной месяцев работы восемнадцатилетний учитель получил семьдесят два доллара двадцать центов. Учились по старым проверенным книгам: синему «Букварю» Ноя Уэбстера и грамматике Линдли Марри.
По вечерам в среду в том же классе собирался дискуссионный клуб. Уолт помог его возродить и стал секретарём. Протоколы заседаний в его записи сохранились до сих пор. Исследовательница, которая изучала их в 1940-х, проворчала, что секретарь из него вышел так себе: он путал фамилии членов клуба и ставил запятые как попало.
А вот ученики вспоминали его по-разному. Чарльз Роу учился у Уитмена в деревне Литтл-Бэй-Сайд и через много лет рассказывал о нём с нежностью. Учитель был аккуратно одет, не курил, не пил, зато ел за двоих. Порядок в классе держал полный, но ни разу никого не ударил, что для сельской школы тех лет было почти чудом. Учил не по книжке, а разговором, рассказывал детям о вещах и случаях, играл с ними в «двадцать вопросов», давал выучить стихи, иногда свои.
«Были у меня и другие учителя, но ни один не оставил такого следа, — говорил Роу. — А ведь я не могу назвать ничего особенного. Это была вся его манера, его участие, его взгляд, его голос, его доброта. Я чувствовал что-то, чего не могу описать».
Другой бывший ученик, Сэнфорд Браун из Уэст-Хиллс, смотрел на дело трезвее. Уитмена он очень уважал, но считал, что учитель был не на своём месте. «Он всё сидел да думал да писал, вместо того чтобы заниматься своим прямым делом», — вспоминал Браун.
Газета, которую он возил сам
Весной 1838 года девятнадцатилетний Уолт решил, что хватит учить чужих детей. Он вернулся в Хантингтон, родные места, съездил в Нью-Йорк, купил подержанный печатный станок и шрифт и в июне выпустил первый номер собственной еженедельной газеты. Назвал её «Лонг-Айлендер».
Всю газету он делал сам. Был редактором, автором, наборщиком, печатником и тем самым «чертёнком», которым когда-то начинал. Оставалось решить, как доставлять номера подписчикам, разбросанным по фермам и деревням.
Уолт купил лошадь. Раз в неделю он объезжал верхом маршрут длиной около тридцати миль, почти пятьдесят километров: Бабилон, Смиттаун, Коммак. Дорога занимала целые сутки. Дороги были разбитые, погода всякая, но эти поездки он вспоминал как лучшие дни молодости. «Никогда у меня не было путешествий счастливее», — писал он потом.
Счастье продлилось недолго. Примерно через десять месяцев Уолт продал газету. Новый владелец, Э. О. Кроуэлл, выпустил свой первый номер 12 июля 1839 года. Ни одного экземпляра «Лонг-Айлендера» времён Уитмена не сохранилось. Сама газета при этом жива: её до сих пор издают в Хантингтоне, и это старейшая местная газета Лонг-Айленда.
«Проклятие, проклятие!»
Летом 1839 года Уолт снова набирал чужие тексты, теперь в газете в Джамейке. Долго не продержался. Зимой опять пошёл в учителя. Литтл-Бэй-Сайд, Тримминг-Сквер, Вудбери, Уайтстоун. Вместе с прежними набиралось по меньшей мере восемь школ за пять лет.
Летом 1840 года в Вудбери двадцатиоднолетний учитель окончательно затосковал. Он написал приятелю в Джамейку письмо, которое теперь цитируют все его биографы: «О проклятие, проклятие! Имя тебе учительство, и живёшь ты в Вудбери».
Дальше шли жалобы на еду и на «ужасную скуку» этих мест. Уолт даже скаламбурил с названием деревни: Вудбери, мол, недаром похоже на «would bury», «похоронит заживо» любого, кому хоть немного нужно умное общество. Он умолял друга прислать ему «пищу для ума» и мечтал, как бросит «старый класс, чумазых ребятишек и изъеденный молью стол».
Учитель, которого он тем летом подменял в Вудбери, вернувшись, тоже остался недоволен. По его словам, Уитмен, видимо, всё время писал стихи, потому что ученики «не продвинулись ни на йоту».
Писал он в те месяцы и прозу. С зимы 1840 года по июль 1841-го в трёх газетах вышло десять его очерков под общим заголовком «Записки на закате. С учительского стола». Весной 1841 года последний учебный сезон закончился. Больше в класс Уолт не вернулся.
Самый ленивый редактор Нью-Йорка
В мае 1841 года Уолт перебрался в Нью-Йорк. Начал с самой скромной должности в газете «Нью уорлд», снова почти у наборной кассы. А весной следующего года ему вдруг доверили целую ежедневную газету. 28 марта 1842 года двадцатидвухлетний Уитмен стал редактором нью-йоркской «Авроры».
Писал он о городе, который обожал: о театрах и опере, о толпе на Бродвее, о паромах, уличных торговцах и знаменитостях. Чтобы было о чём писать, подолгу бродил по улицам. Владельцам газеты такой стиль работы не нравился, они постоянно ссорились с редактором, и уже в мае Уитмен из «Авроры» ушёл.
Один из владельцев, Ансон Херрик, проводил его фразой, которую потом с удовольствием повторяли биографы: это был, по его словам, «самый ленивый малый, какой когда-либо брался редактировать городскую газету».
Осенью того же 1842 года «ленивый малый» выпустил роман. Назывался он «Франклин Эванс, или Пьяница» и рассказывал о деревенском парне, который приезжает в Нью-Йорк и спивается. В Америке тогда гремело движение за трезвость, и книга пришлась ко времени. По оценкам, её разошлось около двадцати тысяч экземпляров. Это был самый большой тираж, какой Уитмен вообще увидит при жизни.
Гордиться им он не стал. Позже уверял, что написал роман за три дня ради денег, и даже утверждал, что не без помощи бутылки портвейна. А сам роман называл «чёртовой гнилью».
Следующие годы прошли в газетной круговерти. Уитмен писал рассказы и стихи для журналов, ненадолго задерживался то в одной редакции, то в другой. За четыре года в Нью-Йорке он успел поработать в доброй полудюжине изданий.
«Игл», Новый Орлеан и опера
В марте 1846 года двадцатишестилетнего Уитмена взяли редактором в «Бруклин дейли игл», одну из главных газет родного Бруклина. Почти два года он держался на этом месте. Писал обо всём, но особенно много о музыке, и именно тогда по-настоящему влюбился в итальянскую оперу. Слушал Беллини, Доницетти, Верди и писал рецензии.
Эта любовь потом сыграет свою роль. «Если бы не опера, я никогда не смог бы написать „Листья травы“», — скажет он через много лет. Исследователи считают, что опера повлияла и на его будущий свободный стих, на длинные строки без рифмы и размера.
В январе 1848 года Уитмен с владельцем газеты разошлись во взглядах, и место в «Игле» он потерял. Ему было двадцать восемь.
Без работы он не остался. В феврале того же года вместе с четырнадцатилетним братом Джеффом он отправился далеко на юг, в Новый Орлеан. Там открывалась новая газета «Дейли кресент», и Уитмену предложили место. Джефф служил при редакции мальчиком на побегушках, тем самым, кем старший брат был когда-то в адвокатской конторе.
Задержались братья ненадолго. 25 мая 1848 года, ровно через три месяца после приезда, Уолт ушёл из газеты, и они вернулись в Бруклин.
Дом за домом
Начало 1850-х Уитмен прожил так, что со стороны это было похоже на тихое отступление. Литератор, редактор, автор нашумевшего романа держал маленькую типографию и писчебумажную лавку в собственном доме на Миртл-авеню в Бруклине. Подрабатывал статьями. И взялся за ремесло отца.
Бруклин рос стремительно, дома были нужны всем. Уитмен строил их и продавал, точно так же, как делал отец-плотник, когда сам Уолт был ребёнком. На Камберленд-стрит он построил дом для своей семьи. Уитмены въехали туда и вскоре дом продали.
А в записных книжках у строителя появлялись строчки, не похожие ни на что из того, что тогда печатали в Америке. Примерно с 1850 года он начал писать стихи, из которых потом сложится его главная книга.
Позже Уитмен признавал, кто подтолкнул его сильнее всех. В 1844 году философ Ральф Уолдо Эмерсон выпустил эссе «Поэт». Он писал в нём, что Америка всё ещё ждёт своего поэта: её жизнь «ещё не воспета», хотя «Америка в наших глазах уже поэма». Уитмен это эссе читал.
«Я кипел, кипел, кипел, а Эмерсон довёл меня до точки кипения», — вспоминал он.
Книга без имени
15 мая 1855 года Уитмен зарегистрировал название будущей книги и получил на неё авторское право. Название было с подвохом. «Травой» печатники называли мелкую, проходную работу, а «листьями» книжные страницы. «Листья травы» звучало почти как «пустяковые странички».
Печатать он пошёл к братьям Ром, которых знал ещё с 1840-х. Издательства у книги не было, издателем был он сам, и платил за всё тоже он сам. Братья разрешали ему вставать к кассе, когда захочется. Около десятка страниц, по рассказам, он набрал собственноручно. Для двадцатилетнего стажа наборщика дело нехитрое.
Книга получилась необычной во всём. Большой формат, девяносто пять страниц. Сначала длинное предисловие прозой, потом двенадцать стихотворений, у которых не было даже названий. Первое и самое длинное, больше тысячи трёхсот строк, позже назовут «Песней о себе».
Имени автора не было ни на обложке, ни на титуле. Его можно было найти только мелким шрифтом на обороте, в строке об авторском праве. И ещё в самом тексте, строк через пятьсот после начала первой поэмы: «Уолт Уитмен, американец, один из грубиянов, целый космос». Вместо имени книгу открывал портрет. Гравёр Сэмюэл Холлиер сделал его по дагеротипу Габриэля Харрисона: рубашка с открытым воротом, рабочая одежда, шляпа набекрень. Позже гравёр сказал, что фигура у него стоит «с этаким залихватским креном, как мачта шхуны».
Отпечатали 795 экземпляров. В зелёный коленкор с золотым тиснением сначала переплели только часть тиража. Книга вышла в начале июля 1855 года; принято считать, что 4-го, в День независимости.
Продавалась она плохо. Покупателей почти не было, библиотеки её не брали: известна только одна американская библиотека, в Филадельфии, которая купила первое издание. Даже брат Джордж решил, что читать это не стоит.
Уитмен сдаваться не собирался. Он сам написал несколько хвалебных рецензий на свою книгу и напечатал их без подписи. Одна из них, вышедшая в сентябре 1855 года, начиналась восклицанием: «Наконец-то американский бард!»
А 11 июля 1855 года, через неделю после выхода книги, умер отец, Уолтер Уитмен-старший. Ему было шестьдесят пять. Плотник, всю жизнь строивший дома на продажу, так и не узнал, что станет с тонкой книжкой его второго сына.
Письмо из Конкорда
Один экземпляр Уитмен отправил человеку, чьё эссе когда-то довело его «до кипения». Эмерсон жил в Конкорде, под Бостоном, и был одним из самых известных мыслителей Америки. Ответа можно было и не дождаться.
Ответ пришёл. Письмо было датировано 21 июля 1855 года, и в нём было пять страниц.
«Я не слеп к ценности чудесного дара „Листьев травы“, — писал Эмерсон. — Я нахожу, что это самое необыкновенное произведение ума и мудрости, какое когда-либо давала Америка. Я очень счастлив, читая его, как всегда делает нас счастливыми большая сила».
И дальше фраза, которая стала знаменитой: «Я приветствую вас в начале великого пути, у которого, однако, должна была быть где-то долгая предыстория, чтобы начать так».
Эмерсон угадал. Предыстория была долгой: тридцать шесть лет, из них двадцать пять с лишним на работе. Контора адвоката, типографии, восемь сельских школ, газета, которую возили на лошади, редакции, откуда выставляли, бруклинские стройки.
Вскоре письмо Эмерсона, без разрешения автора, появилось в газете «Нью-Йорк трибюн». А когда в 1856 году вышло второе издание, уже на 384 страницы и по доллару за книгу, на корешке золотом было вытиснено: «Приветствую вас в начале великого пути. Р. У. Эмерсон». Эмерсона, конечно, никто не спрашивал. Профессор Лора Дассоу Уоллс написала об этом так: одним движением Уитмен изобрёл рекламную цитату на обложке, причём без всякого разрешения Эмерсона.
Что было потом
«Листья травы» Уитмен переписывал и дополнял до конца жизни. Из двенадцати стихотворений выросла книга почти в четыреста. Изданий было шесть или девять, смотря как считать. Критики годами ругали книгу за откровенность.
В конце 1862 года, во время Гражданской войны, Уитмен поехал на фронт искать раненого брата Джорджа и нашёл его живым, с царапиной на щеке. Увиденное в лагерях и лазаретах так его потрясло, что следующие годы он провёл в Вашингтоне, навещая раненых в госпиталях.
В 1873 году его разбил паралич. Последние годы он прожил в городке Камден в Нью-Джерси, в доме на Микл-стрит, и всё правил свою книгу. Последнее, «предсмертное» издание вышло в начале 1892 года. «„Листья травы“ наконец закончены, после тридцати трёх лет возни с ними», — написал он.
Уолт Уитмен умер 26 марта 1892 года. Ему было семьдесят два. Попрощаться с ним в Камдене за три часа пришли больше тысячи человек.
Сейчас его называют отцом свободного стиха и самым американским из американских поэтов. Его переводили Бальмонт и Чуковский. А в Хантингтоне на Лонг-Айленде до сих пор выходит газета, которую девятнадцатилетний парень когда-то сам набирал, сам печатал и сам развозил верхом по фермам.
Его старый учитель из бруклинской школы, Бенджамин Холлек, тот самый, что не нашёл в мальчике ничего примечательного, дожил до его славы. И вывел из этой истории простую мораль: «Ни на ком никогда не стоит ставить крест».
