Киоск Артёма Гусева стоял в подземном переходе у Центрального рынка, между цветочницей и ларьком с носками. Два метра на два, стекло, железная полка, лампа на гибкой ножке и табличка над окошком: «Ремонт телефонов. Замена стёкол. Прошивка».
Девятый год Артём сидел в этой стеклянной коробке. Он знал переход по звуку. Утром шаркали торговки с тележками, к обеду цокали каблуки из банка напротив, вечером аккордеонист Боря заводил у лестницы «Амурские волны», и это значило, что пора считать кассу.
Больше всего Артём не любил утопленников.
Так в мастерских называют телефоны, побывавшие в воде. Их приносили чаще всего летом, в пакетах с рисом, и всегда с одним и тем же лицом. Человек клал на прилавок пакет, из пакета сыпался рис, а следом звучала одна и та же фраза:
— Мне сам телефон не важен. Мне бы фотографии.
— Бэкап делать надо, — отвечал Артём.
Отвечал он это так зло, что цветочница Валя за стенкой каждый раз вздыхала. Потом он брал телефон, вскрывал, смотрел на зелёную коррозию под микроскопом и говорил честно: шанс есть, но маленький. Рис не помогает. Рис только забивается в разъём.
В тот вторник, в начале июня, было без двадцати семь вечера. Боря у лестницы уже растягивал меха. Артём снимал с полки готовые заказы и складывал в ящик, когда на прилавок перед окошком шлёпнулся чёрный мусорный мешок.
Мешок был мокрый снизу. От него пахло так, что Артём отодвинулся вместе со стулом: тиной, сырым песком и чем-то железным, как пахнет у реки под мостом.
Над мешком стоял мужчина. Крупный, сутулый, в тёмной толстовке с капюшоном, хотя на улице было плюс двадцать шесть. Волосы короткие, седые, влажные, будто он только что вылез из-под душа. Лицо обветренное, тяжёлое, с глубокими складками у рта. Лет пятьдесят с лишним. Руки он держал на мешке, и руки были странные: огромные, красноватые, с белыми сморщенными подушечками пальцев.
— Работаете ещё? — спросил мужчина.
— Закрываюсь, — ответил Артём. — Что у вас?
Мужчина развязал мешок и, не говоря ни слова, высыпал содержимое на прилавок.
На стекло посыпались телефоны. Много. Они стукались друг о друга, скользили, один свалился на пол. Все были в сером иле, как в засохшей глине. Из щелей сочилась бурая вода и растекалась лужицей по стеклу. На некоторых наросли ракушки, мелкие, полосатые, острые, целыми гроздьями, словно телефоны пролежали не в воде, а в морском аквариуме.
Артём машинально пересчитал. Шестнадцать на прилавке, один на полу.
— Это что? — спросил он.
— Телефоны, — сказал мужчина.
— Я вижу, что телефоны. Откуда?
Мужчина помолчал, будто взвешивал, сколько можно сказать.
— Со дна, — ответил он наконец.
Артём поднял с пола семнадцатый. Тот был тяжёлый и весь, с обеих сторон, оброс ракушками так, что больше походил на речной камень, чем на телефон. Только по краю угадывалась пластмасса.
— Мне не телефоны нужны, — продолжил мужчина. — Телефоны можете себе оставить. На запчасти, или как там у вас. Мне бы только фотографии. Сколько выйдет, столько выйдет. Плачу наличными.
Артём услышал свою собственную коронную фразу и не сказал «бэкап делать надо». Что-то в этом всём ему сильно не нравилось.
Семнадцать чужих телефонов. В иле. Вытащенных откуда-то со дна. И человеку не нужны сами аппараты, хотя среди них, Артём уже разглядел, были и дорогие. Ему нужны только фотографии.
— А чьи они? — спросил Артём, глядя прямо на него.
— Ничьи уже, — ответил мужчина. — Хозяева про них давно забыли.
Он помолчал и добавил, тише:
— А я нет.
У Артёма по спине прошёл холодок. В голове сам собой начал складываться сериал, который вечерами смотрела цветочница Валя, громко, через стенку. Там как раз кого-то искали, и как раз телефоны пропавших людей нашлись в пруду, куда их выкинули, чтобы не засекли по геолокации.
— Нет, — сказал Артём. — Я такое не возьму.
— Почему?
— Потому что я не знаю, откуда это. Может, ворованные. Может, ещё хуже. Мне потом объясняться.
Мужчина не обиделся. Не стал спорить, не стал уговаривать. Только кивнул, как будто ждал такого ответа, и начал медленно сгребать телефоны обратно в мешок своими сморщенными пальцами.
Один телефон он сгребать не стал. Положил его отдельно, ближе к окошку. Обычный недорогой смартфон в прозрачном чехле. Под чехлом, между пластиком и задней крышкой, лежала сложенная бумажка, размокшая, с расплывшимися синими буквами.
— Этот хотя бы гляньте, — сказал мужчина. — Если можно. Хоть этот.
Он достал из кармана толстовки огрызок картона, оторванный от какой-то коробки, и шариковой ручкой, с трудом, на весу, написал номер телефона. Положил картонку рядом.
— Я в четверг ещё принесу, — сказал он, закидывая мешок на плечо. С мешка капнуло на кроссовки Артёма. — Там, на дне, их ещё много.
И ушёл. Боря у лестницы как раз доиграл «Амурские волны», и в наступившей тишине было слышно, как удаляются по плитке тяжёлые мокрые шаги.
Артём ещё минуту сидел и смотрел на лужицу бурой воды на стекле. Потом заметил, что до сих пор держит в руке семнадцатый телефон, тот самый, похожий на камень. Мужчина его так и не забрал.
Он положил камень на полку, взял картонку с номером, сфотографировал её и написал Диме Ряпосову.
С Димой они когда-то сидели за одной партой в школе, потом Артём уехал учиться на художника, а Дима пошёл в полицию и теперь был участковым на соседнем участке. Раз в месяц он приносил Артёму свой вечно разбитый телефон и уверял, что упал он сам.
«Дим. Пробей номер. Мужик принёс мешок утопленных телефонов, семнадцать штук, в иле. Хочет только фотки. Говорит, хозяева про них забыли. Мне не по себе».
Дима перезвонил минут через двадцать. Он смеялся так, что сначала не мог говорить.
— Ты чего ржёшь? — обиделся Артём.
— Гусев, — выдохнул Дима. — Это Сом.
— Какой ещё сом?
— Сомов Геннадий Иванович. Водолаз со спасательной станции на Карьере. Его весь город знает, кроме тебя. Он каждый май дно чистит перед купальным сезоном. Положено так, чтобы пляж открыть: водолазы всё дно у берега проходят, стекло собирают, железо, что там ещё люди накидали. Ну и телефоны, значит. Он в позапрошлом году моему тестю вставную челюсть со дна достал. Ты бы видел, как тесть плакал.
Артём положил трубку и долго смотрел на камень на полке.
Карьер он знал. Затопленный песчаный карьер за городом, с чистой холодной водой и обрывом на дальнем берегу, где висела тарзанка. Весь город летом ездил туда купаться. Артём не ездил уже четвёртый год. Когда цветочница Валя звала его с собой в выходные, он отвечал, что у него с Карьером свои счёты, и больше ничего не объяснял.
Бумажку из прозрачного чехла он вытащил пинцетом, расправил на стекле и подсушил феном. Буквы расплылись, но читались: «Если найдёте, пожалуйста, верните Лене! Тут все мои фотографии». Ниже был номер, от которого осталось только «8-9» и размытое синее облако.
В четверг Сом пришёл в то же время, без двадцати семь. С тем же мешком.
— Вы Сомов, — сказал Артём вместо приветствия. — Водолаз.
— Сом, — поправил тот. — Так проще. Значит, проверили.
— Проверил, — честно признался Артём. — Извините.
— Правильно сделали, — сказал Сом. — Я бы тоже проверил.
На этот раз Артём сам разложил телефоны на прилавке. Пятнадцать из мешка, плюс один с бумажкой, плюс камень с полки. Сом смотрел, как он раскладывает, и молчал.
— Почему вы их принесли? — спросил Артём. — Двадцать лет ведь, наверное, ныряете.
— Тридцать один, — сказал Сом. — Раньше сдавал начальнику станции. Как находку. Он их в контейнер выкидывал. Говорил, утопленники, кому они нужны.
— И правильно говорил, — пробормотал Артём.
Сом посмотрел на него внимательно, но спорить не стал. Взял со стекла телефон с бумажкой и повертел в огромных пальцах.
— А этот я в руке держал под водой. Метра четыре глубина, видимость полметра. Нащупал, поднёс к маске. Вижу, бумажка, и написано: «Тут все мои фотографии». Восклицательный знак. — Он положил телефон обратно. — Человек сидел, писал, в чехол прятал. Чтобы вернули. А я его в контейнер. Не смог.
Он помолчал.
— И ещё. В этом году буйки передвинули к обрыву. Там, где тарзанка. Новый пляж будет. А у обрыва дно никто никогда не чистил, с самого начала. Оттуда половина. И тот, с ракушками, тоже оттуда. Там их как грибов.
Артём почувствовал, как у него дёрнулась щека. Он отвернулся и стал рыться в ящике, будто что-то искал.
— Геннадий Иванович, — сказал он, не оборачиваясь. — Я вам сразу скажу, чтобы вы не надеялись. Большинство этих телефонов умерли. Совсем. А из тех, что я, может, оживлю, фотографии всё равно не достать.
— Это почему?
— Шифрование. Современный телефон всё внутри шифрует. Без пин-кода хозяина в нём ничего не прочитать, даже если я его соберу и включу. Ни я не прочитаю, ни кто угодно.
Сом подумал.
— Значит, нужен хозяин, — сказал он.
— Значит, нужен хозяин. А где вы его возьмёте?
Сом пожал плечами. Вопрос был, видимо, уже не к нему.
Артём взял в руки телефон Лены и покрутил. Включённый телефон, если он вообще включится, покажет экран блокировки. А на экране блокировки у людей что стоит? Не цифры. Картинка. Кот, ребёнок, море, машина, любимая группа. Картинку можно увидеть без всякого пин-кода.
— Хотя подождите, — сказал Артём медленно. — Заставка.
— Какая заставка?
— На экране блокировки. Её видно до пароля. Если телефон включится, я увижу заставку. Сфотографирую. Вы выложите в городскую группу: чей телефон, на заставке, например, рыжий кот. Хозяин узнает. Придёт сюда сам, введёт свой пароль, и пусть забирает фотографии. А мы внутрь не лезем вообще.
Сом смотрел на него долго, не мигая. Потом кивнул.
— Сколько? — спросил он и полез в карман.
Артём посмотрел на семнадцать грязных телефонов на своём прилавке, на ракушки, на лужу, которая опять натекла на стекло. По-хорошему, работы тут было на месяц вечеров. И почти наверняка впустую.
— Потом посчитаем, — сказал он.
В тот вечер он не пошёл домой.
Закрыл окошко, опустил жалюзи, включил лампу на гибкой ножке и разложил телефоны на прилавке в два ряда, как пациентов в палате. Приклеил к каждому полоску малярного скотча и написал маркером номер, от одного до семнадцати. Телефону Лены достался первый. Камню с полки семнадцатый, последний.
Под лампой ил на корпусах подсох и посветлел, ракушки отбрасывали на стекло мелкие острые тени. Боря давно ушёл, переход опустел, и только где-то наверху гудели машины.
Работа с утопленником идёт всегда одинаково, и Артём знал её наизусть. Вскрыть. Отключить батарею, если она ещё не вздулась, а если вздулась, сразу в железную банку с песком, от греха подальше. Снять плату. Положить в ультразвуковую ванну с изопропиловым спиртом, чтобы мелкая дрожь выбила грязь из-под микросхем. Потом сушить. Потом под микроскоп и искать, что сгнило. Зелёный налёт, белый налёт, рыжие дорожки, оторванные контакты. Перепаивать, что можно. Подключать к лабораторному блоку питания вместо батареи и смотреть на стрелку: возьмёт плата ток или нет.
С девяти вечера до часу ночи он прошёл первые четыре телефона. Два оказались мёртвыми насовсем, у них прогнила сама плата, слоями, как старая фанера. Третий взял ток и тут же задымил. Четвёртый, телефон Лены, сопротивлялся три вечера подряд.
Сом приходил каждый день без двадцати семь. Садился на складной стульчик у окошка, который Артём ему вынес, и молча смотрел, как тот работает. Иногда приносил пирожки с рынка, иногда квас в пластиковой бутылке. Спрашивал мало. Однажды спросил, зачем Артём так долго смотрит в микроскоп на одно и то же место, и Артём объяснил про контроллер питания. Сом выслушал и сказал:
— У нас то же самое. Под водой видимость полметра, и ты руками щупаешь дно, сантиметр за сантиметром. Торопиться нельзя. Пропустишь.
На третий вечер, в половине одиннадцатого, телефон Лены вздрогнул на прилавке, и экран, чужой, снятый Артёмом с донора из ящика с битыми запчастями, засветился.
Сом встал со стульчика.
На экране блокировки сидел рыжий кот. Толстый, наглый, в салатнице. Он поместился туда целиком, свернувшись бубликом, и смотрел в камеру с таким выражением, будто салатница была его по праву рождения.
Сом засмеялся. Артём впервые слышал, как он смеётся: коротко, хрипло, как будто кашлял.
Объявление в городскую группу Сом написал сам, корявыми короткими фразами, а Артём только поправил запятые. «Водолаз спасательной станции. Достал со дна Карьера телефоны. Если узнаёте свой по заставке, приходите в переход у Центрального рынка, киоск ремонта. Введёте свой пароль, заберёте фотографии. Номер первый: рыжий кот в салатнице. В чехле записка для Лены».
Лена пришла на следующий день в обед. Почти бегом, с мокрой чёлкой, в медицинском костюме под ветровкой. Ей было лет тридцать восемь, она работала медсестрой в детской поликлинике за углом и прибежала в перерыв.
— Это Барон, — сказала она с порога, ещё не отдышавшись. — Кот. В салатнице. Это мой.
Телефон она уронила с сапборда три года назад. В тридцать пять она решила научиться наконец плавать, потому что всю жизнь боялась воды, а потом осмелела настолько, что взяла напрокат доску. Телефон положила в чехол, написала записку и сунула туда же, на всякий случай. На середине Карьера доска качнулась, и всё полетело в воду. Сама Лена удержалась. Телефон нет.
— Там первое лето Барона, — сказала она. — Его котёнком на трассе нашли, у него лапа была перебита. И как я плавать училась. Подруга снимала, как я в нарукавниках, в тридцать пять лет, по пояс в воде визжу. Я думала, никогда больше не увижу.
Пароль она ввела с первого раза. Артём отвернулся, чтобы не смотреть в экран. Сом тоже отвернулся. Оба стояли спиной к Лене и смотрели на цветочницу Валю, а Валя смотрела на них и ничего не понимала.
Потом за спиной Лена всхлипнула и засмеялась одновременно.
Фотографии Артём перекинул ей на новый телефон. Деньги она пыталась сунуть обоим. Сом взял её руку с деньгами и аккуратно сложил её пальцы обратно в кулак.
После Лены дело пошло.
Из семнадцати телефонов к середине июля Артём оживил одиннадцать. Шесть так и остались мёртвыми, а семнадцатый, камень, он даже не трогал. Брал иногда в руки, взвешивал и клал обратно на полку. Говорил Сому, что к этому подойдёт последним, когда руки набьёт.
Заставки он печатал на принтере и клеил изнутри на стекло киоска, под табличкой. Получилась целая стена. Красный мотоцикл. Свадебный торт с кривыми розами. Седой спаниель в очках. Закат над Карьером. Два мальчишки в одинаковых кепках.
Люди останавливались в переходе, разглядывали и шли дальше. А потом некоторые возвращались.
Пришёл здоровенный бородатый байкер в коже, с цепью на поясе, долго мялся у окошка и показал пальцем на спаниеля в очках. Спаниеля звали Профессор, ему шёл пятнадцатый год, и теперь он целыми днями спал дома на диване и почти не видел. А на фотографиях он был молодой, мокрый и счастливый, с палкой в зубах. Байкер ввёл пароль, листал фотографии и шмыгал носом, а потом попросил распечатать ему Профессора на память, «вот как у вас тут, на стенку».
Пришли Стас с Полиной, оба в одинаковых футболках с надписью про свадьбу, которой было уже два года. Их заставка висела на стене четвёртой сверху: закат над Карьером. Этот закат Стас снял за неделю до главного дня, когда ездил выбирать место. Телефон Стас утопил с катамарана, в тот самый день, когда делал Полине предложение посреди Карьера. Кольцо он удержал, а телефон с видео, где Полина сначала визжит, потом плачет, а потом говорит «да» так громко, что с берега хлопают, ушёл на дно.
Видео они смотрели прямо в переходе, вдвоём, склонившись над одним экраном. Боря у лестницы, который к тому времени уже знал всю историю, перестал играть «Амурские волны» и заиграл вальс. Полина засмеялась сквозь слёзы, а Стас неловко, на плитке, среди тележек и сумок, закружил её на два оборота.
Денег Сом не брал ни у кого. Артём тоже. Тогда цветочница Валя, которая к июлю уже была в курсе всего, принесла трёхлитровую банку из-под огурцов, налепила на неё бумажку «На ультразвуковую ванну» и поставила у окошка. Старая ванна у Артёма действительно хрипела. Банка наполнилась за две недели.
Изменения в Артёме первой заметила тоже Валя. Он перестал говорить «бэкап делать надо». Вообще перестал. Когда в июле к нему пришла девчонка с утопленником в пакете риса и с тем самым лицом, Артём не сказал ни слова про бэкап. Высыпал рис в урну, вскрыл телефон и сказал: «Давай посмотрим. Приходи в пятницу».
А в конце июля, в субботу, Сом пришёл не без двадцати семь, а утром. В рубашке, побритый, с непривычно светлым лицом.
— Пляж у обрыва открыли, — сказал он. — Сегодня. Чистый. Я последний раз всё прошёл, ни стекла, ни железки. Буйки стоят, тарзанку новую повесили. — Он помолчал. — Ну что. Остался один.
И кивнул на полку.
Камень лежал там с самого первого вечера. Полтора месяца. Артём перекладывал его с места на место, протирал вокруг него пыль, но так и не вскрыл.
— Этот безнадёжный, — сказал Артём.
— Ты это про каждый говорил, — ответил Сом. — Про Ленин тоже.
Артём вздохнул, снял камень с полки и положил под лампу.
Ракушки он счищал долго, тонкой отвёрткой и скальпелем, по одной. Они отскакивали с сухим треском и прыгали по стеклу. Сом сидел на своём стульчике и молчал. Под ракушками открылся корпус, тёмно-синий, исцарапанный. Длинный, больше обычного телефона. Потом показался угол, и в углу узкий паз, а из паза торчал белый пластиковый кончик.
Артём перестал счищать.
Он подцепил кончик ногтем и потянул. Из паза, со скрипом, выполз стилус. Тонкая пластиковая палочка для рисования на экране. Конец у неё был изжёван. Мелкие, плотные, знакомые до каждой вмятины следы зубов. Когда-то он думал над каждой линией и грыз стилус, как школьник грызёт ручку на контрольной.
Сом увидел, как у Артёма побелели пальцы.
— Ты чего? — спросил он.
Артём долго не отвечал.
— Это мой, — сказал он наконец.
И рассказал. Впервые за четыре года, вслух, кому-то.
Девять лет назад он приехал в город учиться на художника. Отучился два курса в художественном училище и ушёл: денег не было, а за общежитие надо было платить. Устроился в этот киоск к хозяину на зарплату, потом выкупил его. Рисовать бросать не стал. Рисовал по ночам, прямо здесь, на этом телефоне с пером, между клиентами. Три года рисовал комикс про подземный переход. Про цветочницу Валю, которая ругается с поставщиками и тайком подкармливает голубей. Про аккордеониста Борю. Про бабушку с носками. Про людей, которые бегут по плитке туда и обратно и не замечают друг друга. Шестьдесят страниц. Ему оставалось три.
На свой тридцатый день рождения он поехал с друзьями на Карьер. Выпили, полезли на обрыв, на тарзанку. Он прыгнул на спор, как был, в шортах. Телефон был в кармане.
— Бэкапа не было, — сказал Артём. — Я его так и не сделал. Всё собирался. Всё потом.
Он посмотрел на стену с заставками.
— Я потом полгода пытался заново. Сел, нарисовал Валю. Не то. Боря не то. Ничего не то. Ну и бросил. Решил, значит, не моё.
Сом ничего не сказал. Только пододвинул к нему ближе лампу.
Плату Артём мыл в ультразвуке два раза. Под микроскопом искал рыжие дорожки, перепаивал, менял сгнившие детали. Сом сходил на рынок и принёс два стакана чаю. Чай остыл, никто его не выпил. В переходе давно стемнело, Валя закрылась, Боря ушёл, а они всё сидели.
В одиннадцатом часу Артём подключил плату к блоку питания. Стрелка дрогнула и поползла вверх.
Экран засветился.
На экране блокировки, в синеватом свете, был нарисован переход. Плитка, лестница, и у лестницы человек с аккордеоном, чуть сутулый, с растянутыми мехами. Линии тонкие и быстрые. Рядом с аккордеонистом, на ступеньке, сидел голубь.
— Это Боря, — сказал Сом тихо. Не спросил, просто сказал.
Пароль Артём помнил. Номер киоска в договоре аренды, четыре цифры. Пальцы не попадали по экрану, и он ввёл его со второго раза.
Галерея открылась. Две тысячи триста двенадцать файлов. Наброски, эскизы, Валя с голубями, Валя ругается, Валя считает выручку. Боря. Боря спит на ступеньке, обняв аккордеон. Бабушка с носками. Шестьдесят страниц комикса, одна за другой. И шестьдесят первая, незаконченная: переход ночью, пустой, и посреди него стеклянный киоск, в котором горит одна лампа.
Артём листал. Сом стоял рядом и не смотрел в экран, смотрел в сторону, как тогда с Леной. Потом всё-таки спросил:
— Ну что?
— Всё на месте, — ответил Артём. Голос у него сел.
— Вот, — сказал Сом и положил ему на плечо свою огромную руку. — А говорил, утопленников не спасают.
В тот же вечер Артём сделал бэкап. Два раза, в два разных места. Сом при этом очень смеялся.
Через месяц стену заставок на стекле киоска потеснили новые листы. Артём дорисовал комикс. Три страницы, которых не хватало, и ещё двенадцать сверху. Про то, как в переход спускается угрюмый человек в мокрой толстовке и высыпает на прилавок мешок со дна. Страницы он распечатал и развесил изнутри по стеклу, по порядку. Люди в переходе останавливались, читали и шли дальше. Некоторые узнавали себя. Валя узнала себя на третьей странице и неделю с Артёмом не разговаривала, а потом попросила оригинал в рамку. Боря свою страницу сфотографировал и поставил на заставку.
Сом про свои двенадцать страниц ничего не сказал. Только спросил, почему у него на рисунке такие большие уши. Потом пришёл ещё раз, через день, и долго стоял у стекла.
В следующем мае на Карьере перед открытием сезона чистили дно. Водолаз Сомов шёл вдоль обрыва, а на понтоне с термосом и блокнотом сидел мастер по ремонту телефонов Артём Гусев. Первый раз за пять лет он снова приехал на Карьер. Каждый раз, когда из воды поднималась огромная рука с очередным утопленником, Артём принимал его, вытирал, заворачивал в полотенце и клал в сухую коробку. А в перерывах рисовал.
Вечером, когда всё закончилось, Сом снял маску, сел рядом на понтон и посмотрел, что у него в блокноте. Там был нарисован он сам. Под водой, с фонарём, а вокруг на дне лежали телефоны, и у каждого светился экран.
На киоске в переходе с тех пор висит новая табличка, поменьше, под старой: «Телефоны со дна Карьера принимаются бесплатно».
История основана на реальных жизненных ситуациях. Имена, места и детали изменены.
