Нотную тетрадку мальчик нёс в школу как сокровище. На первом листе он крупными буквами вывел: «Вариации на немецкую мелодию для фортепиано Эдварда Грига. Опус один». Ему было лет двенадцать, и это было первое, что он сочинил всерьёз. Показать хотелось всего одному человеку, однокласснику, который, как казалось Эдварду, что-то понимал в музыке.
Посреди урока немецкого одноклассник не удержался и что-то пробормотал соседу. Учитель услышал и потребовал объяснений. Тот робко сказал, что Григ сочинил музыку.
Учитель, у которого Эдвард и без того был не на лучшем счету, подошёл к парте, посмотрел на тетрадь с нотами и произнёс ироническим тоном:
— Вот как! Молодчик-музыкант сочиняет музыку. Скажите пожалуйста!
Класс вытаращил глаза. А потом учитель ухватил мальчика за вихор так, что у того потемнело в глазах, и прошипел:
— В другой раз бери с собой в класс немецкий словарь, а подобную дрянь оставляй дома!
Эту сцену Эдвард Григ описал сам, почти полвека спустя, в автобиографическом очерке «Мой первый успех». Писал с юмором, но помнил каждое слово. Тот самый «опус первый» он потом сжёг. А настоящим опусом первым через несколько лет стали четыре фортепианные пьесы, которые напечатало знаменитое лейпцигское издательство Петерса.
Как мальчик, которого таскали за волосы за ноты, стал человеком, чью музыку узнаёт по первым аккордам весь мир, лучше рассказывать с самого начала.
Эдвард Хагеруп Григ родился 15 июня 1843 года в Бергене, в белом доме на Страндгатен, чуть выше старой гавани. Фамилия у семьи была шотландская. Прадед, Александр Грейг, около 1770 года перебрался из Шотландии в Берген, завёл торговлю, возил в Британию рыбу и омаров, а получив норвежское подданство, переделал фамилию на местный лад: Григ. Дело переходило от отца к сыну. Отец композитора, тоже Александр, был купцом и британским вице-консулом в Бергене, как до него дед.
Музыку в дом принесла мать. Гесине Хагеруп в юности училась пению и игре на фортепиано в Гамбурге, потом занималась в Лондоне и выступала в Бергене как солистка. Раз в неделю у Григов собирались любители музыки. Играли Моцарта и Вебера, хозяйка за роялем заменяла целый оркестр, а если не хватало голоса, пела сама. В углу комнаты сидел мальчик и слушал.
Самое первое музыкальное воспоминание Эдварда связано не с мелодией. Ему было лет пять, когда он дотянулся до клавиатуры и стал искать созвучия. «Сперва терция, потом трезвучие, потом четырёхзвучие. И наконец, обеими руками, о восторг, пятизвучие, нонаккорд», — вспоминал он. Когда он его нашёл, радости не было предела. «Это был успех! Никакой позднейший не мог так опьянить меня».
С шести лет мать начала учить его всерьёз. Тут восторги кончились. Гесине была строгой учительницей и требовала гамм и упражнений, а сын ненавидел, как он выражался, это «техническое чертовство» и тихонько уходил в мечты прямо за инструментом. Спуску за это мать не давала. Много позже Григ признавал, что склонность к мечтательности доставляла ему хлопоты всю жизнь. И добавлял: не унаследуй он вместе с материнской музыкальностью ещё и её неукротимую энергию, он никогда не перешёл бы от мечтаний к делу.
Со школой всё было ещё хуже. Григ учился в бергенской школе Танка и, по собственному признанию, был там «так же ленив, как за роялем». Опоздавших в класс не пускали, но Эдвард изобрёл способ пропускать уроки целиком. По дороге он вставал под дождь или под водосточную трубу и стоял, пока не промокал до нитки. Мокрого ученика учитель отправлял домой переодеваться, а жили Григи далеко. В Бергене дождь идёт почти всегда, так что способ работал.
Оправдывался он потом только одним: школа была ему чужда до последней степени, её грубость, сухость и холод так претили его натуре, что он придумывал самые невероятные способы сбежать хоть ненадолго. Григ даже писал, что не сомневается: школа развила в нём только дурное, а хорошее оставила нетронутым.
При этом мальчик, которого ругали за лень, дома устраивал целые представления. Музыкантом он себя тогда не видел. Мечтал стать пастором: проповедовать перед слушателями казалось ему делом высоким. Стихи из школьных хрестоматий он знал наизусть и декламировал родителям и сёстрам. А когда отец после обеда устраивался в кресле вздремнуть, сын вставал за спинкой стула, как за кафедрой, и произносил проповеди, не обращая никакого внимания на то, что отец хочет спать.
С тех пор как Эдварду исполнилось десять, семья жила в усадьбе Ландос, в нескольких километрах от Бергена. Туда летом 1858 года и приехал человек, который повернул его жизнь.
Однажды летним днём по дороге к Ландосу во весь опор прискакал всадник. Это был Уле Булль, знаменитый скрипач, которого называли норвежским Паганини. Он объездил с концертами пол-Европы и Америку, о нём ходили легенды, а для пятнадцатилетнего Эдварда он был почти божеством. Григам Булль приходился роднёй: его брат был женат на тётке мальчика.
Когда великий человек пожал ему руку, Эдварда будто ударило током. И тут же он немного разочаровался: божество смеялось и шутило, как самые обычные люди. Потом Булль рассказывал о своих поездках по Америке, а мальчик слушал, не в силах произнести ни слова.
Дальше Григ вспоминал так:
«Узнав, что я сочиняю, он потребовал, чтобы я сел за фортепиано, и все мои мольбы были напрасны. Не понимаю, что Уле Булль мог найти тогда в моих наивных детских пьесках. Но он стал серьёзен и тихо поговорил с родителями. То, о чём они договорились, было не во вред мне. Потому что Уле Булль вдруг подошёл ко мне, встряхнул меня на свой особенный лад и сказал: «Ты поедешь в Лейпциг и станешь музыкантом!»»
Все смотрели на него ласково, и он понимал только одно: добрая фея гладит его по щеке, и он счастлив. Родители, по его словам, не возражали ни минуты. Всё решилось так, будто иначе и быть не могло.
Справедливости ради, часть биографов сомневается, что всё произошло именно так, как рассказано в очерке. Григ писал его стариком и с явным удовольствием. Но журнал школы Танка сухо подтверждает главное: 31 августа 1858 года Эдварда Грига забрали из школы, «чтобы выучиться на музыканта».
6 октября 1858 года пятнадцатилетнего норвежца зачислили в Лейпцигскую консерваторию. Её основал Мендельсон в 1843-м, в год рождения Грига. Самого Мендельсона к тому времени уже не было в живых, но в городе всё дышало музыкой Баха, Мендельсона и Шумана.
В Лейпциг мальчик ехал, по собственным словам, «как посылка, набитая мечтами». Высокие тёмные дома и узкие средневековые улицы его ошеломили. Он продолжал носить короткую блузу с поясом, какие носили мальчишки дома. Это было единственное, что напоминало ему о Норвегии, и тоска по дому поначалу была страшная. Но уверенность держалась: он понятия не имел, что значит учиться музыке, и всё равно не сомневался, что через три года вернётся домой настоящим волшебником в царстве звуков.
Вышло иначе.
Первым учителем фортепиано у него оказался знаменитый Луи Плайди. Григ потом с усмешкой описывал его манеру: Плайди играл ученикам медленные вступления к каприччио Мендельсона, а когда доходил до трудного быстрого места, небрежно бросал «und so weiter», то есть «и так далее», искренне веря, что мальчишки ничего не замечают. Сухой педант, решил Григ, и попросился в другой класс. Его перевели к Эрнсту Фердинанду Венцелю, другу Шумана, и тот быстро стал для него кумиром.
Потом были уроки у Игнаца Мошелеса. Тот при любом случае ругал Шопена и Шумана, которых Григ втайне обожал. Зато сам играл прекрасно, особенно Бетховена, и часто занимал своей игрой весь урок. Бывало, ученик не успевал сыграть и четырёх тактов, как Мошелес клал свои руки на его, мягко сдвигал его со стула и говорил:
— А теперь послушай, как это делаю я.
Однажды Григ сыграл ему этюд, и учитель ни разу его не прервал. Потом повернулся к остальным студентам:
— Вот, господа, это я называю музыкальной игрой.
«Как я был рад! В тот день весь мир лежал передо мной, залитый солнцем», — вспоминал Григ.
С гармонией было хуже. К заданному басу Эдвард упорно писал те созвучия, которые нравились ему самому, а не те, что требовали правила. Профессор Эрнст Фридрих Рихтер, автор знаменитого учебника гармонии, не спорил и ничего не объяснял. Он снисходительно улыбался, говорил «Нет! Неверно!» и перечёркивал всё толстым карандашом. Григ признавался, что его это ничуть не переубедило. Другой преподаватель, Роберт Папперитц, давал больше свободы, но и он не выдержал, когда ученик насовал хроматизмов во все голоса хорового задания:
— Нет! Так не пойдёт, вы становитесь вторым Шпором!
Для Грига, считавшего Шпора академическим педантом первой величины, это была обида.
Зато старый теоретик Мориц Гауптман, послушав однажды его сочинение, положил ему руку на плечо и сказал:
— Добрый день, мой мальчик, нам с тобой надо подружиться.
А фуга Грига на тему из букв фамилии датского композитора Гаде, которую Рихтер не одобрил, понравилась Гауптману настолько, что он против всех обычаев попросил сыграть её вслух. Выслушал и сказал с мягкой улыбкой: «Очень мило, очень музыкально». Гауптмана Григ потом называл полной противоположностью всякой схоластике.
Порядка в консерватории, впрочем, хватало не везде. Карл Райнеке задал Григу написать струнный квартет, хотя скрипке и чтению партитур того ещё никто не учил. Потом велел сочинить увертюру, хотя о форме и инструментовке студент не знал ничего. Квартет Григ кое-как написал, «посредственную вещь в духе Шумана, Гаде и Мендельсона», как он сам её оценивал. А на увертюре застрял посередине и дальше не сдвинулся. Класса, где этому учили бы с азов, в консерватории просто не было.
Настоящую музыку он слышал за её стенами. Студентам разрешали бесплатно ходить на генеральные репетиции оркестра в концертном зале «Гевандхаус». В Лейпциге он впервые услышал оперы в превосходном исполнении. «Тангейзера» Вагнера Григ посмотрел четырнадцать раз. Однажды он попал на концерт, где Клара Шуман играла фортепианный концерт своего покойного мужа. Через полвека он записал в дневнике, что каждый темп того вечера до сих пор неизгладимо отпечатан в его душе. «Такие юношеские впечатления не лгут. Мозг мягок, как воск, и отпечаток остаётся на всю жизнь».
Тем временем рядом с ним учились ребята, которые шли вперёд семимильными шагами. Среди них был Артур Салливан, будущий автор знаменитых английских оперетт. Григ понял, что если хочет за ними угнаться, придётся терпеливо зубрить, как они. И шарахнулся из одной крайности в другую: занимался днём и ночью, почти не ел и не спал.
Весной 1860 года он слёг с тяжёлым плевритом, мать примчалась из Бергена и увезла его домой, а одно лёгкое так и осталось повреждённым до конца жизни.
Родители уговаривали остаться дома хотя бы на зиму. Но осенью того же года, против совета врача, он вернулся в Лейпциг. На этот раз не один: вместе с ним поехал старший брат Джон, учиться играть на виолончели.
В августе 1861 года в шведском городке Карлсхамн Эдвард дал свой первый публичный концерт. А весной 1862-го сдавал выпускной экзамен и играл собственные пьесы. «Хромые вещицы, я до сих пор краснею, что они вышли в печати как опус 1. Но факт остаётся фактом: успех был огромный, и меня вызывали несколько раз», — вспоминал он. Профессора в отзывах назвали его «в высшей степени значительным музыкальным талантом».
Сам Григ к своей учёбе был куда строже. В 1881 году он написал биографу: «Должен признаться, что покинул Лейпцигскую консерваторию таким же глупым, каким поступил. Разумеется, я чему-то научился, но моя индивидуальность оставалась для меня закрытой книгой». Он ругал «проклятую Лейпцигскую консерваторию» с её зубрёжкой, консерватизмом и оторванностью от жизни. Хотя в самом Лейпциге ему жилось совсем неплохо.
Весной 1862 года восемнадцатилетний Эдвард вернулся домой и с большим успехом дал первый концерт в Бергене. Сбор оказался приличным, и на эти деньги он накупил партитур, чтобы наконец всерьёз научиться их читать. Летом родители свозили сыновей в Лондон и Париж.
А дальше встал вопрос, что делать. Второй долгой учёбы за границей отец оплатить не мог, на просьбу о казённой стипендии пришёл отказ, и почти год Эдвард просидел в Бергене. Город казался ему тесным. В апреле 1863 года, заняв денег у отца, он уехал в Копенгаген, главный музыкальный центр тогдашней Скандинавии.
Вскоре после приезда, в дачном местечке Клампенборг под Копенгагеном, его познакомили с Нильсом Гаде. Гаде был самой заметной фигурой в датской музыке, его считали главой всей скандинавской школы. Он спросил молодого норвежца, нет ли у того чего-нибудь своего показать. Григу не было и двадцати, и ничего стоящего у него не было. Так он и ответил.
— Ну что ж, — сказал Гаде. — Идите домой и напишите симфонию.
Это подстегнуло сильнее любой похвалы. Через две недели первая часть симфонии была написана и оркестрована. Гаде посмотрел и остался доволен. Григ потом признавался, что от советов Гаде, у которого никогда не брал уроков, получил, пожалуй, больше, чем от всего лейпцигского курса.
Симфонию он в конце концов дописал, её даже исполняли. Но через несколько лет Григ услышал первую симфонию своего друга Юхана Свендсена, пришёл в восторг и отложил свою. На партитуре появилась надпись: «Никогда не исполнять! Э. Г.». Больше ста лет её и не исполняли.
Главное в Копенгагене случилось, однако, не с симфонией.
Летом 1864 года Григ гостил дома, в Бергене, и там по-настоящему сблизился с Уле Буллем. Скрипач проводил лето в своём имении Валестранд недалеко от города. Они играли вдвоём сонаты Моцарта, ходили в горы, и Булль свёл молодого друга с деревенскими скрипачами с западного побережья. Их плясовые наигрыши на хардингфеле, норвежской скрипке с дополнительными резонирующими струнами, произвели на Грига сильнейшее впечатление. Он слышал музыку, которой в Лейпциге не учили и о которой там не имели понятия.
А в Копенгагене рядом оказался Рикард Нурдрок, норвежец на год старше, тоже композитор, горячий и упрямый. У Нурдрока была одна цель: писать музыку, выросшую из норвежских народных напевов. Он садился за инструмент, играл и пел свои песни, и с Григом что-то произошло. «Словно туман упал с моих глаз, и я понял, чего хочу, — писал он потом. — Это было не совсем то, чего хотел Нурдрок, но я думаю, что дорога к самому себе лежала для меня через него».
Первым итогом стали «Юморески» для фортепиано, опус 6. Григ посвятил их Нурдроку. Тот послушал вторую пьесу и воскликнул:
— Да это как будто я сам написал!
Зимой 1864–1865 годов друзья вместе с датскими музыкантами основали общество «Эвтерпа», чтобы исполнять музыку молодых северных композиторов, которую солидные копенгагенские концерты принимали неохотно. Весной 1866 года Нурдрок умер в Берлине, ему было двадцать три. Григ написал в его память траурный марш и потом просил, чтобы этот марш сыграли и на его собственных похоронах.
В тот же копенгагенский период в его жизни появилась Нина.
Нина Хагеруп приходилась ему двоюродной сестрой. Она родилась в Бергене в 1845 году, но ещё девочкой переехала с семьёй в Копенгаген. Эдвард помнил её ребёнком, а встретил взрослой девушкой с красивым голосом, и голос этот покорил его сразу. Осенью 1864 года он начал ухаживать всерьёз, а на Рождество сделал предложение. Подарок к помолвке он написал сам: сборник песен «Мелодии сердца» на стихи Ханса Кристиана Андерсена. Среди них была «Я люблю тебя», одна из самых известных песен о любви, какие вообще есть.
Родителей этот союз не обрадовал. Мать Нины, в прошлом известная датская актриса, была о женихе самого низкого мнения. Знакомой она сказала:
— Он никто, у него ничего нет, и он пишет музыку, которую никто не хочет слушать.
Факты были на её стороне. По рассказу американского биографа Грига Генри Финка, первого напечатанного сборника его песен купили всего два экземпляра. Только певец Стенберг советовал ей подождать и предсказывал, что Эдвард ещё прославится. Ждать пришлось три года.
Всё это время Григ искал, на что жить. Осенью 1866 года он перебрался в Христианию, нынешний Осло, и дал там концерт, в программе которого были только норвежские композиторы: его собственные скрипичная и фортепианная сонаты, «Юморески», песни Нурдрока и Кьерульфа. Пела Нина. Концерт прошёл с успехом, Грига пригласили дирижировать местным филармоническим оркестром, от учеников не стало отбоя.
11 июня 1867 года Эдвард и Нина обвенчались в копенгагенской церкви Святого Иоанна и сразу уехали в Христианию. В апреле 1868 года у них родилась дочь Александра.
Летом 1868 года, когда кончился концертный сезон, Григ уехал в Данию, в тихую деревню Сёллерёд под Копенгагеном. Нина с маленькой дочкой гостила у своих родителей. А двадцатипятилетний Эдвард поселился в деревенской тишине и писал фортепианный концерт ля минор. Тот самый, что начинается раскатом литавр и лавиной аккордов, которая катится сверху вниз по всей клавиатуре.
Первое исполнение состоялось 3 апреля 1869 года в Копенгагене, в большом зале «Казино». Солировал норвежский пианист Эдмунд Нойперт. Сам автор приехать не смог: в это время он дирижировал в Христиании. Нойперт написал ему восторженное письмо: «В субботу ваш божественный концерт прозвучал в большом зале „Казино“. Триумф, который я праздновал, был поистине грандиозен. Уже после каденции в первой части публика разразилась настоящей бурей».
Ещё до премьеры, в конце 1868 года, Григ получил письмо, которого никак не ждал. Писал Ференц Лист, самый знаменитый пианист века, с которым они ни разу не встречались. Лист прочёл его первую скрипичную сонату и отозвался о ней как о работе сильного и изобретательного композитора, которому нужно лишь идти своим естественным путём, чтобы подняться высоко. Благодаря отзыву Листа Григу дали казённую стипендию на поездку за границу, и вскоре он уехал в Рим.
Ко второй встрече с Листом у него на руках была только что присланная из Лейпцига рукопись концерта. Григ взял её с собой. Вокруг Листа, как всегда, собрались поклонники, и все гадали, сыграет ли мэтр незнакомую вещь прямо с листа, да ещё вместе с оркестровыми партиями. Григ считал, что это невозможно.
— Будете играть? — спросил Лист.
— Нет, не могу, — поспешил ответить Григ. Концерт он ни разу толком не разучивал.
— Ну что ж, — сказал Лист гостям со своей характерной улыбкой. — Тогда я покажу вам, что я тоже не могу.
И сел играть. Первую часть он, по признанию Грига, взял слишком быстро, начало вышло сумбурным. Но когда автор подсказал темп, Лист заиграл так, как умел только он. Лучше всего ему удалась каденция, самое трудное место. Он играл и одновременно разговаривал, бросал замечания то одному гостю, то другому, кивал направо и налево, когда что-то особенно нравилось.
Под конец финала случилось то, что Григ назвал «божественным эпизодом». В последних тактах, где у оркестра звучит соль вместо соль-диеза, Лист вдруг оборвал игру, поднялся во весь рост, отошёл от рояля и широкими театральными шагами, воздев руки, двинулся через большой монастырский зал, во весь голос распевая тему. Дойдя до той самой ноты, он властно простёр руки и воскликнул:
— Соль, соль, а не соль-диез! Великолепно!
Потом вернулся к роялю, повторил всю фразу и доиграл до конца. Отдавая Григу рукопись, он сказал особенно сердечным тоном:
— Продолжайте. Говорю вам, у вас есть всё, что для этого нужно. И не давайте себя запугать!
Григ писал домой, что эти слова значили для него бесконечно много. Когда впереди будут разочарования и горечь, он станет вспоминать их, и память об этом часе будет поддерживать его в трудные дни.
Если пройти его путь с начала, картина получается почти сказочная, хотя в ней всё правда. Мальчик, которого учитель немецкого таскал за вихор за нотную тетрадку и советовал оставлять «подобную дрянь» дома. Мокрый школьник под водосточной трубой. Всадник, прискакавший к усадьбе, и «Ты поедешь в Лейпциг». Студент, который спорил с правилами гармонии, неделями не спал над заданиями и слёг весной 1860-го. Молодой человек, которому сказали «идите домой и напишите симфонию». Жених, о котором будущая тёща говорила, что он никто и музыку его никто не хочет слушать.
Концерт ля минор стал одним из самых исполняемых фортепианных концертов в мире. Вступление к нему узнают с первых тактов даже те, кто никогда не слышал фамилии автора.
А тетрадку с «опусом первым», вариациями на немецкую мелодию, Григ потом сжёг сам. Учителю немецкого досталось лишь несколько строк в его воспоминаниях.
