Учитель назвал семилетнего ученика «тупицей» 😞 Мать забрала его из школы через три месяца и стала учить сама. Потом мальчик торговал леденцами в поезде, держал химическую лабораторию в багажном вагоне и рано начал глохнуть: Томас Эдисон

Мальчику было семь лет, когда он случайно услышал разговор учителя с проверяющим.

Учитель говорил о нём. Сказал, что ребёнок «addled» и держать его в школе дальше смысла нет. По-английски так называют тухлое яйцо, а о человеке говорят, когда хотят сказать «бестолковый», «с мутной головой». По-русски ближе всего будет «тупица».

Мальчик расплакался и побежал домой, к матери. Этот случай он пересказал журналисту полвека спустя, в интервью 1907 года. К тому времени его имя давно знал весь мир.

Звали мальчика Томас Алва Эдисон. Дома его называли Ал.

Седьмой ребёнок

Он родился 11 февраля 1847 года в городке Майлан, штат Огайо. Городок был маленький, около полутора тысяч жителей, зато стоял на канале, по которому баржами везли зерно к озеру Эри. Ал был седьмым и последним ребёнком Сэмюэла и Нэнси Эдисон. Трое из старших детей умерли маленькими.

Рос он болезненным и хрупким. Голова у него была непомерно большая, хотя и правильной формы, и местные врачи, как пишут первые биографы, даже опасались за его мозг. Из-за слабого здоровья в школу его долго не отдавали.

Зато вопросов он задавал столько, что взрослые не выдерживали. Отец потом вспоминал, что сын засыпал всех вопросами обо всём подряд. Мальчик пропадал на верфях и у зерновых складов. Любопытство у него было такой силы, что окружающие принимали его за туповатость: ну не может нормальный ребёнок столько не понимать.

В 1854 году семья переехала в Порт-Гурон, штат Мичиган. Там, на берегу реки Сент-Клэр, отец взял большой дом с садом. Алу было семь.

Три месяца у преподобного Энгла

В том же 1854 году его отдали в частную школу преподобного Джорджа Энгла. Школу вели сам Энгл и его жена. Учили по старинке, на зубрёжке: выучил, повторил, сел.

Ал в эту систему не вписался. Он сам потом говорил, что всегда был последним в классе и почти привык считать себя тупицей. Отец тоже тревожился, не туповат ли сын.

А потом случился тот самый разговор с проверяющим.

Нэнси Эдисон сама когда-то была учительницей. Ещё девушкой, в Канаде, она преподавала в школе. К тому, что говорили о её сыне, она отнеслась так, как относится мать, которая знает своего ребёнка лучше любого проверяющего. По рассказам биографов, на следующий день она привела Ала обратно и попробовала поговорить с Энглом, но разговор кончился ссорой. Она забрала сына и решила учить его сама.

Всего у Энгла он проучился около трёх месяцев. Позже, в 1859–1860 годах, он ещё недолго походил в городскую школу Порт-Гурона, об этом сохранились свидетельства в архиве Эдисона. Но и это был эпизод. Настоящим его учителем стала мать.

— Мать научила меня читать хорошие книги быстро и правильно, — вспоминал Эдисон. По его словам, это открыло ему огромный мир литературы.

В другой раз он сказал ещё проще: «Мать сделала меня тем, кем я стал. Она понимала меня и позволяла идти туда, куда меня тянуло».

Дома учёба пошла легко. Нэнси давала ему книги, которые в школе мальчику его лет даже не показали бы. Прежде чем Алу исполнилось двенадцать, он прочёл вместе с матерью «Историю упадка и разрушения Римской империи» Гиббона, «Историю Англии» Юма, «Всемирную историю» Сирса, «Анатомию меланхолии» Бёртона и словарь наук. Пробовал одолеть даже «Начала» Ньютона, но математика там оказалась не по зубам ни ученику, ни учительнице.

Отец, у которого была большая библиотека, платил сыну понемногу за каждую прочитанную книгу.

Одна книга перевернула всё. Мать дала ему школьный учебник естественной философии Ричарда Паркера, где описывались простые опыты по физике и химии. Ал не просто прочитал его. Он стал проделывать всё, что там было написано.

Эдисон потом говорил, что не мог прочитать в книге ни одного утверждения о том, как устроен мир, чтобы тут же не захотеть проверить: правда это или нет.

Огород, подвал и первые деньги

Лабораторию он устроил в подвале. Натаскал туда банок, бутылок, проволоки, всё, что удавалось купить на карманные деньги или выпросить. Покупал в аптеке химикаты. Карманных денег, понятно, не хватало.

В одиннадцать лет Ал уже работал: отец разбил на своём участке большой огород, и мальчик вместе с помощником каждое утро грузил на повозку лук, салат и горох и развозил по городу. За один год, по воспоминаниям, выручка составила до шестисот долларов, и все деньги он отдавал матери.

А в конце 1859 года через Порт-Гурон прошла железная дорога.

Леденцы, газеты и двести километров в день

Линия Grand Trunk связала Порт-Гурон с Детройтом. Алу было двенадцать, и он уговорил родителей отпустить его работать в поезд. Мать сопротивлялась дольше всех. Сын выложил доводы: он сам заработает на свои опыты, газеты и журналы будет читать бесплатно, а пока поезд стоит в Детройте, сможет сидеть в городской библиотеке.

Так он стал разносчиком. На железной дороге таких мальчишек называли «candy butcher», продавцом сладостей. Ал носил по вагонам газеты, журналы, леденцы, орехи, воздушную кукурузу.

Поезд уходил из Порт-Гурона в семь утра. До Детройта было шестьдесят три мили, около ста километров, дорога занимала часа три. Потом до вечера стоянка, и в половине десятого вечера он был дома. Туда и обратно выходило около двухсот километров в день.

Долгую стоянку в Детройте он проводил в публичной библиотеке и, по словам биографов, пытался прочитать подряд целую секцию, полку за полкой.

Торговал он с размахом, какого от двенадцатилетнего никто не ждал. Открыл в Порт-Гуроне овощной ларёк, посадил туда мальчишку за долю в выручке и возил ему из Детройта корзины с овощами в почтовом вагоне. За провоз с него ни разу не спросили. Сам он потом объяснял это тем, что был маленький и старательный.

В хорошие дни он приносил по восемь-десять долларов. Один доллар каждый день отдавал матери. Остальное уходило на химикаты.

Лаборатория на колёсах

В поезде было три вагона, и первый, багажный, делился на три отсека: для багажа, для почты и для курящих. Курительный отсек стоял без дела, потому что вентиляции там не было. Его отдали Алу под товар.

Очень скоро там появилось кое-что ещё. Мальчик перенёс в вагон свою подвальную лабораторию: банки, пробирки, реактивы.

Потом в том же отсеке завелась типография. В Детройте Ал купил маленький печатный станок, на котором раньше печатали меню в гостинице, и шрифт. Так появилась газета Weekly Herald, которую сегодня чаще называют Grand Trunk Herald. Он был в ней наборщиком, печатником, редактором, издателем и продавцом одновременно. Номер стоил три цента, подписка на месяц восемь. Тираж, по данным его первых биографов, доходил до четырёхсот с лишним экземпляров. Новости для неё собирали железнодорожники по всей линии. Его первые биографы писали, что это была первая в мире газета, которую печатали прямо в идущем поезде.

Параллельно с приятелем Джеймсом Клэнси он протянул между их домами самодельный телеграф. Провод был из обычной печной проволоки, изоляторами служили бутылки, насаженные на гвозди в стволах деревьев. Ток мальчишки пытались добывать трением и для этого натирали кошек, пока кошки не разбежались. Главный урок про источники электричества Ал усвоил именно тогда.

День, когда он понял, что такое телеграф

В апреле 1862 года в Детройт пришли вести о большом сражении при Шайло. У редакций стояли толпы. Ал сообразил: если новость дойдёт до маленьких станций раньше поезда, газеты там расхватают.

Он пошёл к телеграфисту на вокзале и договорился: в обмен на подписку на журналы на три месяца тот разошлёт заголовки по всем станциям линии, и их напишут мелом на досках расписания. Потом отправился в Detroit Free Press. Денег у него было на триста газет, а хотел он тысячу. Один из двух мужчин в кабинете отказал. Второй велел отпустить мальчику товар в долг. Это был Уилбур Стори, будущий основатель газеты Chicago Times.

На первой же станции, в Ютике, где обычно брали две газеты, Ала ждала толпа. Он продал тридцать пять. «Тогда я понял, что телеграф — великое изобретение», — вспоминал Эдисон. На следующих станциях он поднял цену с пяти центов до десяти, а в Порт-Гуроне, где поезд встречал чуть ли не весь город, продавал уже по двадцать пять центов.

Пожар в багажном вагоне

Однажды поезд на плохо уложенном участке пути резко качнуло. С полки упала палочка фосфора, вспыхнула, загорелся пол. Ал ещё пытался сбить огонь, когда прибежал с водой кондуктор, вспыльчивый шотландец, который заодно служил и багажным мастером. Вагон он спас.

На ближайшей станции, в Маунт-Клеменсе, кондуктор выставил на перрон мальчика со всем хозяйством: лабораторией, типографией, банками. Поезд ушёл. Ал остался стоять среди своих разбитых сокровищ.

Тишина, у которой три объяснения

Примерно с двенадцати лет Ал начал терять слух. Сначала болели уши, потом он стал хуже слышать, а со временем, по его собственным словам, в театре разбирал лишь отдельные слова. К зрелым годам он совсем не слышал одним ухом и едва слышал другим.

Откуда взялась глухота, точно не знает никто. Версий несколько, и они друг другу противоречат.

Первая попала в его авторизованную биографию, которую Дайер и Мартин выпустили в 1910 году: будто после пожара в вагоне разъярённый кондуктор так ударил мальчика по ушам, что тот оглох.

Вторую рассказывал сам Эдисон. Когда он забирался в товарный вагон, железнодорожник решил помочь и поднял его за уши. «Я почувствовал, как у меня в голове что-то хрустнуло, и с того времени началась глухота», — вспоминал он.

А позже, как пишут историки, Эдисон признавался близким, что ни того, ни другого на самом деле не было. Неизменным в его рассказах оставалось одно: слух начал уходить около двенадцати лет.

Историк Пол Израэл, много лет руководивший изданием архива Эдисона, считает, что виной, скорее всего, была перенесённая в детстве скарлатина и повторявшиеся воспаления среднего уха, которые никто толком не лечил. Врачи, разбирая описания его болезни, предлагают и другие диагнозы, так что спор не закончен.

Сам Эдисон о глухоте почти не горевал. Он говорил, что она ему даже помогала. В телеграфной конторе он слышал только аппарат на своём столе, и соседние его не отвлекали. «Бродвей для меня так же тих, как деревня для человека с нормальным слухом», — говорил он.

Августовское утро в Маунт-Клеменсе

Поезд, на котором работал Ал, в Маунт-Клеменсе стоял около получаса: там переставляли товарные вагоны. Начальником станции и телеграфистом был Джеймс Маккензи. Мальчишку-газетчика он знал и любил.

В одно августовское утро 1862 года, пока шла маневровая работа, с запасного пути вытолкнули гружёный товарный вагон. Тормозного кондуктора на нём не было, и вагон быстро катился по главному пути. Ал слонялся по перрону и вдруг увидел, что прямо на рельсах, в гравии, играет маленький сын Маккензи. Мальчику было около двух лет, звали его Джимми.

Ал бросил газеты, скинул фуражку и кинулся к ребёнку. Он схватил Джимми и вытащил его из-под вагона буквально в последнюю секунду: колесо задело ему каблук. Оба упали на щебёнку и в кровь ободрали лица и руки. Железнодорожники подняли их и отнесли на перрон.

Эдисону было пятнадцать.

Маккензи долго не знал, как отблагодарить. И предложил то, что умел сам: выучить Ала на железнодорожного телеграфиста.

Мальчик согласился сразу. Азбуку Морзе он к тому времени уже знал, а на урок явился с собственным комплектом аппаратов, который смастерил сам в оружейной мастерской в Детройте. Маккензи учил его служебным сигналам, цифрам и сокращениям, которыми пользовались на железной дороге. Три-четыре месяца Ал занимался, по словам биографов, по восемнадцать часов в сутки. Газетную торговлю на это время он частично перепоручил приятелю.

Ночной телеграфист, который хотел спать

Первую работу ему дали в Порт-Гуроне: телеграфная контора помещалась в ювелирной лавке мистера Уокера. Ал сидел там днём и ночью и спал тут же. Ночью по одному из проводов до трёх часов шли новости для газет, и он учился принимать их, чтобы набить руку.

Хозяин лавки потом вспоминал, что толку от мальчика за прилавком не было никакого: вместо покупателей он возился с телеграфными аппаратами. Принятые телеграммы висели на крючке, а Ал сидел в подвале над очередным опытом.

В 1863 году, шестнадцати лет, он получил место ночного телеграфиста на станции Стратфорд-Джанкшен в Канаде. Двадцать пять долларов в месяц. Ночная смена ему подходила идеально: весь день принадлежал ему.

Была одна загвоздка. Чтобы доказать, что не спит, ночной телеграфист каждый час с девяти вечера должен был отстукивать диспетчеру условный сигнал «6». Ал соорудил колёсико с зубцами на ободе и приладил к часам. Колёсико само отбивало сигнал каждый час, а телеграфист спал. Хитрость раскрыли быстро: сигнал приходил минута в минуту, а когда диспетчер тут же вызывал станцию, ответа не было. Ала отчитали.

Кончилось всё хуже. Однажды ночью ему велели задержать товарный поезд. Он ответил, что задержит, побежал искать сигнальщика, но поезд успел проскочить. Диспетчер, поверивший его ответу, уже выпустил навстречу другой. Столкновения не случилось только потому, что машинисты на прямом однопутном участке вовремя увидели друг друга. Ала вызвали к начальству в Торонто. Из Стратфорда ему пришлось уехать.

Пять лет на чемоданах

Следующие годы он кочевал. Эдриан в Мичигане, Форт-Уэйн и Индианаполис в Индиане, Цинциннати, Нэшвилл, Луисвилл. Бродячие телеграфисты тогда переезжали легко: где-то уволили, где-то платили на пару долларов больше.

Ал быстро стал отличным приёмщиком. Писал он чётко и быстро, и его ставили на самые трудные линии, по которым шли газетные сводки. Товарищи по конторам прозвали его «Виктор Гюго Эдисон»: он без конца читал и восхищался Гюго.

Жил он бедно. Всё, что удавалось отложить, уходило на книги и детали для опытов. В Цинциннати в 1867 году он завёл отдельную комнату для опытов.

Бостон и машина, которая никому не понадобилась

В начале 1868 года друг по Цинциннати, телеграфист Милтон Адамс, написал ему из Бостона: приезжай, в Western Union есть место. Дорога заняла четыре дня: после Торонто поезд застрял в снегу, и сутки пассажиры просидели в заметённом вагоне.

В бостонскую контору Эдисон явился в поношенной одежде, не по погоде. Управляющий Джордж Милликен спросил, когда он готов начать.

— Сейчас, — ответил Эдисон.

Его взяли в тот же день.

Однажды в Бостоне он купил новый костюм за тридцать долларов. В ближайшее воскресенье сжёг его кислотой во время опыта. «Вот что бывает, когда вкладываешь столько денег в костюм», — только и сказал он. Примерно тогда же он купил полное собрание трудов Майкла Фарадея и, принеся книги домой в четыре утра, читал до завтрака.

В Бостоне он собрал своё первое запатентованное изобретение. Бумаги подписал 11 октября 1868 года, а патент № 90 646 получил 1 июня 1869-го. Это был электрический счётчик голосов для законодательных собраний. Каждый депутат щёлкал у себя переключателем «да» или «нет», и аппарат сам печатал фамилии в двух столбцах и считал итог. Вместо долгой переклички по списку голосование занимало минуту.

Товарищ-телеграфист Девитт Робертс вложил в затею сто долларов и повёз аппарат в Вашингтон, показать комиссии Конгресса. Машина сработала быстро и точно. Председатель комиссии посмотрел и сказал:

— Молодой человек, если и есть на свете изобретение, которое нам здесь не нужно, то вот оно.

Медленная перекличка, как оказалось, была им удобна: она давала время тянуть с решением и переубеждать колеблющихся. Быстрый аппарат отнимал у них это время.

Эдисону было чуть за двадцать. Он получил патент на вещь, которая работала безупречно и не нужна была никому. Урок он запомнил на всю жизнь. С тех пор, как пишут его биографы, он решил браться только за то, на что есть настоящий, живой спрос. Изобретение должно не просто работать. Им должны хотеть пользоваться.

30 января 1869 года он уволился с телеграфа, чтобы заниматься только изобретениями.

Три сотни мальчишек и один сломанный аппарат

Весной 1869 года он приехал в Нью-Йорк почти без денег и несколько ночей спал в аккумуляторной комнате компании, которая передавала брокерам цену золота. На третий день её главный передатчик с грохотом встал. В контору набилось больше трёхсот мальчишек-посыльных с Уолл-стрит, заведующий растерялся, а Эдисон, успевший изучить аппарат, нашёл сломанную пружину между шестернями. Хозяин компании, доктор Лоуз, закричал: «Чините! Скорее!» Через два часа всё работало, а назавтра Лоуз поставил его во главе всей техники за триста долларов в месяц.

Прошло совсем немного времени, и президент компании Gold & Stock генерал Маршалл Леффертс попросил назвать цену за пакет его изобретений для биржевых телеграфов. Эдисон про себя рассчитывал на пять тысяч, в крайнем случае на три. Произнести такую сумму вслух не решился и попросил генерала назвать цену самому.

— Как вам сорок тысяч? — спросил Леффертс.

Эдисон, по его словам, чуть не упал в обморок и боялся, что генерал услышит, как колотится у него сердце. Это был первый чек в его жизни. В банке кассир что-то сказал ему через окошко, Эдисон из-за глухоты не расслышал, чек вернули, и он решил, что его обманули. Оказалось, чек надо было просто подписать на обороте.

На эти деньги он открыл в Ньюарке мастерскую, где вскоре работали полсотни человек. В 1876 году построил лабораторию в Менло-Парке, в Нью-Джерси. А в конце 1877 года показал в редакции журнала Scientific American аппарат, который записывал человеческий голос и повторял его. Фонограф. Эдисону было тридцать, и газеты прозвали его волшебником из Менло-Парка.

Мать до этого не дожила. Нэнси Эдисон, долго болевшая, умерла в 1871 году, когда сын только открывал свою первую мастерскую.

Про «тупицу»

Школьного образования у Эдисона было несколько месяцев. Слышал он всё хуже с каждым годом. Первое его изобретение законодатели назвали самой ненужной вещью на свете.

А мальчик, которого в семь лет сочли бестолковым, получил за жизнь больше тысячи американских патентов. Сам он говорил, что сделала его мать. Та самая, которая в тот день не поверила учителю и поверила сыну.