Будильник у Эльмиры Сурминой звонил дважды в сутки, в семь утра и в семь вечера, и ни разу за двадцать лет не звонил по её душу. Он звонил Матрёне.
Матрёна жила на кухонном подоконнике третьего этажа, в стеклянной банке на семьсот граммов с маленькой щербинкой на горлышке. Сверху банку закрывала льняная салфетка, перехваченная бечёвкой. Под салфеткой дышала серая, ноздреватая масса, похожая на мокрый речной песок, только живая. По утрам она поднималась шапкой почти до самой бечёвки и пахла кислым яблоком, ржаной коркой и чуть-чуть погребом.
— Доброе утро, мать, — говорила ей Эльмира, снимая салфетку. — Ну, показывай, как спала.
Матрёна показывала. Эльмира отбирала из банки лишнее, досыпала две столовые ложки ржаной обдирной муки, доливала две ложки тёплой воды, размешивала деревянной палочкой от суши и ставила банку обратно, на то же место, левее горшка с алоэ. Палочку мыла сразу. Салфетку завязывала бантиком.
Муж, Айрат Сурмин, электромеханик по лифтам, за двадцать лет привык к этому настолько, что сам, услышав будильник в соседней комнате, кричал оттуда:
— Матрёне подавать!
— Подала уже, — отвечала Эльмира.
— Как она?
— Дышит.
Пятьдесят пять лет было Эльмире Фаритовне, и тридцать три из них она проработала на хлебозаводе. Начинала лаборанткой, теперь была технологом смены. На заводе под её началом стояли чаны на полторы тонны, в которых бродило столько закваски, что ею можно было бы накормить небольшой город, и город, в общем, ею и кормился. Двенадцать тонн «Дарницкого» и «Бородинского» в сутки. Про кислотность и расстойку Эльмира знала больше, чем иные мамы знают про собственных детей.
А дома у неё была одна Матрёна. И к Матрёне она относилась совсем не как технолог.
Досталась Матрёна ей двадцать лет назад от старшего технолога, у которой Эльмира когда-то начинала. Старшая уходила на пенсию и уезжала к дочери в Тверь, и в последний свой день вынесла в раздевалку эту самую банку со щербинкой.
— Держи, Сурмина, — сказала она. — Ей у меня было тридцать лет, мне её тоже кто-то дал. Кормить два раза в день. И запомни главное.
— Какое главное?
— Банку не возвращать. Если кто попросит, отливаешь, отдаёшь, и банку туда же. Закваска должна ходить.
Эльмира тогда кивнула, привезла банку домой и двадцать лет никому ничего не отливала. Не потому что жалко. Просто никто не просил. Хлеб она пекла по субботам, одну круглую ржаную ковригу на неделю, Айрат съедал её к среде, и на этом жизнь Матрёны за пределами кухни заканчивалась.
Всё поменялось в конце апреля, в субботу, около полудня.
В дверь позвонили. На пороге стояла соседка снизу, со второго этажа, молодая женщина лет тридцати двух, которая на дому делала маникюр. Эльмира знала её в основном по запаху ацетона на лестнице и по тому, что к ней весь день ходили женщины с растопыренными пальцами. Соседка держала руки перед собой, как хирург перед операцией, лак ещё не высох.
— Эльмира Фаритовна, простите, — сказала она. — Я ненадолго. Я только спросить. Что вы печёте?
— Хлеб, — ответила Эльмира.
— Я понимаю, что хлеб. У меня вентиляция с вашей общая, кажется. Каждую субботу в одиннадцать оно идёт ко мне в ванную. Я сижу с клиенткой, у клиентки гель на лампе, а из ванной хлебом тянет так, что мы обе молчим и сглатываем. Сегодня она говорит: «Сходите спросите». Вот, я пришла.
Эльмира посмотрела на её ногти, потом на её лицо, потом пропустила в кухню. Коврига стояла на деревянной доске, остывала, корка ещё потрескивала. Соседка остановилась над ней и сделала носом такой вдох, будто собиралась нырять.
— А можно мне так? — спросила она. — Я в жизни ничего не пекла, кроме блинов. Но можно же научиться?
Эльмира подумала про старшую из раздевалки. Подумала про то, что за двадцать лет никто не позвонил в дверь и не спросил. И сняла с подоконника банку со щербинкой.
— Айрат! — крикнула она в комнату. — Подай мне стеклянную банку из-под огурцов, большую.
— Ты что, Матрёну переселяешь? — испугался Айрат из комнаты.
— Делю.
Наступила пауза. Потом Айрат вышел на кухню в майке, посмотрел на соседку, на банку, на жену и сказал с уважением:
— Ого.
Себе Эльмира оставила половину в огуречной банке. Вторую половину, в старой, со щербинкой, накрыла льняной салфеткой, завязала бечёвкой и вручила соседке вместе с листком из блокнота, на котором написала от руки:
«Кормить в 7 и в 19. Мука ржаная обдирная, 2 ст. л. Вода тёплая, 2 ст. л. Крышкой не закручивать, ей надо дышать. Не на батарею. Зовут Матрёна. Банку не возвращать, если кто попросит, отлить и отдать дальше вместе с банкой».
Соседка прочитала, подняла глаза.
— А почему Матрёна?
— Так её звали до меня, — сказала Эльмира. — Я не переименовывала. Неудобно.
Первые блины на втором этаже сгорели во вторник. Это Эльмира поняла по запаху, который пошёл вверх по той же вентиляции, только в обратную сторону. Вторые подгорели с одного бока. Третьи, в воскресенье, получились такие, что соседка принесла наверх тарелку, накрытую фольгой, и стояла в дверях с видом выпускницы.
— Ржаные, — сказала она. — На Матрёне. С укропом. Вы только честно.
Эльмира съела один блин стоя, в коридоре. Блин был кислый, ноздреватый, с хрусткой кромкой, и пах ровно так, как пахла по утрам её банка.
— Честно, — сказала Эльмира, — у меня такие не выходят. Я хлеб пеку, а не блины.
Соседка покраснела до лака на ногтях.
С этого воскресенья по второму этажу каждую неделю тянуло ржаными блинами, и уже через две недели Матрёну у маникюрши попросили. Первым попросил охранник торгового центра с пятого, крупный мужчина в разводе, который до этого здоровался с подъездом исключительно кивком. Маникюрша отлила ему порцию в ведёрко из-под майонеза и пересказала наизусть листок про семь и девятнадцать. А банку со щербинкой, как велено, отдала дальше, своей клиентке с шестого, учительнице химии.
Охранник продержался четыре дня. На пятый он решил испечь хлеб, сразу настоящий, круглый, и поставил его в духовку на максимум, «чтобы быстрее». Хлеб он вынул через полтора часа, потому что задремал перед телевизором. В подъезде пахло так, будто на пятом этаже сгорела мельница.
Тогда и появился общий чат.
Вернее, он был и раньше: «Дом 14, подъезд 2», куда писали про счётчики, про то, кто опять поставил коляску у лифта, и про пропавший в июне коврик. Но в тот вечер туда написала соседка с четвёртого: «Кто жжёт хлеб на пятом? Откройте окна, у меня кот чихает». Охранник ответил через минуту: «Я. Это не хлеб, это Матрёна. Сама виновата». Под этим сообщением и началось.
Учительница химии с шестого, получившая банку со щербинкой, к закваске подошла как к лабораторной работе. Через неделю она выложила в чат фотографию полоски лакмусовой бумаги рядом с банкой и подписала: «pH 4,1. Норма. Кто кормит пшеничной, вы её губите». Маникюрша ответила, что кормит обдирной, как написано. Охранник спросил, что такое обдирная. Кто-то с восьмого сказал, что обойная лучше, потому что там больше отрубей. Химичка написала, что обойная и обдирная отличаются степенью помола, и объяснила, чем именно, на двенадцать строчек. Дальше в чат пришёл человек с первого этажа, у которого никакой Матрёны не было, и спросил, почему все в подъезде вдруг стали кормить какую-то Матрёну и не пора ли по этому поводу собирать жильцов во дворе. Ему прислали фотографию блинов. Он замолчал на сутки, а потом спросил, где берут обдирную.
Эльмира чат читала молча. Иногда смеялась вслух, и Айрат подходил читать через плечо.
— Слушай, напиши им, — говорил он. — Ты же технолог. Ты им всем расскажешь, где обдирная.
— Не буду, — отвечала Эльмира. — Им интереснее спорить.
Один раз она всё-таки не выдержала. Это когда зубной техник с седьмого, которому химичка отлила порцию в баночку из-под сметаны, выложил фотографию противня с тёмными плоскими сухарями и подписал: «Сушёная Матрёна. Хранится вечно. Зубы не ломает, проверено на себе». Эльмира написала ему: «Это не Матрёна. Это то, что вы из неё испекли. Сухари отличные. Закваску кормите дальше». Техник поставил ей сердечко, химичка написала «вот!», и спор про муку разгорелся заново, потому что все решили, что технолог хлебозавода наконец заговорил и сейчас скажет главное. Технолог хлебозавода больше ничего не сказал.
К июню в подъезде пахло хлебом. По субботам с утра запах начинался на третьем, у Эльмиры, к полудню переезжал на второй, к блинам, к вечеру на седьмой, к сухарям. Пятый иногда пах гарью, потому что охранник снова попросил у маникюрши ведёрко и снова не выдержал до конца выпечки. Лифт пах всем сразу.
Банка со щербинкой тем временем ушла с шестого ещё выше. Химичка в конце мая отлила из неё себе, а остальное, вместе с банкой и листком, отдала парню с восьмого, продавцу-консультанту из строительного гипермаркета. Парень взял, поблагодарил, неделю честно ставил будильник на семь и девятнадцать, а потом понял, что работает в две смены и в семь вечера бывает где угодно, только не дома. В лифте он встретил женщину с девятого. Она ехала с работы, в оранжевой куртке, с термосом под мышкой.
— Вы хлеб печёте? — спросил парень.
— Нет, — ответила женщина. — А что?
— Хотите научиться?
И протянул ей банку. Между седьмым и восьмым этажами она её взяла. Так Эльмира потом и узнала: между седьмым и восьмым.
В начале августа Эльмира собралась в отпуск. Десять дней к сестре в Ульяновск, первый раз за три года. Сумку она собрала за вечер. Инструкцию для Айрата писала два вечера.
Инструкция заняла лист А4 с двух сторон: семь и девятнадцать, две ложки муки, две ложки воды, воду пробовать пальцем, «как для ребёнка», серую жидкость сверху сливать и не пугаться, в жару переставить банку с подоконника на стол. Внизу, обведённое три раза, стояло: «ЛИШНЕЕ ОТБИРАТЬ, НО НЕ ВСЁ!»
— Айрат, ты прочитал?
— Прочитал.
— Что тут главное?
— Лишнее отбирать, но не всё, — сказал Айрат, не глядя. — Эля, я лифты обслуживаю. У меня регламент на сорок страниц. Я твою Матрёну по регламенту проведу, как грузовой на Заводской.
В последний вечер перед поездом Эльмира испекла мужу ковригу на неделю, разрезала пополам, чтобы не черствела целиком, и поставила половину на доску у окна. Матрёну накормила в девятнадцать ноль-ноль. Завязала бечёвку бантиком. Постояла.
— Ну, мать, — сказала она банке. — Не подведи. Он хороший, он только торопится.
Айрат держался девять дней образцово.
В семь утра и в семь вечера он вставал, мыл руки, пробовал воду пальцем и кормил. После каждого кормления фотографировал банку сбоку, на фоне кафельной стены, и отправлял жене в Ульяновск с подписью. «07:00. Поднялась до бечёвки. Пахнет как надо». «19:00. Пузыри мелкие. Лишнее отобрал, не всё». «07:00. Серая вода сверху. Слил. Не испугался». Сестра, заглядывая Эльмире через плечо, сказала, что ей собственный муж так подробно не писал ни разу, и Эльмира отправила в ответ сердечко.
На десятый день, в субботу, Эльмира возвращалась вечерним поездом. Утром Айрат покормил Матрёну, сфотографировал, отправил «07:00. Всё штатно», допил чай и посмотрел на кухню хозяйским взглядом.
Кухня была чистая. Банка стояла на месте. Половина ковриги, оставленная женой, кончилась ещё в среду. И тут Айрату пришла мысль, которая приходит всякому мужу на десятый день самостоятельной жизни: встретить жену своим хлебом.
Рецепт он нашёл в телефоне за три минуты. Рецепт был ржаной, на закваске, с фотографией ковриги, похожей на Эльмирину. «Закваска активная, 300 г». Айрат взвесил банку на кухонных весах, вычел банку и получил двести девяносто граммов. Он подумал, что десять граммов погоды не делают, и выложил в миску всё. До последнего пузыря. Банку отмыл с содой до скрипа, потому что жена всегда говорила, что банка должна быть чистая. Поставил на прежнее место, левее алоэ, накрыл салфеткой и завязал бечёвку бантиком. Так было красивее.
Тесто подниматься не захотело. Айрат подождал час, потом ещё час, потом подумал, что в рецепте наверняка всё указано с запасом, слепил ковригу и поставил её в духовку. Через сорок минут он достал хлеб. Хлеб был тёмный, тяжёлый, ровный, и когда Айрат постучал по нему костяшкой пальца, как делала Эльмира, звук получился такой, какой получается, если постучать по двери лифтовой шахты.
Он положил хлеб на доску, накрыл полотенцем и поехал на вокзал.
Эльмира вошла в квартиру в начале десятого, загорелая, с сумкой и пакетом ульяновских пряников. В прихожей пахло хлебом. Только тяжелее и глуше, чем у неё, будто пекли в подвале. Айрат забрал у неё сумку и повёл на кухню, придерживая за локоть, как экскурсовод.
— Закрой глаза, — сказал он.
— Айрат, я с поезда.
— Закрой.
Она закрыла. Он снял полотенце с доски.
— Открывай.
Эльмира открыла глаза и увидела ковригу. Круглую, тёмную, без единой трещинки на корке, гладкую, как булыжник с набережной. Она посмотрела на ковригу. Посмотрела на мужа, который стоял рядом с лицом человека, сдавшего объект без замечаний. Потом медленно повернула голову к подоконнику.
Банка стояла на месте. Левее алоэ. Под салфеткой, перевязанной бечёвкой. Бантик был завязан аккуратнее, чем завязывала она сама.
Эльмира подошла к подоконнику. Развязала бечёвку. Сняла салфетку. Внутри банка сияла чистотой, стенки были прозрачные, как в магазине, а пахло из неё не кислым яблоком и не погребом, а содой.
— Айрат, — сказала она совсем тихо. — А где Матрёна?
— Так вот же, — ответил Айрат и с гордостью кивнул на доску.
Эльмира села на табуретку.
Сначала она не сказала ничего. Айрат, который за тридцать один год брака изучил её лучше любого регламента, понял по этому молчанию больше, чем понял бы из крика. Он сел на соседнюю табуретку.
— Там было написано триста грамм, — сказал он. — Активной.
— Активной, — повторила Эльмира.
— А оставлять надо было, да?
— Там на листе обведено три раза.
Айрат взял инструкцию с холодильника, где она висела под магнитом в форме самовара, и прочитал нижнюю строчку. Прочитал ещё раз. Повесил обратно.
— «Лишнее отбирать», — сказал он. — Я думал, это про другое.
— А про что?
— Не знаю, — честно сказал Айрат. — Я думал, у вас, у технологов, так принято. Для солидности.
Эльмира посмотрела на ковригу. Отломить от неё ничего было нельзя, поэтому она её только погладила. Корка была тёплая и твёрдая.
— Двадцать лет, — сказала Эльмира. — А до меня ещё тридцать. Её Тверь пережила, переезд, два ремонта и твою дрель, Айрат, когда ты три выходных подряд вешал полку прямо над ней.
— Эль…
— Пятьдесят лет она жила. Пятьдесят. А ты её за сорок минут в духовке.
Айрат молчал. Потом спросил:
— А новую нельзя завести?
— Можно, — сказала Эльмира. — Мука, вода, неделя. Будет закваска. Хорошая, ржаная, кислая. Только это будет не Матрёна. Это будет какая-нибудь Анжелика.
Айрат подумал. Почесал затылок. А потом лицо у него медленно поменялось, так, как меняется у человека, который двадцать лет чинит лифты и знает, что у всякой поломки бывает обходная схема.
— Подожди, — сказал он. — А маникюрша?
Эльмира подняла голову.
Лифт не работал. Айрат сам остановил его в пятницу на плановый ремонт, деталь обещали в понедельник. Поэтому Эльмира взяла отмытую до скрипа огуречную банку и пошла пешком. Айрат пошёл следом.
Маникюрша открыла в халате, с полотенцем на голове, и сразу всё поняла по банке в руках.
— Ой, — сказала она. — А что случилось?
— Айрат её испёк, — коротко ответила Эльмира.
— Всю? — ахнула маникюрша и посмотрела на Айрата так, как смотрят на мужчину, который сел на свежий лак.
Её Матрёна стояла в холодильнике в литровой кастрюльке. Эльмира сняла крышку, понюхала и отступила на шаг. Из кастрюльки пахло не хлебом, а сенями у деревенского деда, где стоит бочка с брагой.
— Я её для блинов кефиром подкармливала, — виновато сказала маникюрша. — И сахарку. Чуть-чуть. Блины от этого пышнее.
— Блины пышнее, — согласилась Эльмира. — А это уже не она. Это её весёлая родственница.
— Тогда к охраннику! Я ему ведёрко отливала. А банку вашу химичке отдала, на шестой.
Охранник на пятом открыл в майке и спортивных штанах, выслушал, не перебивая, и почесал шею.
— Так это, — сказал он. — Я её во вторник в духовку. Всю. Второй раз уже. А надо было оставлять?
Эльмира повернулась к Айрату. Айрат посмотрел в потолок.
— Вы с моим мужем не знакомы? — спросила Эльмира.
— С Айратом? Знакомы, конечно, он нам лифт в прошлом году чинил. — Охранник посмотрел на Айрата с новым интересом. — Тоже всю?
— Тоже, — признался Айрат.
Охранник протянул ему руку, и Айрат её пожал. Между пятым и шестым Эльмира сказала, что инструкций больше писать не будет: мужчины всё равно читают только верхнюю строчку.
Химичка на шестом была в очках и с тетрадью, будто ждала. Выслушала, сочувственно поцокала языком и развела руками.
— Эльмира Фаритовна, вот тут я перед вами виновата. Я свою порцию в конце мая на урок взяла, в девятый класс, показать брожение на живом примере. Дети были в восторге. А потом последний звонок, суета, и банка осталась в лаборантской, в шкафу. Школа до двадцать пятого августа закрыта. С мая без кормления.
— С мая, — повторила Эльмира.
— Там сейчас, боюсь, уже не Матрёна, а наглядное пособие для другого урока, — честно сказала химичка. — По биологии.
На седьмом зубной техник пустил их на кухню, открыл холодильник и молча достал банку, которую сам не открывал с июля. Под крышкой лежала ровная розоватая шубка. Техник посмотрел на неё, на Эльмиру, на Айрата.
— Я на сухари берёг, — сказал он. — Сухари-то хорошие были?
— Сухари были отличные, — сказала Эльмира и закрыла крышку обратно.
На восьмой этаж она поднималась уже медленно, держась за перила. Огуречная банка в руке казалась ей тяжелее, чем была. Продавец-консультант открыл в рабочей жилетке гипермаркета, с ключами от машины в руке, он только что вернулся со второй смены.
— Матрёна? — переспросил он. — А, банка! С листком! Так я её отдал. В июне ещё. В лифте. Женщине с девятого, она на кране работает. Между седьмым и восьмым.
Эльмира посмотрела на последний пролёт. Девятый этаж был наверху, под самой крышей, за дверью в тамбур, где на стене кто-то давно нарисовал маркером солнце.
— Пошли, — сказал Айрат и взял у неё огуречную банку. — Нет, давай ты. Я лучше ничего не буду трогать.
Дверь на девятом открыли сразу, на первый звонок. Женщине было лет сорок пять, крепкая, в тельняшке без рукавов, с короткой стрижкой. Из квартиры за её спиной пахло так, что Эльмира остановилась на пороге и закрыла глаза.
Пахло кислым яблоком, ржаной коркой и чуть-чуть погребом.
— Здравствуйте, — сказала крановщица. — А я вас знаю. Вы технолог с третьего. Вы в чате один раз про сухари написали. Проходите. Только у меня тесто стоит, не хлопните дверью.
На кухне на подоконнике, левее горшка с геранью, стояла банка на семьсот граммов с щербинкой на горлышке. Сверху лежала льняная салфетка, перехваченная бечёвкой. Бантик был завязан немного криво. Под салфеткой серая ноздреватая масса поднялась до самой бечёвки и упиралась в лён.
Эльмира сняла салфетку. Наклонилась. Вдохнула.
— Она, — сказала Эльмира и засмеялась, хотя глаза у неё были мокрые. — Айрат, это она. Мать, ну ты и забралась.
— Я её Матрёной Эльмировной зову, — сказала крановщица. — В чате прочитала, чья она. Неудобно было без отчества.
К банке, прижатый резинкой, был прикреплён листок из блокнота. Тот самый. Эльмира узнала свой почерк в первых строчках: «Кормить в 7 и в 19. Мука ржаная обдирная, 2 ст. л.». Но листок с мая сильно вырос. Под её почерком, разными ручками и разными руками, было дописано ещё.
Круглым девичьим почерком, с сердечком: «Для блинов можно добавить кефир, НО НЕМНОГО!!! (2 эт.)».
Мелко, ровно, с подчёркиванием: «pH 4,0–4,2. Обдирная! НЕ обойная! Не путать! (6 эт.)».
Размашисто, наискосок: «Если работаешь в две смены, отдай тому, кто дома в 19:00. (8 эт.)».
И в самом низу, печатными буквами, как пишут в путевом листе: «Слушаться технолога с 3-го. Банку не возвращать. Отдать тому, кто попросит. (9 эт.)».
Эльмира прочитала это два раза. Потом подняла глаза на крановщицу.
— Мне бы немного, — сказала она. — Отлить. В огуречную. Я своё потеряла.
Крановщица посмотрела на листок. Потом на банку со щербинкой. Потом на Эльмиру.
— Вы не поняли, — сказала она. — Тут же написано. Вашей же рукой. «Если кто попросит, отлить и отдать дальше вместе с банкой». Вы попросили.
Себе она отлила половину Матрёны Эльмировны в огуречную банку, принесённую снизу. Подумала и доложила туда ещё ложку, на воскресный хлеб. Банку со щербинкой накрыла салфеткой, завязала бечёвку и протянула Эльмире двумя руками, вместе с листком.
Вниз они спускались пешком, все девять пролётов, потому что лифт стоял. Банку несла Эльмира. Айрат шёл на две ступеньки впереди, спиной вперёд, и держал руки наготове, как страхуют ребёнка на горке.
— Айрат, я не уроню.
— Я знаю. Это я так. Для себя.
Матрёна вернулась на третий этаж в половине одиннадцатого вечера, на своё место левее алоэ. Покормили её в девятнадцать ноль-ноль следующего дня. Будильник Айрат поставил на телефоне трижды: на без пяти семь, на семь и на семь ноль пять, «на всякий случай». Кормил он сам, под присмотром. Две ложки муки, две ложки воды. Воду пробовал пальцем. Лишнее отобрал. Не всё.
Листок Эльмира повесила на холодильник, под магнит в форме самовара, рядом со своей инструкцией на А4. Против листка с пятью почерками её инструкция выглядела как служебная записка, и Айрат через неделю её незаметно снял.
Ковригу Айрата съесть так и не удалось. В понедельник он забрал её с собой на работу, и три дня она держала открытой тяжёлую дверь машинного помещения на крыше, пока бригада ставила новую деталь. Держала, как сказал Айрат, лучше штатного упора. Потом бригада попросила оставить её насовсем.
В общий чат Эльмира написала один раз, в воскресенье вечером. Без фотографии и без подробностей: «Если у кого погибнет, приходите на третий. Или на девятый. Банку с собой не берите, у нас есть».
Химичка первой поставила лайк и пообещала двадцать пятого августа, когда откроют школу, отмыть шкаф в лаборантской. Охранник с пятого написал: «А можно ведёрко? Я в этот раз оставлю». Эльмира ответила, что можно.
В следующую субботу в одиннадцать в ванной на втором этаже снова запахло хлебом. Маникюрша сидела с клиенткой, у клиентки гель стоял под лампой, и обе молчали и сглатывали.
— Это сверху, — сказала маникюрша. — Это вернулась.
История основана на реальных жизненных ситуациях. Имена, места и детали изменены.
