Мальчику было лет шестнадцать, когда отец сказал ему фразу, которую тот запомнил на всю жизнь.
— Тебя ничего не интересует, кроме охоты, собак и ловли крыс. Ты опозоришь себя и всю семью!
Отец был врачом, самым уважаемым в городе. Очень крупный, грузный мужчина, привыкший, что его слово в доме последнее. Сын был средним учеником, ни хорошим, ни плохим. В школе его считали мальчиком «скорее ниже обычного по уму». Так он сам потом и напишет: учителя и отец видели в нём заурядного подростка, у которого на уме одни ружья и собаки.
Спустя полвека, уже стариком, этот сын сел писать воспоминания для своих детей. Отцовские слова он привёл дословно. И сразу добавил, что отец был «добрейшим человеком», какого он знал, и что память о нём он любит всем сердцем. Просто в тот день отец, должно быть, очень рассердился и был немного несправедлив.
Сына звали Чарльз Дарвин.
Дом на холме
Чарльз родился 12 февраля 1809 года в английском городке Шрусбери, в большом кирпичном доме на холме над рекой Северн. Дом так и называли, «Маунт», то есть «Холм».
Хозяин дома, доктор Роберт Дарвин, был сыном знаменитого Эразма Дарвина, врача, поэта и натуралиста. Практика у доктора была огромная, пациенты ехали к нему со всей округи. Мать, Сюзанна, происходила из семьи Веджвудов, тех самых, чей фарфор и сегодня стоит в сервантах по всему миру. Её отец, Джозайя Веджвуд, основал фарфоровую мануфактуру.
Детей в семье было шестеро, Чарльз пятый.
Мать умерла в июле 1817 года. Мальчику было восемь с небольшим. Позже он удивлялся, как мало от неё осталось в памяти: смертное ложе, чёрное бархатное платье и рабочий столик хитрой конструкции. Больше ничего. Растили его старшие сёстры и отец.
Страсть к собиранию проснулась рано. Ракушки, печати, монеты, минералы, птичьи яйца. Он сам писал, что это было врождённое, потому что ни у сестёр, ни у брата такой тяги не было. А ещё он в детстве любил сочинять небылицы ради эффекта. Однажды нарвал в отцовском саду дорогих фруктов, спрятал в кустах и примчался домой с криком, что нашёл клад, припрятанный ворами.
Мальчик по прозвищу «Газ»
Летом 1818 года девятилетнего Чарльза отдали в Шрусберийскую школу доктора Батлера. Жил он там же, при школе, хотя до дома было чуть больше полутора километров, и в перерывах бегал домой.
Учили в школе почти исключительно древние языки. Латынь, греческий, стихи на латыни, заучивание наизусть. Чарльз выучивал по сорок-пятьдесят строк Вергилия прямо во время утренней службы в часовне и забывал их через двое суток. «Школа как средство образования была для меня просто пустым местом», — напишет он.
Зато дома, в садовом сарае, старший брат Эразм устроил настоящую химическую лабораторию. Чарльз был у него на подхвате. Братья получали газы, смешивали соединения и засиживались до поздней ночи. Про эти опыты узнали в школе, и мальчика тут же прозвали «Газом».
Директор, доктор Батлер, однажды отчитал его при всех за то, что тратит время на пустяки, и обозвал «poco curante». Чарльз не понял, что это значит (по-итальянски примерно «беззаботный, равнодушный»), и потому слова показались ему страшным оскорблением.
А к концу школы пришла главная страсть. Ружьё. Он потом признавался, что вряд ли кто-нибудь выказывал к самому святому делу больше рвения, чем он к стрельбе по птицам. Первого застреленного бекаса он помнил всю жизнь: руки так тряслись от волнения, что он не мог перезарядить ружьё. Каждую подстреленную птицу за сезон он записывал, завязывая узелок на верёвочке, привязанной к петлице.
Вот тогда отец и сказал ему про охоту, собак, крыс и позор для семьи.
Операция на ребёнке
В октябре 1825 года доктор Дарвин забрал шестнадцатилетнего сына из школы раньше обычного и отправил в Эдинбургский университет. Учиться на врача. Туда же ехал и брат Эразм, заканчивать медицинское образование.
План выглядел разумным. Летом перед Эдинбургом Чарльз уже помогал отцу: ходил к бедным больным Шрусбери, в основном к женщинам и детям, записывал симптомы, читал отцу вслух, а тот подсказывал, какое лекарство дать. Одно время у юноши было больше десятка пациентов. Отец, которого сын называл лучшим знатоком людей, какого он встречал, объявил, что из Чарльза выйдет успешный врач. Мол, главное в профессии внушать доверие, а доверие он внушает.
В Эдинбурге всё пошло наперекосяк.
Лекции оказались невыносимо скучными. Лекции по лекарственным средствам в восемь утра зимой Дарвин и через пятьдесят лет вспоминал с содроганием. Анатомию читали так же сухо, как выглядел сам профессор, и предмет вызывал у юноши отвращение.
А потом он дважды пошёл в операционную университетской больницы.
Наркоза тогда не существовало: до первых операций под эфиром и хлороформом оставалось ещё лет двадцать. Больного держали несколько человек, хирург работал быстро, насколько мог, а человек на столе был в полном сознании. Дарвин увидел две тяжёлые операции. Одна из них была на ребёнке.
Обе он не досмотрел. Выбежал из зала, не дождавшись конца.
«Больше я туда не ходил, потому что едва ли что-то могло бы заставить меня туда вернуться, — писал он. — Это было задолго до благословенных дней хлороформа. Оба случая преследовали меня много долгих лет».
Были в Эдинбурге и свои открытия. Юноша брал уроки чучельного дела у Джона Эдмонстоуна, чернокожего таксидермиста из Демерары в Южной Америке, освобождённого от рабства. Около сорока часовых занятий. Дарвин вспоминал его как «очень приятного и умного человека» и часто просто сидел у него и разговаривал. Ходил с рыбаками на ловлю устриц, собирал морских животных в приливных лужах, даже прочёл в студенческом обществе маленький доклад о личинках морских беспозвоночных.
Но врачом он становиться не собирался. К тому же он понял из разных мелочей, что отец оставит ему достаточно денег, чтобы жить безбедно. «Этой уверенности хватило, чтобы остановить всякие серьёзные усилия изучать медицину», — признавался он потом без всякого кокетства.
Каникулы уходили на охоту. Сапоги он ставил у кровати уже открытыми, чтобы утром не терять ни полминуты на одевание.
Через два года отец понял (или услышал от дочерей), что врача из сына не выйдет.
Из охотника в священники
Доктор Дарвин был человеком практичным. Больше всего он боялся, что сын превратится в праздного любителя охоты, а к этому, по словам самого Чарльза, всё тогда и шло. Раз не медицина, значит, церковь. Сельский приход, дом при церкви, спокойная жизнь.
Отец предложил сыну стать священником.
Чарльз попросил время подумать. Он честно прочитал несколько богословских книг, поразмыслил и решил, что согласен. Мысль стать сельским священником ему даже нравилась. Много лет спустя он с улыбкой вспоминал, что немецкие френологи, изучив его фотографию, нашли у него на черепе «шишку благоговения, развитую на десятерых священников».
Для прихода нужен был диплом английского университета. И тут выяснилось, что за два эдинбургских года Чарльз забыл почти всю школьную латынь и греческий. Даже некоторые греческие буквы. Осенний набор пришлось пропустить и засесть с репетитором в Шрусбери.
В начале 1828 года восемнадцатилетний Дарвин приехал в Кембридж, в колледж Христа.
Учёба снова не задалась. Математику он пытался одолеть и бросил: смысла первых шагов алгебры не видел, и это его злило. Классические языки посещал для галочки. Позже он жалел об этом и писал, что считает три кембриджских года потерянными для учёбы так же, как Эдинбург и школу.
Зато жить было весело. Охота, верховая езда, шумные ужины с приятелями, карты, песни. Чтобы стрелять лучше, он часами тренировался перед зеркалом вскидывать ружьё. Друг размахивал зажжённой свечой, а Чарльз «стрелял» по ней пистонами: если прицел точный, струйка воздуха гасила пламя. Хлопки было слышно на улице. Наставник колледжа как-то удивился вслух: мистер Дарвин, похоже, часами щёлкает у себя в комнате хлыстом, всякий раз, как он проходит под окнами, слышно щелчки.
Жук во рту
А потом появились жуки.
Троюродный брат Чарльза, Уильям Дарвин Фокс, учился в том же колледже и собирал насекомых. Он и заразил Чарльза. Ничто в Кембридже, признавался Дарвин, не доставляло ему столько удовольствия, сколько охота за жуками.
Однажды он отодрал кусок старой коры и увидел под ней двух редких жуков. Схватил по одному в каждую руку. И тут заметил третьего, нового вида, которого никак нельзя было упустить. Недолго думая, Чарльз сунул жука из правой руки в рот.
Жук выпустил едкую жидкость. Язык обожгло так, что пришлось выплюнуть добычу. Этот жук пропал. Третий тоже.
Он нанимал рабочего соскребать зимой мох со старых деревьев и собирать мусор со дна барж, на которых возили тростник с болот. Так попадались очень редкие виды. А когда в справочнике Стивенса «Иллюстрации британских насекомых» напротив нескольких находок появилась подпись «пойман Ч. Дарвином, эсквайром», юноша был счастлив. «Ни один поэт не радовался своему первому напечатанному стихотворению больше, чем я», — вспоминал он.
Человек, который гуляет с Хенслоу
Главной удачей Кембриджа стал профессор ботаники Джон Стивенс Хенслоу.
Раз в неделю Хенслоу держал открытый дом: по вечерам к нему приходили студенты и преподаватели, которым была интересна наука. Чарльз попал туда через того же Фокса и скоро стал своим. Во второй половине учёбы он почти каждый день ходил с профессором на долгие прогулки, часто оставался у него на семейный ужин. Некоторые преподаватели так его и прозвали: «тот, что гуляет с Хенслоу».
Хенслоу разбирался в ботанике, энтомологии, химии, минералогии и геологии. Человеком он был добрым и глубоко верующим, без капли тщеславия. Когда Чарльз однажды примчался к нему с «открытием», которое давно было известно науке, профессор не рассмеялся, а серьёзно согласился, что явление очень интересное, объяснил его и мягко дал понять, что оно известно. Дарвин ушёл от него ничуть не обиженным и решил впредь не спешить с открытиями.
На последнем курсе Чарльз прочёл «Личное повествование» Александра фон Гумбольдта о путешествии по тропической Америке. Книга его перевернула. Он выписывал длинные куски про остров Тенерифе и читал их вслух друзьям на загородных прогулках. Загорелся съездить туда сам. Даже достал рекомендацию к лондонскому купцу, чтобы узнать про корабли.
В январе 1831 года он сдал выпускные экзамены. Не на отличие, а в общем списке, десятым из 178 сдавших.
Летом Хенслоу уговорил его заняться геологией и договорился с профессором Адамом Седжвиком, чтобы тот взял Чарльза с собой в экспедицию по Северному Уэльсу. В августе они вдвоём лазали по скалам, Седжвик посылал его идти параллельным маршрутом, собирать образцы пород и наносить пласты на карту.
Потом Дарвин повидал друзей в Бармуте и поспешил домой. Первое сентября, открытие сезона охоты на куропаток, он пропускать не собирался. В то время он счёл бы себя сумасшедшим, если бы променял первые дни охоты на геологию или любую другую науку.
Письмо на столе
Двадцать девятого августа 1831 года Чарльз вернулся в Шрусбери. Дома его ждали два письма.
Первое было от Джорджа Пикока, кембриджского математика. Второе, вложенное в него, от Хенслоу. Профессор начинал с печального: умер их общий друг Рамзи, один из тех, с кем они вместе мечтали о Тенерифе. А дальше шло то, от чего у Чарльза, наверное, перехватило дыхание.
Хенслоу писал, что Пикока попросили подыскать натуралиста в компаньоны капитану Фицрою. Капитан на военном судне отправлялся по заданию Адмиралтейства снимать карту южной оконечности Америки. Хенслоу ответил, что лучшей кандидатуры, чем Чарльз, он не знает. «Не как законченного натуралиста, — уточнял профессор, — а как человека, вполне способного собирать, наблюдать и отмечать всё, что достойно внимания в естественной истории».
Жалованья не было. Капитану нужен был не просто сборщик образцов, а собеседник, джентльмен, с которым можно делить стол. Сам капитан был молод, всего двадцать шесть лет. Плавание, писал Хенслоу, продлится два года.
«Никаких скромных сомнений и страхов насчёт своей неподготовленности, — требовал профессор. — Уверяю, я считаю, что вы именно тот человек, которого они ищут». Подписался он шутливо, как судебный пристав, который «похлопал вас по плечу». А на обороте приписал, что корабль уходит не раньше 25 сентября, так что терять время нельзя.
Чарльзу было двадцать два года. Он только что прочитал Гумбольдта. Он полгода бредил тропиками. И вот ему предлагали не Тенерифе на пару недель, а кругосветное плавание.
Он загорелся мгновенно. Об этом он написал сам: «Я сразу страстно захотел принять предложение».
Оставалось сказать отцу.
Восемь возражений
Доктор Дарвин был категорически против.
Возражения он высказал сыну подробно, и позже Чарльз записал их списком, пункт за пунктом. Их было восемь. Это повредит его репутации будущего священника. Это безумная затея. Место натуралиста наверняка уже предлагали многим до него. А раз никто не согласился, значит, с кораблём или экспедицией что-то серьёзно не так. После такого плавания он никогда не остепенится. Жить на корабле будет крайне неудобно. Выходит, он опять меняет профессию. И вообще, всё это совершенно бесполезное предприятие.
За каждым пунктом слышалась та самая старая тревога. Сын снова бросает дело на полпути. Сначала медицина, теперь церковь. Праздный охотник, который так и не найдёт себе места.
Но одну щёлку отец всё-таки оставил. Дарвин запомнил его слова и потом назвал их счастливыми для себя:
— Если найдёшь хоть одного здравомыслящего человека, который посоветует тебе ехать, я дам согласие.
Чарльз не стал спорить. В тот же вечер, 30 августа, он сел и написал Хенслоу отказ.
«Что касается меня самого, я, думаю, с величайшей радостью принял бы эту возможность, — писал он. — Но мой отец, хотя и не отказывает мне решительно, так настойчиво советует не ехать, что мне было бы не по себе, если бы я не последовал его совету». Он перечислил отцовские доводы: неподходящее занятие для будущего священника, непривычка к морю, мало времени на сборы, риск не сойтись характером с капитаном. И добавил фразу, в которой слышно всё его разочарование: «Если бы не отец, я пошёл бы на любой риск».
В приписке стояло ещё одно признание. Даже если бы он поехал, неодобрение отца отняло бы у него всю энергию, а энергии на такое дело нужно много.
Письмо ушло. Место на корабле он считал потерянным.
Дядя Джоз
Наутро Чарльз уехал в Мэр, поместье дяди, Джозайи Веджвуда-младшего, брата покойной матери. До первого сентября оставался всего день, и он собирался встретить открытие охоты там, где охотился каждую осень.
Дядю Джоза Чарльз очень уважал. Молчаливый, сдержанный, даже немного грозный, он был, по словам племянника, воплощением честного человека с ясной головой, которого никакая сила на земле не заставила бы свернуть с пути, если он считал его правильным.
В Мэре на всё посмотрели иначе. Веджвуды в один голос сказали, что ехать надо.
Тридцать первого августа Чарльз сел писать отцу. «Боюсь, я снова доставлю вам много неприятных минут», — начал он. Объяснил, что дал дяде полный и, как он надеется, точный список отцовских возражений, и дядя ответил на каждое. Попросил только об одном: дать решительный ответ, да или нет. «Если нет, я был бы крайне неблагодарен, если бы не подчинился вашему лучшему суждению, и можете быть уверены, я больше никогда не заговорю об этом».
Дядя приложил своё письмо, спокойное и деловое, по пунктам. Нет, репутации священника это не повредит, напротив, предложение делает ему честь, а естествознание вполне подходящее занятие для священника. Нет, Адмиралтейство не пошлёт на такое дело плохой корабль. Остепенится ли он? «Разве моряки не склонны к тихой домашней жизни?» А про бесполезность дядя написал так: для профессии плавание, может, и бесполезно, но для человека с широким любопытством это возможность повидать людей и мир, какая выпадает немногим.
Первого сентября Чарльз с утра отправился на охоту, как и собирался. Но в поле за ним прислали от дяди. Джозайя Веджвуд решил не ждать почты и предложил отвезти племянника в Шрусбери самому, чтобы поговорить с доктором лично. Тридцать миль, почти пятьдесят километров, в экипаже.
«Мало кто из дядюшек сделал бы такое», — напишет Дарвин через сорок пять лет.
Отец всегда считал шурина одним из самых здравомыслящих людей на свете. Условие было выполнено. Сохранилась и короткая записка доктора Дарвина шурину, датированная тем же первым сентября: он решил снять все возражения, если Веджвуд не увидит дело так же, как он, и если сын после дальнейших расспросов не передумает, он окажет ему всю помощь, какая в его силах.
Согласие, по воспоминаниям Чарльза, отец дал «самым добрым образом». Сын, который в Кембридже изрядно потратился, решил его утешить и сказал, что на борту «Бигля» ему надо быть чертовски умным, чтобы потратить больше, чем положенное содержание.
— Но мне говорят, что ты очень умный, — ответил отец с улыбкой.
Нос, который чуть всё не испортил
На следующий день Чарльз помчался в Кембридж к Хенслоу, а оттуда в Лондон, к капитану Роберту Фицрою. Всё уладили быстро.
Только годы спустя, когда они с капитаном сдружились, Дарвин узнал, что был на волосок от отказа. Из-за формы носа.
Фицрой увлекался учением швейцарца Лафатера, который считал, что характер человека можно прочитать по чертам лица. Капитан сомневался, что человек с таким носом обладает достаточной энергией и решимостью для долгого плавания. «Думаю, потом он вполне убедился, что мой нос его обманул», — посмеивался Дарвин.
Пять лет морской болезни
Отплыть 25 сентября, как обещал Хенслоу, не получилось. Корабль ремонтировали, потом дважды выходили в море, и дважды штормы загоняли «Бигль» обратно в Плимут. Два месяца ожидания в Плимуте Дарвин назвал самыми тоскливыми в жизни.
Двадцать седьмого декабря 1831 года небольшой военный бриг наконец покинул берега Англии.
И тут выяснилось то, о чём предупреждал отец. Непривычка к морю.
В Бискайском заливе шла долгая, непрерывная зыбь. «Мучения, которые я вытерпел от морской болезни, далеко-далеко превзошли всё, что я мог вообразить», — писал Чарльз отцу. И добавлял с горьким юмором: тот, кто провёл в море сутки, не имеет права говорить, что морская болезнь это хотя бы неприятно. Помогало только одно: лежать в гамаке. А из еды желудок принимал одни изюминки, по отцовскому рецепту.
Потом был Тенерифе. Тот самый остров, про который он читал вслух друзьям и ради которого искал корабль в Лондоне. «Бигль» встал на рейде Санта-Круса, Чарльз уже видел горы. И тут к борту подошёл, как он написал, «маленький бледный человек» и объявил, что кораблю предписан строгий карантин на двенадцать дней: в Англии была холера.
На судне повисла мёртвая тишина. Потом капитан скомандовал поднять кливер, и «Бигль» ушёл от острова, о котором Дарвин столько мечтал.
А морская болезнь так никуда и не делась. Плавание, которое Хенслоу обещал на два года, растянулось почти на пять. Дарвин при любой возможности уходил на берег, скакал с гаучо по пампе, копал кости вымерших гигантов, лазал по горам, собирал всё подряд. Но каждый переход по морю был для него мукой.
В начале 1836 года Фицрой писал в отчёте, что его сосед по каюте, мистер Дарвин, сейчас вполне здоров, «но на ходу он мученик тесноты и морской болезни». А сам Чарльз в феврале того же года отправил кузену Фоксу из тасманийского Хобарта письмо с такой строчкой: «Я ненавижу каждую волну океана с таким жаром, которого вам, видевшему лишь зелёную воду у берега, никогда не понять».
Письмо на острове Вознесения
Летом 1836 года, уже на обратном пути, «Бигль» зашёл на крохотный остров Вознесения посреди Атлантики. Там Чарльза ждало письмо от сестёр.
Сёстры писали, что к отцу в Шрусбери заходил профессор Седжвик. Тот самый, с которым Чарльз лазал по скалам Уэльса. И сказал доктору Дарвину, что его сын займёт место среди ведущих учёных.
Оказалось, что Хенслоу все эти годы получал от Чарльза письма из плавания и зачитывал отрывки на заседании Кембриджского философского общества. А ящики с ископаемыми костями, которые Дарвин отправлял в Англию, произвели настоящий переполох среди палеонтологов.
Юноша, которому отец когда-то пророчил позор для всей семьи, прочитал это письмо и, по его собственным словам, полез на горы острова «пружинящим шагом», так что вулканические скалы звенели под его геологическим молотком.
Второго октября 1836 года «Бигль» пришёл в Фалмут. Через несколько дней Чарльз был в Шрусбери, в доме на холме.
Отец посмотрел на сына, повернулся к дочерям и воскликнул:
— Да у него же форма головы совсем изменилась!
Доктор Дарвин был человеком скептического склада и во френологию не верил. Сын потом приводил эту фразу как доказательство того, что плавание развило его ум. Ему было двадцать семь. Уезжал он охотником, которого прочили в сельские священники, а вернулся учёным, с ящиками коллекций и толстыми тетрадями наблюдений.
Священником он так и не стал. Намерение, как он сам писал, никто официально не отменял, оно просто умерло естественной смертью, когда он поднялся на борт «Бигля». Через двадцать три года после возвращения вышла его книга «Происхождение видов».
Под старость, перебирая свою жизнь, Дарвин написал, что плавание на «Бигле» было самым важным событием в ней и определило всю его дорогу. А зависело оно от двух мелочей. От дяди, который согласился проехать тридцать миль, чтобы поговорить с его отцом. И от формы его носа.
А отцовскую фразу про собак, крыс и позор он всё-таки записал. Рядом с ней стоят слова о том, что добрее человека он не встречал.
