Третьего клеща за неделю Вячеслав Шумилин снял с себя в последний вторник мая. Он сидел на ступеньке крыльца после покоса, задрав штанину до колена, а Снежана светила телефоном и водила пинцетом по его ноге с тем же сосредоточенным лицом, с каким на работе заглядывала четырёхлеткам в рот.
— Под коленкой, — сказала она. — Не дёргайся. Всё, вышел.
— Куда его? — спросил Вячеслав.
— В банку. К субботнему.
Банка из-под горчицы стояла на подоконнике веранды с апреля. Крышку Снежана проткнула шилом, хотя дышать её жильцам было совсем не обязательно. Просто так ей было спокойнее.
Клещей на даче у Шумилиных хватало с первого лета. Участок упирался задней межой в берёзовую рощу, за рощей начиналось некошеное поле, и всё, что ползало в роще, считало их газон своей законной территорией. Прошлой весной они вызывали бригаду, которая за четыре с половиной тысячи обработала все восемь соток каким-то раствором из ранцевого опрыскивателя. Запах держался неделю. Ещё через три недели Снежана сняла клеща с собственного воротника, когда развешивала бельё.
Вячеславу было пятьдесят два, Снежане сорок девять. Он двадцать лет работал крановщиком и третий год сидел в кабине башенного крана над новым кварталом в райцентре, в двадцати пяти минутах езды от дачи. Сверху, говорил он, видно всё, кроме собственных ботинок. Снежана работала логопедом в детском саду, ставила детям звуки «р» и «ш» и умела одним взглядом остановить группу из двадцати человек. Дачу они купили пять лет назад и жили на ней с мая по конец октября: оттуда обоим было даже ближе до работы, чем из городской квартиры.
В субботу Снежана поехала на рынок за яйцами. В птичьем ряду торговала женщина в стёганой безрукавке, крепкая, румяная, с голосом, которым удобно звать скотину с дальнего конца огорода. Яйца у неё были двух видов: обычные коричневые и мелкие, кремовые, в тёмную крапинку, с очень толстой скорлупой.
— А это чьи? — спросила Снежана.
— Цесаркины, — ответила продавщица. — А вот и они сами.
За прилавком стояла клетка, и в ней сидели серые птицы в белый горошек. Снежана рассказала про банку из-под горчицы. Продавщица слушала и кивала.
— Так возьмите цесарок, — сказала она. — Они клещей из травы выбирают, как семечки. У меня во дворе третий год ни одного. Травить ничего не надо.
Вечером Вячеслав полез в телефон проверять. Нашёл быстро. Ещё в начале девяностых американские орнитологи проверяли это на пригородных газонах Лонг-Айленда, где клещей полно: на лужайках, по которым гуляли цесарки, взрослых клещей оказывалось заметно меньше, чем на огороженных от птиц. Ещё он вычитал, что в сезон гнездования цесарки почти целиком переходят на насекомых, жуков и прочую мелкую живность.
— Американцы проверяли, — сообщил он жене. — Учёные. На газонах.
— А про шум там что пишут? — спросила Снежана.
Вячеслав пролистал ниже.
— Пишут, громкие, — сказал он. — Когда их потревожишь.
— А когда не потревожишь?
— Про это не пишут.
Через неделю они купили у той же продавщицы шестерых молодых цесарок, трёхмесячных, уже в полном пере. Птиц пересадили в картонную коробку с дырками, коробку обмотали шпагатом.
— Только я вам сразу честно говорю, — сказала продавщица, затягивая узел. — Они горластые. Их у нас вместо собаки держат. Чужой к калитке подойдёт, через пять минут весь край знает.
— Горластые это насколько? — спросил Вячеслав.
— Это узнаете, — ответила она. — И две недели держите в сарае, не выпускайте. Пусть дом запомнят. Сразу выпустите, уйдут жить к соседям, они у меня летают хорошо.
Всю дорогу до дачи коробка на заднем сиденье молчала. Иногда в дырку высовывался серый клюв и сразу прятался.
— Врала тётка, — сказал Вячеслав на повороте к посёлку. — Тихие.
В сарае Снежана развязала шпагат и откинула крышку. Цесарки выбрались по одной и встали в ряд вдоль стенки. Теперь их можно было разглядеть. Перья у них были тёмно-серые, почти графитовые, и сплошь в мелких белых точках, частых и круглых, словно птиц обрызгали с кисти белилами. Тело круглое и тяжёлое, а голова маленькая и совсем голая, без единого пёрышка. Щёки голубоватые, под клювом висели две красные серёжки, а на макушке торчал костяной нарост, рыжевато-роговой, вроде маленького шлема. Смотрели цесарки сбоку, одним глазом, и очень строго.
— Как завучи на открытом занятии, — сказала Снежана.
Вячеслав прибил в углу жердь для насеста, поставил поилку и корыто с пшеном. Цесарки поглядели на всё это одним глазом и ничего не сказали.
Через забор от Шумилиных жил Альберт Иннокентьевич Коржавин. Ему было шестьдесят семь, и сорок лет из них он проработал хранителем фондов в областном архиве, где самым громким звуком за день был скрип тележки с коробками. Выйдя на пенсию, он продал городскую квартиру, переехал на дачу насовсем и жил по расписанию: в семь подъём, в десять отбой, между ними огород, газета и книга с лупой. Высокий, сухой, в сером кардигане, всегда выбритый. Грядки у него были отбиты по шнурку, а у каждой стояла табличка с названием сорта. Весной он посадил вдоль общего с Шумилиными забора пять молодых яблонь. Прошлых, которые он три года сам прививал, ещё в феврале обглодал до белой древесины кто-то пришедший из рощи. Новые саженцы Альберт Иннокентьевич обмотал сеткой и каждый вечер проверял, как перевязку на ране.
На второй день он подошёл к забору.
— Кто это у вас в сарае топчется? — спросил он.
— Цесарки, Альберт Иннокентьевич, — ответил Вячеслав. — От клещей.
— Цесарки, — повторил сосед так, как повторяют вслух шифр дела. — Африканская птица. Хм.
И ушёл к своим яблоням.
Две недели цесарки прожили в сарае и вели себя прилично. Покрикивали, когда Вячеслав входил с ведром, но через стенку это звучало как чьё-то радио на соседней улице. В последнюю субботу июня он распахнул дверь сарая настежь.
Цесарки вышли гуськом, одна за другой, и остановились на пороге. Огляделись. Сделали несколько шагов по траве. И тут первая заметила рыжего кота с соседней улицы, который каждое утро обходил посёлок поверху, по заборам.
Звук, который они издали, Шумилины потом долго пытались описать знакомым и так и не смогли. Сухое металлическое стрекотание, «че-че-че-че-че», без пауз и без вдоха, как будто кто-то яростно заводит десяток старых будильников разом. Поверх него шли отдельные пронзительные выкрики в два слога, резкие, как скрип несмазанной калитки. Кричали все шестеро сразу, вытянув шеи в сторону кота, и при этом бежали к нему по траве мелкой деловитой рысью.
Кот подумал секунду и ушёл на крышу бани. Оттуда он смотрел вниз долго и недоверчиво.
— Звук «ч» у них поставлен идеально, — сказала Снежана, стоя на крыльце с чашкой. — Мне бы так с половиной средней группы.
За первую неделю выяснилось, на что ещё кричат цесарки. На ворону на берёзе. На тачку, которую Вячеслав выкатил из-за дома. На садовый шланг, если он лежал не там, где вчера. На почтальонку, которая в одиннадцать проезжала по улице на велосипеде с сумкой через плечо: цесарки бежали за ней вдоль забора от одного угла участка до другого и провожали таким криком, будто она увозила в сумке что-то их личное. Через неделю почтальонка начала звонить в велосипедный звонок ещё за два дома, заранее. По выходным над посёлком кружил маленький самолёт из аэроклуба, и его тень скользила по траве. Цесарки разом пригибались, сбивались в кучу и орали в небо, пока тень не уходила за рощу.
А в июле Вячеслав купил себе новую ветровку, ярко-синюю, с капюшоном. Вечером он вышел в ней из машины, открыл калитку, и собственные цесарки встретили его хором, как чужого, и гнали по дорожке до самого крыльца.
— Это я! — крикнул им Вячеслав с крыльца. — Я вас кормлю!
Цесарки посмотрели на синюю ветровку одним глазом и закричали снова.
Альберт Иннокентьевич в первый же день после выпуска подошёл к забору в двадцать минут шестого утра. Кардиган поверх пижамы, на лице следы подушки.
— Вячеслав, — сказал он. — Пять двадцать.
— Доброе утро, Альберт Иннокентьевич.
— Не уверен, — ответил сосед и ушёл.
С тех пор он приходил к забору почти каждое утро и сообщал время. «Пять двадцать. Кот». «Шесть ноль пять. Ворона». «Семь сорок. А на что сейчас, я так и не понял». Иногда он стоял у забора молча, смотрел на цесарок сверху вниз, а цесарки смотрели на него снизу вверх, одним глазом, и кричали.
Война велась честно, без жалоб. Жаловаться Альберт Иннокентьевич никуда не ходил: сорок лет он принимал на хранение чужие жалобы и хорошо знал, сколько лет они потом лежат на полках. Он натянул поверх забора сетку. Цесарки взлетели на берёзу и спустились с неё прямо на его грядки, по ту сторону сетки. Ходили они там чинно, ничего не рыли, клевали что-то в траве и кричали на него в его же собственном огороде. Он поставил на подоконник старый приёмник, настроенный на классическую музыку, и включил погромче. Цесарки дослушали увертюру и ответили ей. Он завёл привычку хлопать в ладоши и говорить «кыш» голосом, который сорок лет не повышал. Цесарки уважительно отходили на два шага.
Шумилины тоже старались. Снежана вспомнила главный приём детского сада: если группа шумит, воспитатель начинает говорить шёпотом, и через минуту все замолкают, чтобы расслышать. Она присела перед цесарками на корточки и зашептала. Цесарки вытянули шеи, послушали и закричали громче прежнего. Им, видимо, никто никогда не шептал, и это было подозрительно. Вячеслав перенёс насест в дальний угол сарая и стал держать птиц взаперти до восьми утра. Тогда они кричали внутри, и сарай гудел, как бочка. Пришлось выпускать.
Однажды вечером Шумилины пошли к соседу с подарком. Снежана купила в аптеке хорошие беруши, мягкие, в пластиковой коробочке, а Вячеслав добавил банку малинового варенья.
Альберт Иннокентьевич взял и то, и другое.
— Взятку принимаю, — сказал он. — Вину не снимаю.
Клещей тем временем действительно стало меньше, и намного. Цесарки прочёсывали участок каждое утро, растянувшись по траве редкой цепочкой, шаг, клевок, шаг, клевок, и ничего не пропускали. К середине августа Вячеслав три недели подряд не находил на себе ни одного клеща, и Снежана перестала заглядывать ему под воротник. Банка из-под горчицы переехала с подоконника в сарай, под гвозди. У Альберта Иннокентьевича за забором клещи по-прежнему водились, и он находил их на рукаве кардигана. Об этом он тоже сообщал через забор, без времени, но с выражением.
К сентябрю посёлок к цесаркам привык. Почтальонка звонила в звонок за два дома, кот ходил по забору с другой стороны улицы, лётчик из аэроклуба, кажется, стал облетать рощу стороной. Не привык один Альберт Иннокентьевич. Он заметно похудел, под глазами у него легли тени, и к забору он теперь подходил, держа в кулаке коробочку с берушами, как улику.
По утрам становилось холодно. Трава у забора порыжела, на неё ложились жёлтые берёзовые листья, и цесарки выходили на обход по росе, медленно, вдоль самого забора, одна за другой. Низкое солнце светило им в бок, и белые точки на сером оперении блестели, как иней. В такие минуты они даже молчали. Снежана смотрела на них с крыльца с чашкой в руках и думала, что жалко будет отдавать.
Отдавать было надо. В конце октября Шумилины перебирались в город, а держать шесть цесарок на девятом этаже не взялся бы даже Вячеслав. Снежана написала в чат посёлка: отдадим в хорошие руки молодых цесарок, клещей выбирают, неприхотливые. Через десять минут ей ответили: «Это те, что орут?» Больше не ответил никто. Продавщица на рынке забирать назад отказалась: «У меня своих сторожей полный двор». Знакомые в деревне за рекой вежливо сказали, что подумают, и думали третью неделю.
— Может, сосед возьмёт, — сказал Вячеслав за ужином.
Снежана посмотрела на него так, как смотрела на детей, которые предлагают покормить рыбок пластилином.
В ночь на второе октября Альберт Иннокентьевич лёг, как всегда, в десять. Беруши, подаренные Шумилиными, он к тому времени освоил и вставлял каждый вечер, аккуратно, двумя пальцами, как вставляют ключ в старый замок. Шумилины уснули около одиннадцати. С сентября цесарки перестали ночевать в сарае. По вечерам они взлетали на нижний толстый сук старой берёзы у самого забора и спали там рядком, нахохлившись, а загнать их обратно не получалось никакими уговорами.
В три часа ночи они закричали.
Это был не тот крик, к которому все привыкли. Не утренний, на кота, с паузами и перебежками. Цесарки кричали все шестеро сразу, не переставая, на одной ноте, и не затихали ни через минуту, ни через две. Снежана села в кровати. Вячеслав уже натягивал штаны.
В доме напротив загорелось окно. Потом второе, у соседей слева. Потом в конце улицы, у дачников с собакой, и собака залаяла. Посёлок просыпался окнами, одно за другим, как ёлочная гирлянда, когда её включают по частям.
Вячеслав сунул ноги в калоши, накинул на футболку первое, что висело у двери, а это была синяя ветровка, и выскочил во двор. Цесарки сидели на суку над забором, вытянув шеи в одну сторону, и кричали в темноту соседского сада.
У Альберта Иннокентьевича зажёгся свет на крыльце. Дверь открылась, и сосед вышел из дома в длинном пальто поверх пижамы, с большим старым фонарём в руке. Шёл он к забору быстро и прямо, как идут сказать всё, что накопилось за четыре месяца. Потом он сам рассказывал, что приготовил короткую речь и начать её собирался со слова «довольно».
Он поднял фонарь, чтобы найти на берёзе виноватых.
Луч прошёл по забору, по шести орущим птицам, по тёмным грядкам с табличками и упёрся в лося.
Лось стоял посреди его молодых яблонь, в четырёх шагах. Огромный, выше забора, тёмно-бурый, с горбом на загривке и длинной тяжёлой мордой. На голове у него торчали небольшие рога, рогульками, значит, молодой. Из губ свешивалась веточка, и он её жевал. Глаза в луче фонаря вспыхнули зелёным. Сетка с крайнего саженца была стянута и валялась на земле.
Альберт Иннокентьевич остановился. Фонарь в его руке чуть дрогнул, и луч съехал лосю на грудь.
Лось посмотрел на соседа, на фонарь, на орущих цесарок и продолжил жевать.
— Альберт Иннокентьевич, — сказал Вячеслав через забор тихо и очень ровно, тем голосом, каким по рации говорил со стропальщиками, когда бетонная плита шла впритирку к стене. — Не бегите. И в глаза ему не светите. Стойте, где стоите.
Сосед стоял.
На улице тем временем хлопнула калитка. Мужик из дома напротив вышел в трусах и куртке, с крышкой от кастрюли в одной руке и половником в другой, и начал бить половником в крышку. Залаяла ещё одна собака. Цесарки, услышав поддержку, закричали так, что у Вячеслава зазвенело в ушах.
Лось поднял голову. Послушал крышку, собак, цесарок. Выплюнул веточку. Потом медленно, без всякой спешки, с видом гостя, которого перестали уважать, развернулся, переступил через низкий задний забор Альберта Иннокентьевича, будто это была бровка тротуара, и ушёл в рощу. Слышно было, как трещат под ним ветки, всё дальше и дальше, к полю.
Цесарки кричали, пока не затих последний треск. А потом замолчали все разом, будто их выключили из розетки.
Стало очень тихо. Мужик напротив опустил половник.
Альберт Иннокентьевич постоял, потом пошёл с фонарём вдоль своих яблонь. Четыре саженца стояли целые, в сетках. У пятого, крайнего, была объедена верхушка.
— Верхушку взял, — сказал он. Голос у него был обычный, ровный, архивный. — Остальное не успел.
Он вынул из уха одну берушу, посмотрел на неё в луче фонаря и положил в карман пальто. Потом поднял фонарь на берёзу. На суку сидели шесть круглых серых птиц и смотрели на него, каждая одним глазом.
— Ну, — сказал им Альберт Иннокентьевич.
Больше он ничего не сказал и ушёл в дом. Окна на улице гасли одно за другим, в обратном порядке.
Три дня после этого сосед к забору не подходил. Кот проходил в пять двадцать, цесарки кричали, и никто не сообщал время. Снежана забеспокоилась.
— Обиделся, — сказала она. — Они же его разбудили посреди ночи.
— Его не они разбудили, — ответил Вячеслав. — Его лось разбудил. Они только сказали.
В субботу, в двадцатых числах октября, Шумилины укладывали вещи в машину. Снежана в который раз обзванивала знакомых, Вячеслав снимал в сарае насест, когда у калитки кто-то кашлянул. Там стоял Альберт Иннокентьевич, выбритый, в пальто, с листком бумаги в руке. Через калитку, а не через забор, он пришёл к ним впервые за всё лето.
— Вячеслав. Снежана, — сказал он. — У меня к вам просьба. Деловая.
Он развернул листок. Там аккуратным архивным почерком был составлен список: «Насест — 1. Кормушка — 1. Поилка — 1. Лампа — 1. Пшеница — мешок. Пшено — мешок».
— Одолжите мне ваших цесарок, — сказал Альберт Иннокентьевич. — До весны.
Снежана опустила телефон. Вячеслав вышел из сарая с насестом в руках и так и остался стоять с ним, как с веслом.
— Вы же их… — начала Снежана.
— Терпеть не мог, — согласился сосед. — Я и сейчас терплю. Но лось вернётся. Они всегда возвращаются туда, где их угостили. Зимой, по снегу, придёт за яблонями, а я буду спать в ваших берушах. А у меня пять саженцев, и один уже без верхушки.
Он помолчал и добавил:
— И клещи. Я поднял ту американскую статью, про газоны. Её потом перепроверяли. Мелких клещей, нимф, цесарки почти не трогают. А взрослых едят. Мне и взрослых хватит. У меня их за лето было втрое больше вашего, при одной и той же роще.
— Альберт Иннокентьевич, — осторожно сказал Вячеслав. — Им же сарай нужен. Тёплый. Они зиму…
— Пойдёмте, — сказал сосед.
Сарай у Альберта Иннокентьевича стоял в глубине участка, за яблонями. Внутри пахло свежей стружкой. Стены он обил изнутри старым войлоком в два слоя, щели законопатил паклей. Под потолком висела лампа. В углу на кирпичах стояла кормушка, рядом поилка, у стены два мешка. А поперёк сарая шла жердь насеста из старой деревянной лестницы, ровно на той же высоте, что и у Шумилиных.
— Размер я снял с вашего, — сказал сосед. — В четверг, пока вы были на работе. Без спросу. Прошу прощения.
Снежана засмеялась первой. Потом Вячеслав. Альберт Иннокентьевич смотрел на них, сколько хватило терпения, и тоже улыбнулся, коротко, одним углом рта.
— А спать вы как будете? — спросила Снежана. — Они же в пять двадцать…
— В пять двадцать кот, — ответил сосед. — Это я уже выучил. С котом я договорюсь.
Вечером, когда стемнело и цесарки расселись на своей берёзе, Вячеслав снял их по одной и уложил в ту самую картонную коробку с рынка, которую так и не выбросили. Перенесли через калитку, в соседский сарай. Альберт Иннокентьевич стоял с фонарём, светил под ноги и, пока птиц выпускали, пересчитывал их вполголоса, как пересчитывают дела при приёме фонда:
— Единица хранения номер один. Номер два. Номер три…
Цесарки выслушали опись до конца и закричали на лампу.
В воскресенье Шумилины уезжали. Вячеслав пошёл к забору попрощаться, в той самой синей ветровке. Цесарки, гулявшие уже по соседскому участку, увидели его и подняли крик на всю улицу, как на чужого, и бежали вдоль забора, пока он не остановился.
Альберт Иннокентьевич стоял на крыльце с кружкой чая.
— Правильно, — сказал он цесаркам. — Чужой.
— Альберт Иннокентьевич, это же я! — сказал Вячеслав.
— Вижу, — ответил сосед. — А куртку к весне смените. Они её не одобряют.
Машина тронулась. Цесарки провожали её вдоль забора до самого угла и кричали вслед. Рыжий кот на заборе через улицу на всякий случай ушёл на крышу бани. В зеркале Вячеслав видел, как сосед стоит среди своих яблонь с кружкой и не морщится.
— Он сказал «одолжить», — сказала Снежана, когда посёлок остался позади. — Значит, весной вернёт.
Вячеслав ещё раз посмотрел в зеркало.
— Не вернёт, — сказал он.
История основана на реальных жизненных ситуациях. Имена, места и детали изменены.
