Третий из 13 детей горного инженера, в пять лет сам выучился читать по газетам, мечтал уплыть корабельным врачом, а стал уездным лекарем и за занавеской в собственной приёмной выслеживал убийцу коров 😯: Роберт Кох

Приёмная уездного врача в Вольштейне делилась надвое обычной занавеской. По эту сторону доктор принимал больных. Сюда приходили крестьяне с нарывами, матери с кашляющими детьми, чиновники с больной печенью. По ту сторону пахло совсем иначе. Там в стеклянных банках возились мыши, на полке стоял инкубатор, который доктор смастерил своими руками, а в середине всего этого хозяйства стоял микроскоп. Его подарила доктору на день рождения жена.

Сам доктор носил очки и бородку. Принимал он добросовестно, пациенты его любили. Но стоило приёмной опустеть, как он уходил за занавеску и надолго пропадал там.

Городок был маленький, на озере, среди лесов, в прусской провинции Позен. Сейчас это польский Вольштын. Звали доктора Роберт Кох. Через несколько лет он откроет возбудителя туберкулёза, а в 1905 году получит Нобелевскую премию. Но пока ему около тридцати, у него жена, маленькая дочь, куча служебных бумаг и мечта, которая никак не хотела сбываться.

Город серебряных рудников

Генрих Герман Роберт Кох родился 11 декабря 1843 года в Клаустале, горняцком городке в Верхнем Гарце. Там добывали серебро, и вся жизнь вертелась вокруг шахт.

Отец, Герман Кох, был горным инженером. Начинал он штейгером, то есть мастером в шахте, а потом быстро пошёл вверх. С 1853 года он надзирал уже за всеми рудниками Верхнего Гарца и дослужился до звания горного советника. Человек он был любознательный и в молодости немало поездил по Европе. Биографы считают, что тягу к дальним странам сын унаследовал именно от него.

Мать, Матильда Генриетта, в девичестве Бивенд, была дочерью крупного горного чиновника. Хозяйство ей досталось огромное: всего в семье родилось тринадцать детей. Двое умерли младенцами, одиннадцать выросли. Роберт был третьим. Над ним два старших брата, под ним шестеро младших братьев и две сестры.

Мать описывали как женщину трудолюбивую, бережливую и совершенно не думающую о себе. Она любила животных и цветы, хорошо в них разбиралась и умела держать в огромном доме спокойный, дружный лад. Детей в этой семье приучали к самостоятельности. Роберт, по общему мнению, был у матери любимцем.

Газета вместо букваря

В пять лет мальчик огорошил родителей новостью. Он сказал, что умеет читать.

Никто его этому не учил. Букварь с ним никто не открывал. Он научился сам, по газетам, которые взрослые оставляли в доме. Складывал буквы в слова, слова в строчки, и однажды оказалось, что он спокойно разбирает газетный текст. В некоторых русских биографиях добавляют, что подсказывали ему старшие братья. Так или иначе, когда в 1848 году он пошёл в начальную школу, читать и писать он уже умел.

Эту историю потом пересказывали почти все биографы Коха. Один из них заметил, что в ней уже виден будущий учёный: ум и та методичная настойчивость, которая станет его главной чертой.

Дед, дядя и лупа

Родители Кохом гордились, но настоящими наставниками мальчика стали два других человека. Дед по матери, Генрих Андреас Бивенд, был человеком весёлым, чувствительным и страстно любил природу. Его сын, дядя Эдуард Бивенд, человек образованный, увлекался естественной историей и фотографией.

Дед и дядя таскали Роберта с собой по окрестностям. Гарц для таких прогулок подходил идеально: горы, леса, ручьи. Мальчик собирал мхи и лишайники, насекомых, камни и минералы. Каждую находку он потом разглядывал через лупу и старался определить, что это такое.

Именно дядя Эдуард впервые показал ему микроскоп. И он же познакомил племянника с фотографией, которая тогда была делом совсем новым. Через двадцать с лишним лет Кох станет одним из первых, кто сфотографирует бактерии через микроскоп. Биографы прямо связывают это умение с уроками дяди.

Собирательство скоро перестало ему хватать. Подростком Роберт вскрывал и препарировал животных покрупнее и собирал из их костей скелеты.

Лучший ученик в классе

В 1851 году семилетний Роберт перешёл в гимназию Клаусталя. Учился он легко и быстро. Через четыре года он уже был первым учеником в классе.

Лучше всего ему давались математика, физика, география и история. Английский он учил с удовольствием, и потом этот язык ему очень пригодился. А вот древние языки, латынь и греческий, шли у него только на «удовлетворительно». Гимназию он окончил в 1862 году, в девятнадцать лет.

Главной его мечтой в эти годы были путешествия. Он хотел стать натуралистом-путешественником, из тех, что уходят в экспедиции в дальние страны и привозят оттуда ящики с находками. Думал и о том, чтобы стать корабельным врачом и увидеть мир с палубы.

Дорога за океан была для семьи Кох делом привычным. Старшие братья, Адольф и Вильгельм, уехали в Соединённые Штаты заниматься торговлей. Со временем за океан перебрались семеро братьев и одна сестра: кто в Уругвай, кто в Мексику, кто в США. Роберт мог отправиться следом.

Но он остался. Биографы пишут, что его удержала девушка из родного Клаусталя.

Гёттинген и девиз на латыни

Весной 1862 года Кох поступил в Гёттингенский университет, один из самых знаменитых в Германии. Сначала он думал о филологии, хотя директор гимназии советовал ему естественные науки или медицину. Записался на ботанику, физику и математику. Но всё это вело прямиком в учителя, а преподавать ему не хотелось. Очень скоро он перевёлся на медицину.

С учителями ему повезло. Физику читал Вильгельм Вебер, химию Фридрих Вёлер. Анатомию вёл Якоб Генле, который ещё в 1840 году напечатал работу о том, что заразные болезни могут вызываться живыми крошечными существами. Тогда эту мысль всерьёз мало кто принимал. Физиолог Георг Мейсснер научил студента аккуратно работать с подопытными животными. Сам Кох потом писал, что вкус к научному поиску разбудили в нём именно эти люди.

Бактериологии в университете тогда не было вовсе. Её ещё не существовало как науки. Годы спустя Кох так и сказал: прямого влияния на его научное направление университет не оказал, потому что бактериологии там просто не было.

На пятом семестре студент Кох написал работу о нервных узлах матки, аккуратно проиллюстрированную собственными рисунками. На титульном листе он поставил латинский девиз «Nunquam otiosus», «никогда не праздный». Работа получила университетскую премию.

Премиальные деньги он потратил на поездку в Ганновер, на съезд немецких естествоиспытателей и врачей 1865 года. Там он впервые увидел своими глазами Рудольфа Вирхова, самого знаменитого врача Германии.

В январе 1866 года Кох окончил университет с высшим отличием. Ненадолго съездил в Берлин послушать того же Вирхова, сдал государственный экзамен и вернулся домой.

Помолвка, которой никто не ждал

В мае 1866 года двадцатидвухлетний Роберт объявил, что помолвлен. Друзья и знакомые удивились. Невеста была из того же Клаусталя: Эмми Фраатц, младшая дочь генерального суперинтендента, главного церковного начальника округа. Они знали друг друга с детства.

Свадьбу сыграли в июле 1867 года. Через четырнадцать месяцев, в сентябре 1868-го, родилась их единственная дочь Гертруда. Дома её звали Труди.

Эмми хотела спокойной, оседлой жизни. Ни в какие дальние страны она ехать не собиралась. Биографы пишут прямо: планы Коха стать военным врачом или корабельным доктором и повидать мир разбились о нехватку возможностей и об отказ невесты уезжать за границу. Мечту о путешествиях пришлось отложить. Как потом выяснилось, на пятнадцать с лишним лет.

Врач без постоянного адреса

Следующие шесть лет Кох искал своё место и никак не мог его найти.

Сначала он служил ассистентом в Общей больнице Гамбурга. Там как раз вспыхнула холера, и молодой врач увидел эту болезнь вблизи. Через три месяца он ушёл. Потом был Лангенхаген под Ганновером: заведение для умственно отсталых детей, где Кох работал врачом. Заодно он открыл частную практику, и больные к нему быстро потянулись. В свободное время он сидел над микроскопом и разглядывал водоросли и простейших.

Потом семья переезжала ещё несколько раз. Был городок Бретц, был Нимегк под Потсдамом. В Нимегке практика не пошла, и Кохи двинулись дальше, в Раквиц под Позеном, нынешние польские Раконевице.

В Раквице наконец получилось. Практика разрослась, доктор стал в городке своим человеком. Кроме пациентов у него появилось и небольшое хозяйство: он даже немного занимался земледелием. Здесь же он сдал экзамен, который давал право на должность окружного врача.

Лазарет

Летом 1870 года началась франко-прусская война. Кох записался добровольцем в санитарную службу. Он служил врачом в полевом лазарете и больше всего возился с больными брюшным тифом и дизентерией. Биографы называют этот опыт бесценным.

В 1871 году он вернулся к пациентам в Раквиц. А в 1872-м сдал ещё один экзамен, так называемый физикатский, обязательный для государственного врача. В том же году, в августе, его назначили окружным врачом округа Бомст с резиденцией в Вольштейне.

Ему было двадцать восемь лет.

Городок на озере

Вольштейн оказался тихим местом на берегу озера, среди лесов. Кохи прожили там восемь лет, и, по словам биографов, прожили счастливо. Доктора в округе быстро зауважали.

Дел у окружного врача хватало. Как прусский чиновник, он писал медицинские заключения, разбирал судебные дела, отвечал за городскую больницу и лечил бедняков за казённый счёт. А сверх того держал частную практику, как обычный сельский врач. Семья жила в доме на четыре комнаты, и одна из них служила приёмной.

Времени на себя почти не оставалось. Но то, что оставалось, Кох тратил на одно занятие.

Подарок на день рождения

Микроскоп подарила ему Эмми. На день рождения. Какой именно это был день рождения, биографы спорят до сих пор: одни пишут про двадцать восьмой, другие про тридцатый. Зато марку прибора называют уверенно: хороший микроскоп парижской фирмы Хартнака.

Для семьи уездного врача это была дорогая вещь. Жена, мечтавшая о спокойной жизни, сама вручила мужу инструмент, который заберёт у неё почти все его вечера. Биографы потом писали, что о её стойкости и поддержке лучше всего говорит сама эта история.

Кох был счастлив. Первый собственный микроскоп стал для него, как выразились позже историки медицины, источником огромной радости.

В 1873 году он устроил себе лабораторию прямо в приёмной. Комнату разделили занавеской. В передней части доктор по-прежнему принимал больных, а задняя стала лабораторией.

Оборудование он собирал сам. Инкубатор, то есть тёплый шкафчик для выращивания микробов, он смастерил своими руками. Был микротом, прибор для нарезки тончайших срезов тканей. Были стеклянные банки для мышей. Позже появились приспособления для фотографирования через микроскоп, а старый платяной шкаф Кох переделал в тёмную комнату для проявки снимков.

Первых подопытных мышей, как пишут историки медицины, он ловил у себя же в сарае. Потом в доме поселились кролики и морские свинки, а под конец даже две обезьяны. Эмми помогала мужу в работе, по сути, была его лаборанткой.

Ни библиотеки, ни коллег, ни профессоров рядом не было. Ближайший университет был в Бреслау. Кох работал в полном одиночестве, отрезанный от книг и от людей, которые занимались тем же.

Болезнь, которая пряталась в земле

В округе Вольштейна, как и во многих сельских местах Германии, постоянно падал скот от сибирской язвы. Болели коровы и овцы, а иногда заражались и люди. Для крестьян это было настоящее разорение.

Кстати, к Сибири эта болезнь никакого отношения не имеет. Это русское название. Немцы звали её мильцбранд, что значит примерно «жжение селезёнки»: у павших животных селезёнка распухала и чернела.

Кое-что об этой болезни уже знали. Ещё в 1849 году Алоиз Поллендер разглядел в крови больных животных крошечные палочки. В 1863-м француз Казимир Давен показал, что болезнь можно передать, если привить здоровому животному кровь больного. Но доказать, что виноваты именно палочки, а не что-то другое в крови, никто не сумел.

И была загадка, которая сводила всех с ума. Крестьяне знали, что есть «опасные» пастбища. Выпустишь туда стадо, и через какое-то время начнётся падёж. Причём пастбище могло оставаться опасным годами. А кровь с палочками теряла заразность уже через несколько дней. Как же тогда болезнь годами сидела в земле?

Этим вопросом и занялся уездный врач за своей занавеской.

Щепки и мыши

Опыты Коха были простыми и упрямыми. Он брал кровь из селезёнки животного, павшего от сибирской язвы, окунал в неё самодельную деревянную щепочку и делал ею надрез у мыши. На следующий день мышь погибала. В её крови, селезёнке и лимфатических узлах он находил те же палочки.

Для сравнения он прививал других мышей кровью здоровых животных. Эти мыши оставались живы.

Потом он брал кровь из селезёнки первой погибшей мыши и прививал второй. Затем третьей. Так он провёл заразу через двадцать мышей подряд. Каждый раз палочки размножались, каждый раз мышь погибала. Значит, это была не отрава, которая разбавлялась бы с каждым шагом, а что-то живое, что само себя воспроизводит.

Но понять, как болезнь годами живёт в земле, эти опыты ещё не помогали. Нужно было увидеть, как палочки живут вне тела.

Капля из бычьего глаза

Здесь Кох придумал способ, которым потом пользовались микробиологи всего мира. Питательной средой для палочек он выбрал водянистую влагу из глаза быка: прозрачную жидкость, чистую, без лишних примесей.

Кусочек заражённой селезёнки он помещал в каплю этой влаги на тонком покровном стёклышке. Стёклышко переворачивал и клал на предметное стекло с углублением посередине, а края запечатывал растительным маслом. Капля висела в крошечной герметичной камере, и в неё не могли попасть посторонние микробы. Этот приём назвали методом висячей капли.

Нужное тепло давали самодельный инкубатор и керосиновая лампа. И часами смотрел в микроскоп, как меняется капля.

В тепле палочки росли, вытягивались и превращались в длинные нити. Потом в нитях появлялись зёрнышки, которые становились блестящими, сильно преломляющими свет шариками. Нити распадались, а шарики оставались.

Кох высушивал такую каплю, выдерживал, а потом снова смачивал свежей влагой из бычьего глаза. И из шариков опять выходили палочки.

Разгадка опасных пастбищ

Блестящие шарики оказались спорами. Это особая «спящая» форма, в которую палочки переходят, когда условия для жизни становятся плохими. Спора не боится ни сухости, ни холода, ни времени. А когда попадает в тепло и влагу, из неё снова выходит живая палочка.

Кох проверил и это. Он прививал мышам одни споры, без палочек. Мыши заболевали сибирской язвой.

Теперь загадка опасных пастбищ разрешилась. Крестьяне закапывали туши павших животных неглубоко. В земле палочки превращались в споры, и те годами ждали своего часа. Кох сумел добыть споры сибирской язвы из таких закопанных туш. Он показал и то, что засохшая кровь больных овец остаётся заразной даже через четыре года.

Совет он дал простой: павший скот сжигать или закапывать так глубоко, где земля слишком холодная, чтобы споры могли образоваться.

Историки медицины подчёркивают главное. Кох не открыл палочку сибирской язвы, её видели и до него. Он первым доказал, что конкретный микроб вызывает конкретную болезнь, и проследил весь его жизненный путь. До этого никому в мире такое не удавалось.

Письмо профессору

Три года он работал над этим в одиночку. И под конец сам себе не вполне верил. Выводы получались слишком смелые, а проверить их было не у кого.

В апреле 1876 года уездный врач из Вольштейна решился написать в Бреслау профессору Фердинанду Кону. Кон был ботаником и одним из главных знатоков бактерий в Германии. Кох сообщал, что после многих бесплодных попыток сумел проследить весь жизненный цикл палочки сибирской язвы. И вежливо просил: прежде чем публиковать работу, пусть профессор, как лучший знаток бактерий, посмотрит результаты и скажет, верны ли они.

Кон пригласил его приехать.

Три дня в Бреслау

Весной 1876 года Кох привёз в Бреслау свои препараты и методы. Показ растянулся на три дня. Смотрели сам Кон, знаменитый патолог Юлиус Конгейм и его ассистенты.

Провинциальный врач без всяких званий показывал профессорам то, чего они сами никогда не видели: как палочка растёт, превращается в споры и снова оживает. И как эти споры убивают подопытных животных.

Конгейм, как рассказывали потом, был потрясён. Один из присутствовавших сказал об увиденном: «Он всё сделал сам… Я считаю это величайшим открытием в области патологии». Говорили, что Конгейм в волнении выбежал из комнаты и позвал своих учеников посмотреть на работу приезжего доктора.

Кон предложил напечатать статью в своём журнале «Материалы к биологии растений». Работа «Этиология сибирской язвы, основанная на истории развития Bacillus anthracis» вышла в 1876 году. Автору было тридцать два года.

Снимки через микроскоп

Кох вернулся в Вольштейн, за свою занавеску, и продолжил. В 1877 году он опубликовал новую работу: как высушивать тонкий слой бактерий на стекле, окрашивать его анилиновыми красками и фотографировать. Это были первые в истории фотографии бактерий. Уроки дяди Эдуарда, который когда-то показал мальчику из Клаусталя и микроскоп, и фотоаппарат, пригодились.

В 1878 году вышла его книга об инфекциях ран. Кох заражал мышей и кроликов и показал, что разные формы заражения крови вызывают разные микробы. Об уездном враче из Позена заговорили за границей.

В 1879 году его пригласили городским врачом в Бреслау. Но платили там так мало, что он попросился обратно в свой Вольштейн.

Занавеска, которую пришлось снять

В 1880 году окружного врача Коха вызвали в Берлин, в Имперское ведомство здравоохранения. Ему дали маленькую комнату на троих с двумя помощниками, и он сразу же превратил её в лабораторию. Занавеска в вольштейнской приёмной ему больше не понадобилась.

Через два года, 24 марта 1882 года, он выступит в Берлине с докладом о возбудителе туберкулёза. Сейчас этот день отмечают во всём мире как Всемирный день борьбы с туберкулёзом. Но это уже совсем другая история.

А начиналось всё с мальчишки из горняцкого Клаусталя, который в пять лет сам выучился читать по газетам. Который собирал мхи и насекомых с дедом и дядей и разглядывал их через лупу. Который мечтал уплыть корабельным врачом, но остался дома из-за девушки. Который шесть лет переезжал из городка в городок, служил в военном лазарете и в двадцать восемь лет осел уездным врачом в маленьком городке на озере.

И с жены, которая подарила ему на день рождения микроскоп.

Сейчас в польском Вольштыне стоит памятник Роберту Коху. Его поставили в 2005 году, к столетию Нобелевской премии.