Передача шубы происходила у четвёртого подъезда ровно в семь вечера, и бабушки на лавочке подтягивались к ней, как к вечерним новостям. Первой из двери выходила Виктория Митрофановна Жмыхова, старшая. Шубу она несла на вытянутых руках, на широких деревянных плечиках, в чехле из старого пододеяльника в мелкий синий цветочек. Шла она так, как выносят к столу торт на юбилее: медленно, прямо, не глядя под ноги.
Младшая, Инесса Митрофановна Тренёва, к этому времени уже стояла под фонарём. В одной руке у неё были свои плечики, узкие, атласные, розовые, с бантиком на крючке. В другой руке пакет с лавандовыми мешочками.
— Опоздала на две минуты, — говорила Виктория вместо «здравствуй».
— Я тут с без десяти стою, — отвечала Инесса.
— Значит, я опоздала, — соглашалась Виктория. — Записываю на себя.
Потом начинался осмотр. Виктория расстёгивала пододеяльник, поворачивала шубу к фонарю, проводила ладонью против ворса по спинке, по рукавам, по подолу. Инесса шла следом и смотрела туда же, куда сестра. Бабушки на лавочке вытягивали шеи.
— Пятен нет, — объявляла Виктория. — Проплешин нет. Пуговица на месте. Запах…
Она наклонялась к воротнику и нюхала.
— Запах твой, лаванда, — морщилась она. — Ладно, выветрится.
— Это не «выветрится», это Прованс, — обижалась Инесса.
— Прованс, — фыркала Виктория. — У меня в диспетчерской после твоего Прованса водители спрашивают, не в парфюмерный ли я перевелась.
Потом Инесса расписывалась в тетради. Тетрадь была общая, в клеёнчатой обложке, и в ней был расчерчен каждый переход шубы из рук в руки за все годы: дата, время, кто сдал, кто принял, замечания. В графе «замечания» встречались записи вроде «подкладка у левого кармана, нитка» или «пахнет котлетами, ты что, в ней жарила?».
После росписи шуба переезжала на розовые плечики, деревянные возвращались к Виктории, и сёстры расходились в разные стороны. Бабушки ещё минут десять обсуждали, кому она больше идёт.
Так было двадцать семь лет. А началось всё с того, что денег на две шубы у них не было.
В феврале девяносто девятого года стоял такой мороз, что у троллейбусов искрили провода. Вике было тридцать четыре, Инессе тридцать. Обе мёрзли в пальто на синтепоне, купленных ещё при старых деньгах, и обе, как водится, мечтали о шубе. Шуба в те годы была не одеждой. Шуба была заявлением.
Инесса работала парикмахером в салоне у рынка и слушала заявления клиенток каждый день. Одна пришла в каракуле. Другая в песце. Третья в норке до пят, села в кресло, не снимая, и так и стриглась, а мех лежал на полу вокруг кресла, как вода.
— Вика, — сказала Инесса вечером по телефону, — я больше не могу. Я их стригу, а они в норке.
— А ты их стриги покороче, — посоветовала Виктория. — Пусть мёрзнут.
Деньги у сестёр были, но не на две. Виктория, диспетчер автобазы, три года откладывала доллары на ремонт кухни. Доллары лежали в банке из-под индийского чая, банка стояла на шкафу за коробкой с ёлочными игрушками, и там набралось четыреста. У Инессы в стеклянной банке из-под огурцов копились чаевые. Насчитала триста.
— Семьсот, — сказала Виктория, сложив в уме. — Хорошая не выйдет. А на одну вполне.
— На одну что? — не поняла Инесса.
— На одну шубу, — сказала Виктория. — На двоих.
Инесса тогда засмеялась. Ей показалось, что это шутка. Виктория не шутила никогда, и это следовало помнить.
В субботу они поехали на вещевой рынок у стадиона. Шубы там продавали прямо из «Газели»: в кузове на перекладине висели два десятка, а продавщица в лисьей шапке размером с хорошую подушку стояла на ящике и зазывала. Внутри кузова было темно, пахло холодом, мехом и бензином. Инесса перемерила семь шуб, Виктория три.
На восьмой обе замолчали.
Норка была тёмная, почти чёрная, с тёплым коричневым отливом, когда на неё падал свет. Длинная, ниже колена, с отложным воротником и широкими рукавами. Инесса стояла в ней посреди кузова и не дышала. Виктория обошла её кругом, как обходила новый автобус перед выпуском на линию.
— Сколько? — спросила Виктория.
— Восемьсот пятьдесят, — сказала продавщица.
— Семьсот, — сказала Виктория.
— Женщина, это норка.
— А у меня в руках семьсот, — сказала Виктория. — И не норка.
Торговались двадцать минут. Виктория стояла на своём, как стоит на своём автобус с поднятым капотом. В конце концов продавщица махнула рукой и сказала, что такую упёртую видит в первый раз за сезон.
Домой поехали на трамвае. Шуба лежала в огромном клетчатом бауле на коленях у Виктории. Инесса сидела рядом и смотрела на баул.
— А кто её сегодня понесёт к себе? — спросила она наконец.
— Я, — сказала Виктория.
— Почему это ты?
— Потому что четыреста из семисот мои, — сказала Виктория. — Это четыре седьмых. А твои три седьмых.
Инесса заплакала прямо в трамвае. Беззвучно, глядя в замёрзшее окно. Виктория подумала, вздохнула и достала из сумки блокнот.
Первый график шубы был составлен в трамвае номер семь, на листке в клеточку, крупным диспетчерским почерком. Виктория тринадцатый год расписывала автобусы по маршрутам и рассуждала просто. Есть борт. Есть два водителя. Есть смены. Значит, нужен график, иначе бардак, простой и сход с линии.
— Цикл семь недель, — объяснила она сестре, водя ручкой по листку. — Четыре недели у меня, три у тебя. По долям. Передача у моего подъезда, в воскресенье, в семь вечера. Опоздание больше десяти минут записывается на опоздавшего. Праздники делим отдельно.
— Как это отдельно? — спросила Инесса, вытирая нос варежкой.
— Новый год через год, — сказала Виктория. — В нечётные мне, в чётные тебе. Восьмое марта пополам: до обеда я на работу, после обеда ты в ресторан. Дни рождения каждой свои, вне графика. Юбилеи родни и свадьбы по заявке, за неделю.
— Ты как будто автобус делишь, — сказала Инесса.
— Автобус проще, — сказала Виктория. — У автобуса нет запаха лаванды.
Дома она переписала график начисто, на ватман, и прикнопила к внутренней стороне дверцы своего платяного шкафа. Инессе досталась копия на тетрадном листе, её приклеили скотчем к дверце другого шкафа, на другом конце города. С этих двух листов и пошла вся их дальнейшая жизнь.
Через четыре года Инесса принесла сестре конверт. В конверте лежали пятьдесят долларов, мелкими купюрами, отложенными с чаевых за полгода.
— Это что? — спросила Виктория.
— Это выравнивание, — сказала Инесса твёрдо. — Теперь у нас по триста пятьдесят. Половина на половину. Пиши.
Виктория пересчитала купюры дважды, посмотрела их на свет, сунула конверт в банку из-под индийского чая и взяла красную ручку. Цикл семь недель был зачёркнут. Над ним появилось: «С 1 марта — через неделю, поровну. Основание: доплата 50 у. е.». С тех пор красная ручка поселилась на полочке шкафа и выходила оттуда регулярно.
Ватман на дверце скоро стал похож на контрольную двоечника, которую проверял строгий учитель. Красным зачёркивалось, красным вписывалось, красным появлялись стрелки и восклицательные знаки. «Перенос на 2 дня, юбилей тёти Шуры (Инесса)». «Компенсация за опоздание 40 мин. (Виктория)». «Химчистка за счёт посадившей». Последнюю строчку Виктория обвела дважды и подчеркнула волнистой линией.
Химчистка была отдельной войной. Правило было такое: каждый апрель шуба ехала в химчистку, и везла её та, у кого она провела последнюю неделю марта. Квитанции хранились в той же клеёнчатой тетради, в кармашке на обложке.
Пятна были войной внутри войны. Первое пятно посадила Инесса, в декабре две тысячи четвёртого. Она пошла в шубе к клиентке на дом красить волосы перед Новым годом, и капля краски цвета «горький шоколад» упала на левый манжет. Инесса оттирала её перекисью полночи, сделала только хуже и пришла на передачу с манжетом, завёрнутым в бинт.
— Что это? — спросила Виктория.
— Манжет, — сказала Инесса.
— Почему он в бинте?
— Он ранен, — сказала Инесса. — Не трогай, ему больно.
Бабушки на лавочке хохотали так, что одна уронила сумку с кефиром. Виктория не засмеялась. Она размотала бинт, долго смотрела на манжет при свете фонаря и сказала одно слово: «Химчистка». Инесса заплатила за химчистку, за отдельную обработку меха и ещё целый год слышала про «горький шоколад» каждую передачу.
Через семь лет пятно посадила Виктория. Она полезла в кабину старого автобуса проверить, почему водитель третий день жалуется на педаль, и подол шубы прошёлся по чему-то чёрному и маслянистому у подножки. Виктория заметила это только дома. Сидела в прихожей, смотрела на подол и думала, как будет сдавать шубу в воскресенье.
В воскресенье она вынесла шубу и сказала первая, не дожидаясь осмотра:
— Солярка. Подол, справа. Химчистка за мой счёт.
Инесса посмотрела на подол, на сестру, снова на подол и улыбнулась так широко, что видны были все зубы.
— Горький шоколад, — сказала она тихо. — Записываю на себя, что ли?
— Записывай на меня, — сказала Виктория. — Солярка.
И сама вписала в тетрадь красной ручкой: «Подол, солярка. Посадила В. М. Жмыхова». Буквы вышли маленькие и неровные. Это был единственный раз, когда её почерк дрогнул.
Спорили и о плечиках. Виктория держала шубу на широких деревянных, оставшихся от мужниных костюмов пятьдесят шестого размера. На таких плечиках шуба стояла в шкафу, как часовой, расправив плечи. Инесса вешала шубу на свои атласные розовые, узкие, мягкие.
— Ты ей плечи сминаешь, — говорила Виктория. — Она у тебя висит, как пальто в общежитии.
— А ты ей плечи растягиваешь, — отвечала Инесса. — Я её надеваю, а у меня плечи как у грузчика с хлебозавода. Прохожие оглядываются.
— Прохожие оглядываются, потому что норка, — говорила Виктория.
— Прохожие оглядываются, потому что у меня плечи шире меня, — говорила Инесса.
Летом спорили о нафталине. Шубу на лето прятали по очереди, год у одной, год у другой, и это означало, что одно лето она пахла нафталином, а другое лавандой и апельсиновыми корками. Виктория верила в нафталин так, как верят в техосмотр: неприятно, зато надёжно. Инесса считала, что от нафталина у неё болит голова и что моль, если уж на то пошло, тоже человек и имеет право на лаванду.
— Моль не человек, — говорила Виктория.
— Тем более, — говорила Инесса, и логику этого ответа Виктория не могла разгадать двадцать лет.
В итоге по запаху шубы можно было определить год. Клиентки в салоне у Инессы в нафталиновые зимы спрашивали, не открыли ли рядом склад. Водители на автобазе в лавандовые зимы заходили в диспетчерскую, нюхали воздух и интересовались, не влюбилась ли Митрофановна.
— Путевой лист бери и иди, — отвечала Митрофановна. — Влюбилась.
А главным спором, который не кончался никогда, был спор о том, кому шуба больше идёт. Виктория была ростом метр семьдесят пять, с прямой спиной и руками, которые могли остановить разогнавшуюся тележку в магазине. В шубе ниже колена она выглядела директором крупного универмага, у которого сегодня ревизия. Инесса была метр пятьдесят восемь. На ней та же шуба доходила до самых щиколоток, рукава приходилось подворачивать, а подол собирал за ней снег, как веник.
— Ты в ней как самовар в чехле, — говорила Виктория, когда сестра принимала шубу под фонарём.
— Я в ней как Наташа Ростова на первом балу, — отвечала Инесса, поправляя воротник.
— Наташа Ростова в такой шубе свалилась бы с первой же ступеньки, — говорила Виктория. — У тебя подол в ногах. Подшей.
— Подшить? Норку? Нашу? — Инесса смотрела на сестру так, будто та предложила постричь кота под ноль.
Подшивать шубу не стали. Инесса научилась ходить в ней мелкими шажками и придерживать подол на лестнице, как придерживают шлейф. Виктории иногда до слёз хотелось сказать сестре, что та в шубе похожа на маленькую королеву. Говорила она про самовар.
Мужья в эту жизнь не вмешивались. Мужья делали ставки.
Викин муж, крановщик на пенсии, большой и молчаливый, как его бывший кран, и Инессин муж, учитель труда, тонкий, смешливый и вечно в опилках, познакомились толком только в девяносто девятом, на первой передаче шубы. Постояли у подъезда, посмотрели, как сёстры при фонаре нюхают воротник, переглянулись и пошли в гараж к крановщику.
— До весны не дотянут, — сказал учитель труда. — Разругаются.
— До Восьмого марта, — сказал крановщик. — Там пополам. Не поделят.
Поспорили на банку маринованных груздей. На стене гаража появилась тетрадь в клеточку на гвозде, а в ней первая строчка: «Ставка 1. Срок: 8 марта 1999. Груздь, 1 банка». Восьмое марта прошло, сёстры не разругались, груздей никто никому не отдал, потому что проиграли оба. Тогда сделали новую ставку. Потом ещё одну.
За двадцать семь лет в тетради набралось сорок три ставки. Мужья ставили на химчистку, на «горький шоколад», на солярку, на каждый високосный год, потому что в високосном феврале двадцать девятое число не помещалось в график, и Виктория три дня ругалась с календарём. Ни одна ставка так и не сыграла. Сёстры ругались постоянно, со вкусом, на всю лавочку, но ни разу не разругались окончательно. Груздей в банках за это время мужья съели вместе раз в двадцать больше, чем было поставлено.
Ближе всего к выигрышу они были в январе пятнадцатого года. Виктории исполнялось пятьдесят, и юбилей был назначен на субботу, в кафе возле автобазы, на сорок человек. А Инессе в тот же самый вечер клиентка подарила два билета на «Лебединое озеро», заезжая труппа, партер, восьмой ряд. Неделя по графику была Инессина.
— День рождения вне графика, — напомнила Виктория. — Пункт четыре.
— А балет — это заявление, — сказала Инесса. — Я в пуховике в партер не пойду. Там люди в норке сидят. Пункт четыре писала ты, вот ты его и исправляй.
Три дня сёстры не разговаривали. Мужья в гараже открыли новую страницу тетради и впервые за пятнадцать лет поставили не банку, а бутылку коньяка, потому что решили, что это конец.
На четвёртый день Виктория позвонила сестре и сказала:
— Двадцать один ноль-ноль. Перекрёсток у почты. Между моим кафе и твоим театром.
В субботу Виктория отсидела в шубе первую половину своего юбилея. Без пяти девять она встала посреди горячего, сказала гостям, что выйдет на минутку, и вышла на мороз. На перекрёстке у почты, под светофором, её ждала Инесса в вечернем платье и пуховике. Мимо шли машины, светофор мигал жёлтым.
Передачу провели за сорок секунд, без осмотра. Виктория сняла шубу, Инесса сняла пуховик. Обменялись. Инесса побежала к театру мелкими шажками, придерживая подол, а Виктория вернулась в кафе в пуховике сестры, который был ей мал на три размера и не застёгивался.
— Это что на тебе? — спросил крановщик.
— График, — ответила Виктория и села доедать горячее.
В театр Инесса успела ко второму акту. В тетради передач в тот вечер появилась запись: «21:00, перекрёсток у почты. Без осмотра. Замечаний нет». А мужья в гараже молча вычеркнули ставку и распили коньяк вдвоём, за здоровье сестёр.
Шуба старела вместе с ними, только незаметнее. Этой осенью, в начале октября, она приехала к Виктории на свою неделю после летнего Инессиного хранения, пахнущая лавандой и апельсином. Виктория повесила её в шкаф на деревянные плечики, открыла дверцу пошире, чтобы проветрить, и в свете из окна увидела то, чего раньше не замечала.
На сгибе правого рукава, там, где локоть двадцать семь лет сгибался и разгибался, мех поседел. Не выгорел, не облез, а именно поседел: тёмные ворсинки посветлели на концах, и сгиб стал серебристым, как висок у человека, который много волновался. Виктория провела по нему ладонью. Ворс лёг послушно, а под пальцами что-то тихо хрустнуло, как старая бумага. Она осмотрела шубу всю, как осматривала автобус после зимнего рейса, сантиметр за сантиметром. Под левой рукой разошёлся шов. Подол по краю стёрся почти до кожи, там, где двадцать семь зим его волокла по снегу Инесса.
Виктория закрыла шкаф и долго сидела на кровати.
На другой день она отпросилась с работы на два часа, впервые за много лет, и повезла шубу к скорняку. Скорняк сидел в полуподвале у рынка, за дверью с колокольчиком. Это был худой старик с лупой, сдвинутой на лоб, и с такими длинными пальцами, что казалось, будто он ими считает ворсинки. Он разложил шубу на широком столе, обитом зелёным сукном, и смотрел на неё молча минут десять. Потом согнул подол, и подол снова тихо хрустнул.
— Мездра пересохла, — сказал скорняк. — Кожа под мехом. Ей лет сколько?
— Двадцать семь, — сказала Виктория.
— Носили много?
— Вдвоём, — сказала Виктория. — По графику.
Скорняк посмотрел на неё поверх лупы, но ничего не спросил.
— Длинной ей осталась одна зима, — сказал он. — Может, полторы. Потом поползёт по швам прямо на вас, где-нибудь в трамвае. Чинить можно, но это деньги на ветер, рядом с заплаткой порвётся снова.
— А если не длинной? — спросила Виктория.
Скорняк снова согнулся над столом.
— Живой мех у неё остался на спинке и на груди, — сказал он наконец. — Если всё лишнее срезать и перекроить, выйдет одна короткая шубка. До бедра. Ещё лет десять проходит, если не таскать по снегу. Но маленькая. Сорок четвёртый, от силы сорок шестой. Из рукавов останется на шапку.
— Одна, — повторила Виктория.
— Одна, — сказал скорняк. — На две её не хватит, как ни крои. Вы сами-то какой размер носите?
— Пятьдесят четвёртый, — сказала Виктория.
Скорняк промолчал. Виктория тоже. Колокольчик над дверью качнулся от сквозняка и звякнул.
Размер сорок четыре носила Инесса. Всю жизнь, с выпускного в училище, ни на килограмм больше. А Виктория в последней пятнице декабря уходила на пенсию. Сорок лет за рацией, тридцать из них на одной автобазе. Водители уже сговорились выгнать к проходной все автобусы, что будут на линии, и проводить её гудками. Она это знала, хотя ей не говорили: в диспетчерской ничего не скроешь. И давно решила, что выйдет к проходной в шубе. Хотя бы раз в жизни выйдет в норке к людям, которые всю жизнь видели её в форменной куртке. Декабрь в этом году был её.
А на восемнадцатое ноября в графике красной ручкой, её собственной рукой, ещё весной было вписано: «Инессе. ЮБИЛЕЙ!!!» Сорок лет, как Инесса стрижёт. Сорок лет с той осени, когда семнадцатилетняя Неська пришла на практику в салон у рынка и в первый же день отрезала клиентке чёлку на два сантиметра короче, чем надо, и клиентка потом ходила к ней ещё тридцать лет. Салон снял под этот юбилей кафе, и Инесса уже месяц рассказывала всем, как войдёт туда в шубе.
— Шейте, — сказала Виктория скорняку. — Короткую. На сорок четвёртый. Мерки я вам принесу.
— На вас не налезет, — на всякий случай напомнил скорняк.
— Не на меня, — сказала Виктория. — И шапку из рукавов. Мне. Пятьдесят восьмой.
Скорняк назвал цену. Цена была ровно такая, какую Виктория два года откладывала себе на новое зимнее пальто, на проводы и на пенсию. Она достала из сумки конверт, отсчитала задаток и не стала пересчитывать остальное. Мерки Инессы она добыла через три дня, позвонив сестре и спросив, не похудела ли та к юбилею, а то в прошлый раз шуба в плечах висела. Инесса обиделась и продиктовала все размеры до сантиметра, включая обхват запястья, чтобы доказать, что не похудела.
Шуба осталась у скорняка. По графику октябрь и половина ноября были Викиными, Инесса ничего не заметила. Мужу Виктория сказала только одну фразу: «В гараже не болтай». Крановщик молча кивнул, ушёл в гараж и в тетради ставок, в графе сорок четыре, поставил прочерк. Ставить было не на что.
Восемнадцатого ноября Инесса стояла под фонарём у четвёртого подъезда без десяти шесть. Банкет начинался в семь, передачу на этот день сёстры ещё весной перенесли на час раньше, тоже красной ручкой. Под пуховиком на Инессе было тёмно-синее платье, волосы ей с утра уложили девочки из салона, в руке были розовые плечики с бантиком. Бабушки на лавочке поздравляли её заранее.
В шесть Виктория не вышла. В пять минут седьмого тоже. В десять минут седьмого Инесса позвонила, и телефон сестры долго гудел, а потом замолчал. Опоздание больше десяти минут записывалось на опоздавшего, но Виктория не опаздывала никогда, ни разу за двадцать семь лет. Инесса поднялась на третий этаж и нажала звонок.
Дверь открылась на цепочку. В щели стояла Виктория в домашнем халате, без укладки. За ней в прихожей было темно, и только дверца шкафа белела пустым прямоугольником там, где всегда висел ватман.
— Шубы больше нет, Неська, — сказала Виктория через цепочку. — Иди празднуй. Спросишь потом. Не сегодня.
И закрыла дверь. Инесса ещё минуту стояла с розовыми плечиками в руке и слушала, как за дверью сестра не отходит от неё, а стоит и дышит.
Двадцать семь лет Виктория врала ей легко и с удовольствием, про самовар, про подол, про то, что шуба ей не идёт. Но врать сестре в глаза она не умела никогда. Через цепочку было можно.
В кафе Инесса пришла в пуховике. Сидела во главе стола, улыбалась одними губами и всё время думала про шубу. Моль. Продала. Отдала кому-то. Сожгла утюгом. Потом встала седая клиентка, та самая, с короткой чёлкой сорокалетней давности, и сказала, что чёлку Инесса ей тогда испортила, а жизнь, наоборот, наладила, потому что с короткой чёлкой она и познакомилась с мужем. Все смеялись. Инесса смеялась тоже и смотрела на дверь.
В восемь дверь открылась. Первым вошёл крановщик с огромной коробкой, перевязанной бельевой верёвкой. За ним вошла Виктория в своём старом драповом пальто, с укладкой и в новой меховой шапке. Шапка была тёмная, с тёплым коричневым отливом. А на одном боку у неё шла серебристая полоса, как седина на виске.
Инесса узнала эту полосу из другого конца зала.
— Ты её на шапку пустила? — спросила она так громко, что замолчал весь банкет. — Нашу?
— Не всю, — сказала Виктория. — Открывай.
Крановщик поставил коробку на стол между салатами. Инесса развязала верёвку трясущимися пальцами. В коробке лежала короткая шубка до бедра, тёмная, почти чёрная, с отложным воротником и узкими рукавами. Мех на ней был живой и блестел под лампами. Инесса надела её прямо поверх синего платья. Шубка села по плечам, как будто её снимали с Инессы, а не шили по меркам. Рукава кончались ровно у запястья. Подол не доставал до колен.
— Подол, — сказала Инесса растерянно. — Он не в ногах.
— Я ж тебе говорила: подшей, — сказала Виктория. — Двадцать семь лет говорила.
Потом она объяснила всё сразу, коротко, как сводку на планёрке. Мездра пересохла. Длинной оставалась одна зима. На две короткие не хватало. На её размер не хватало тем более. Вот и выкроили на сорок четвёртый. А из рукавов шапку.
— А твои проводы? — тихо спросила Инесса. — Ты же в ней хотела. К проходной.
— Кто тебе сказал? — Виктория посмотрела на крановщика.
Крановщик смотрел в салат.
— Я в шапке выйду, — сказала Виктория. — Водители всё равно смотрят на голову. Сверху в кабине видно только голову.
Инесса заплакала. Виктория достала платок и вытерла ей щёку.
— Не реви, — сказала она. — Тушь поплывёт, а ты её сама сегодня красила. И вот ещё.
Она достала из сумки сложенный вчетверо ватман с красными стрелками и протянула сестре.
— Борт снят с линии, — сказала Виктория. — График закрыт. Держи на память. Мне он теперь ни к чему.
В последнюю пятницу декабря водители выгнали к проходной автобазы одиннадцать автобусов, всё, что было в тот час не на линии, и загудели разом, так что с крыши котельной поднялись голуби. Виктория Митрофановна вышла к ним в драповом пальто и в норковой шапке с серебристой полосой на боку. Волосы под шапкой ей в то утро уложила Инесса, в первый раз в жизни: двадцать семь лет Виктория стриглась у чужого мастера в другом районе, из принципа, чтобы не быть сестре должной. Инесса стояла рядом, в короткой шубке, и держала её под руку.
Бабушки с лавочки потом говорили, что обеим идёт. Каждой своё.
Ватман на дверце Викиного шкафа висит и сейчас, только новый. Почерк на нём Инессин, круглый, с завитушками, и написано на нём: «График стрижек В. М. Жмыховой. Первая пятница месяца, 11:00. Опоздание больше десяти минут записывается на опоздавшего». Красная ручка лежит на полочке рядом.
А в гараже в тетради ставок, в графе сорок четыре, теперь записано рукой учителя труда: «Ничья». Ниже рукой крановщика: «Груздь, 2 банки. Съедим вместе». Съели.
История основана на реальных жизненных ситуациях. Имена, места и детали изменены.
