Ирма Пихтина сказала это в воскресенье, между котлетами и компотом, таким голосом, каким просят передать соль.
— Я тоже подаю в лесотехнический. На «Лесное дело». Туда же, куда Слава.
Слава замер с вилкой у рта. Котлета повисела на вилке, подумала и шлёпнулась обратно в пюре.
— Куда «туда же»? — переспросил он.
— Туда же, — повторила Ирма. — На то же направление. На очное.
Муж Ирмы перестал жевать. Посмотрел на жену, потом на сына, потом снова на жену и решил, что раз никто не смеётся, смеяться пока рано.
— Мам, — медленно проговорил Слава. — Ты будешь сидеть со мной на лекциях?
— Если повезёт, — ответила Ирма. — Если баллов хватит.
— А если я сяду на последний ряд, ты тоже сядешь на последний?
— Я сяду на первый. Я доску плохо вижу.
Слава отодвинул тарелку и положил лоб на сложенные руки. Так он делал в пятом классе, когда ему задавали стихотворение на шестнадцать строк.
Мстиславу Пихтину, дома просто Славе, было семнадцать. Он доучивался последний год, был выше отца на полголовы, носил одну и ту же серую толстовку с капюшоном и в январе неожиданно для всех объявил, что пойдёт в лесотехнический. Не в программисты, куда собиралась половина класса. Не в экономисты, куда его упорно отправляла классная руководительница. В лес. Объяснил он это одной фразой: «Не хочу всю жизнь в экран». Подробнее никто не расспрашивал, потому что одна фраза от Славы уже была больше, чем он обычно говорил за неделю.
Ирме было сорок три. Двадцать шесть лет она проработала на одном и том же оптовом складе бытовой химии на окраине, сначала кладовщицей, потом товароведом. Через её руки прошли тонны стирального порошка, горы коробок с мылом и столько канистр хлорки, что она узнавала её по запаху из соседнего ряда. Ирма принимала фуры, сверяла накладные и знала состав любого средства для посуды лучше, чем завод, который его разливал.
В семнадцать она тоже собиралась учиться. Ничего страшного тогда не случилось. Просто в семье было трое детей, отец водил рейсовый автобус, мама шила на дому, и денег хватало ровно до следующих денег. А на склад как раз требовалась девочка с аккуратным почерком, платили сразу и прилично. Ирма решила, что поработает год, ну два, а потом пойдёт. Потом было замужество, потом Слава, потом ипотека, потом повышение, и это «потом» незаметно растянулось на двадцать шесть лет.
Лес у неё был с детства. Каждое лето её отправляли к бабушке в деревню при лесничестве, и лесничий, огромный бородатый дядька, брал деревенских детей сажать сосенки на старой вырубке. Ирма до сих пор помнила, как держала на ладони крошечный сеянец с корешком в комке мокрой земли. Лесничий тогда сказал ей: «Эту ты не себе сажаешь. Эту ты внукам сажаешь». Внуков у Ирмы пока не было, а сосны на той вырубке, она специально ездила смотреть три года назад, стояли выше пятиэтажки.
Когда Слава в январе сказал про лесотехнический, Ирма промолчала. Неделю она ходила по складу задумчивая и пересчитывала одни и те же паллеты по два раза. А в субботу вечером, пока муж смотрел хоккей, открыла на телефоне сайт университета, нашла раздел для поступающих и прочитала его от первой строчки до последней. Там не было ни слова о том, что в сорок три поступать нельзя. Возраст вообще никого не интересовал. Интересовали баллы.
— Ну а что, — сказал наконец муж, вытирая губы салфеткой. — Удобно. Один будильник на двоих. Одна электричка. Обед в один контейнер.
— Пап, — простонал Слава, не поднимая головы.
— А на родительское собрание кто пойдёт? — не унимался отец. — Мать сама к себе?
— Нет там родительских собраний, — буркнула Ирма.
— Вот видишь, сын. Она уже всё выяснила.
Слава поднял голову. На лбу у него отпечатался шов от рукава.
— Ладно, — сказал он. — Ладно. Тогда условие. В университете ты меня не знаешь. Не машешь мне в коридоре. Не говоришь «сынок». Не приносишь шапку, если я её забыл.
— А если мороз?
— Мам!
— Хорошо, хорошо, — согласилась Ирма. — В университете ты для меня Мстислав. А я для тебя кто?
— Однофамилица, — твёрдо сказал Слава. — Просто однофамилица. Пихтиных много.
— Пихтиных в городе трое, — заметил отец. — И двое из них поступают в лесотехнический.
Слава посмотрел на него так, что отец поднял ладони и ушёл ставить чайник.
В понедельник Ирма отпросилась у начальника склада на июнь, на экзамены. Начальник склада, пожилой и обстоятельный, снял очки, протёр их краем свитера и спросил только: «На лесника, что ли?» К обеду об этом знал весь склад. Кладовщица из третьего ряда, женщина решительная и азартная, стёрла в бытовке с маркерной доски график отпусков на август и расчертила вместо него таблицу. Слева столбик фамилий, сверху четыре графы: «Поступит», «Не поступит», «Сын сбежит в другой город», «Оба». Ставили шоколадками. Начальник склада поставил на «Поступит, но к Новому году вернётся к нам», для этого пришлось дорисовать пятую графу. Бухгалтер поставила на сына, который сбежит. Сама кладовщица на «Не поступит», но честно сказала Ирме, что болеет за неё и ставит назло, чтобы не сглазить.
Водитель погрузчика, молчаливый мужчина, за которого обычно говорил его погрузчик, долго стоял перед доской. Потом взял маркер, поставил крестик в графе «Оба» и положил на холодильник банку растворимого кофе.
— Это не шоколадка, — заметила кладовщица.
— Это больше шоколадки, — ответил водитель погрузчика и ушёл на рампу.
Готовиться начали в феврале. Стол на кухне у Пихтиных был один, раскладной, и делить его пришлось по-честному: Ирма садилась у окна, Слава у холодильника. Между ними стояла сахарница и лежал простой карандаш с ластиком. Карандаш был общий, потому что все остальные карандаши в доме за годы куда-то ушли, а покупать новый каждый из них считал ниже своего достоинства.
Ирма пила чай из большой кружки с отбитым краешком. Кружку ей двадцать лет назад подарили на складе на Восьмое марта, краешек она отбила через неделю об кран, и с тех пор пила, повернув кружку целым боком к себе. Слава пил из маленькой чашки от сервиза: чай у него всё равно остывал, пока он решал задачу.
Очень быстро выяснилось, что учатся они по-разному.
Слава решал математику так, как другие подростки играют в телефон: быстро, молча и с презрением ко всем, кто медленнее. С химией у него было наоборот. Он смотрел на формулы органики так, как смотрят на объявление на чужом языке, и подозревал, что их придумали специально, чтобы его унизить.
А Ирма двадцать шесть лет читала этикетки.
— Окислительно-восстановительная, — сказала она в первый же вечер, заглянув в его задачник через сахарницу. — Хлор тут окислитель. Он электроны к себе тянет, как поставщик предоплату.
— Откуда ты знаешь? — подозрительно спросил Слава.
— Я двадцать шесть лет отбеливатель принимаю. Там на каждой канистре написано, что внутри. Я от скуки всё перечитала. А что с кислотным средством хлорку не мешают, у нас вообще на каждой двери висит.
— Это не химия, это склад.
— Склад и есть химия, — отрезала Ирма. — Только в коробках.
Через неделю Слава застрял на молях.
— Я не понимаю, что это такое, — признался он, кидая карандаш на стол. — Это сколько? Это много или мало? Почему его все так любят?
Ирма подумала, отхлебнула чаю с целого бока кружки.
— Моль — это паллета, — сказала она.
— Чего?
— Паллета. На ней может лежать мыло, может порошок, может губки. Неважно что. Но если сказано «одна паллета», то штук на ней всегда одинаково. Вот и моль так же. Хоть водород, хоть железо, а штук всегда одно и то же число. Огромное. Его просто наизусть выучи, как номер склада.
Слава посмотрел на мать долгим взглядом, взял карандаш и молча решил три задачи подряд.
Зато в математике всё было наоборот.
— Производная, — объяснял Слава, постукивая карандашом по листу. — Это скорость. Скорость, с которой меняется функция.
— Какая функция? — спрашивала Ирма. — Где она меняется? Зачем она меняется?
— Ну просто меняется.
— Просто ничего не меняется. У меня порошок со склада просто так не уходит. Его кто-то увозит.
— Мам, это математика. Её никто не увозит.
— Вот поэтому я её и не понимаю, — сказала Ирма.
Хуже всего было с гордостью. Слава скорее просидел бы над цепочкой превращений до двух ночи, чем спросил у матери. Ирма скорее заснула бы лицом в задаче с параметром, чем позвала сына. Однажды муж вышел ночью попить воды и застал обоих над листами: каждый делал вид, что вот-вот решит. Было без двадцати час.
— Так, — сказал муж. — Мне это надоело.
— Мы занимаемся, — сказала Ирма.
— Вы не занимаетесь. Вы дуетесь. В разные стороны. Я двадцать минут слушаю из комнаты, как вы оба сопите.
Он сел на табуретку посередине, как судья на ринге.
— Нужно слово, — сказал он. — Одно слово. Кто застрял, говорит его вслух. А второй объясняет. Без ехидства. Без «я же говорил». Без «это в восьмом классе проходят». Объясняет и всё. Договорились?
— Какое ещё слово? — недоверчиво спросил Слава.
— Любое. Только не «помоги», вы его оба всё равно не выговорите.
Ирма помолчала, повертела в руках кружку.
— Лиственница, — сказала она.
— Почему лиственница? — удивился муж.
— Это единственное наше хвойное дерево, которое на зиму сбрасывает хвою. Все стоят зелёные, гордые, а она голая. И ничего. Весной опять обрастает. И живёт потом несколько сотен лет. Сбросить хвою ей не стыдно.
— Длинное, — поморщился Слава. — Пока выговоришь, задача сама решится.
— Вот и хорошо, — сказала Ирма. — Пока выговариваешь, гордость успевает уйти.
Первым слово сказал Слава. Это было через три дня, в двенадцатом часу, над цепочкой с какими-то спиртами. Он долго смотрел в лист, потом в окно, потом на холодильник, как будто там могла висеть подсказка. Потом пробормотал в чашку, так тихо, что Ирма скорее догадалась, чем услышала:
— Лиственница.
Ирма отложила свою тригонометрию, не подняв ни одной брови. Подвинулась вместе с табуреткой поближе, взяла у него карандаш и стала рисовать атомы кружочками.
— Вот тут у тебя гидроксогруппа, — сказала она. — Видишь? Это как ручка у канистры. За неё и тащат.
Через двадцать минут Слава решил цепочку, ещё одну и полезную половину следующей. Сказал «спасибо» в сторону холодильника. Ирма приняла это как вполне законное «спасибо».
Ирма продержалась дольше. Почти неделю. На задаче с параметром она сломала карандаш, заточила его кухонным ножом, сломала снова и наконец сказала, глядя куда-то в сахарницу:
— Лист… В общем. Это самое. Лиственница.
— Не слышу, — сказал Слава.
— Без ехидства! — крикнул из комнаты муж.
— Я без ехидства, — сказал Слава, придвигаясь. — Я правда не расслышал. Смотри. Параметр — это как если бы у тебя каждый день приходила фура, но разная. Ты не знаешь какая. Но тебе надо заранее сказать, при каких фурах ты всё успеешь разгрузить, а при каких нет.
Ирма посмотрела на сына так, как смотрела на поставщика, который впервые за двадцать лет привёз всё по накладной.
— Вот так бы сразу, — сказала она.
С тех пор на кухне у Пихтиных лиственницу поминали по три раза за вечер. Иногда по пять. Муж, проходя мимо, говорил, что у них не кухня, а лесничество.
Вечерами в кухне горела одна лампа над столом, жёлтая, низкая, и за её кругом всё расплывалось: плита, окно, тёмный коридор. В кругу оставались только две чашки, большая с отбитым краешком и маленькая сервизная, и между ними карандаш с ластиком, который перекатывался то к одному краю, то к другому, смотря у кого сейчас лиственница.
Ластик, кстати, стирался неравномерно. Ирма стирала свои ошибки аккуратно, по одной цифре, будто исправляла недостачу. Слава тёр с такой злостью, что протирал бумагу до дыр, и к маю от ластика осталась половинка, похожая на обмылок.
Экзамены пришлись на июнь. Слава сдавал их со своей школой. Ирма записалась сдавать те же предметы вместе с выпускниками прошлых лет, хотя её прошлый год был двадцать шесть лет назад. В первый день у входа в пункт её остановил вежливый мальчик с бейджем и спросил, не из родителей ли она, потому что родителям здесь стоять нельзя.
— Я не из родителей, — сказала Ирма. — Я сдаю.
— А, — сказал мальчик. — Химию?
— Химию.
— Удачи вам, — сказал мальчик и, подумав, добавил: — Тебе.
На химию Ирма вышла спокойная, как на приёмку товара. На математику пошла с таким лицом, с каким ходят разговаривать с налоговой. Слава наоборот: на математику шёл вразвалочку, жуя яблоко, а перед химией два раза возвращался домой проверить, взял ли паспорт.
Баллы пришли в начале июля. У Славы математика оказалась такая, что классная руководительница позвонила лично и сказала, что ещё не поздно передумать насчёт экономического, а химия ровно такая, чтобы не стыдно, но и не гордо. У Ирмы зеркально: химию кладовщица из третьего ряда распечатала и повесила в бытовке рядом с таблицей ставок, математика вышла средняя, но честная, с лиственницей в каждой задаче.
Сложили. По сумме Ирма обошла сына на два балла.
— Это ничего не значит, — сказал Слава за ужином.
— Конечно, — согласилась Ирма. — Это значит два балла.
— Я на математике ошибся по глупости.
— А я на ней не ошибалась по глупости. Я ошибалась по-взрослому, обдуманно.
Документы они подали в один день, на одно и то же направление, на очное. Девушка в приёмной комиссии, принимая у них папки, посмотрела на одну фамилию, потом на вторую, потом на них.
— Вы родственники? — спросила она.
— Однофамильцы, — быстро сказал Слава.
— Мама, — одновременно сказала Ирма.
Девушка решила ничего не уточнять.
Всё лето университет обновлял списки на сайте: все поступающие по убыванию баллов, а под последним бюджетным местом черта. Выше черты проходишь. Ниже ждёшь, что кто-нибудь сверху передумает. Ирма обновляла страницу на складе между фурами. Слава делал вид, что не обновляет вовсе, но по его шагам за стенкой было слышно, что смотрит по три раза в час. Строчки весь июль ездили вверх и вниз, и до последнего дня никто ничего не знал наверняка.
В тот день, когда списки должны были стать окончательными, Ирма отпросилась со склада и поехала в университет. На сайте было бы быстрее, но ей хотелось увидеть это на бумаге. На стенде, на кнопках, как в кино. Слава поехал с ней, сказав, что ему просто надо в ту сторону.
У стенда в холле толпились чужие дети с чужими родителями. Ирма протиснулась поближе, нашла глазами «Лесное дело», очное, бюджет. Красная линия шла поперёк листа почти в самом низу. Она повела пальцем по фамилиям сверху вниз и нашла себя: Пихтина И. А. Над красной чертой. Последняя строчка над ней.
А сразу под чертой, на одну строчку ниже, стояло: Пихтин М. С.
Ирма стояла и смотрела на эти две строчки, одну над другой, разделённые тонкой красной линией.
Слава подошёл сзади, заглянул через её плечо. Долго молчал.
— Ну, — сказал он наконец. — Поздравляю, однофамилица.
— Слав…
— Нормально всё, — перебил он слишком быстро. — Ты же сама сказала, два балла. Я пойду на платное. Или год поработаю, на следующий поступлю. Меня водитель погрузчика давно зовёт, говорит, научит. Будет у вас на складе свой Пихтин.
Он улыбался так широко, как улыбаются, когда очень стараются не делать другого лица.
Дома за ужином отец достал калькулятор и долго считал платное, ипотеку и свою зарплату электрика. Сказал, что потянут, если он возьмёт вторую смену, а машину продадут к зиме. Слава сказал, что машину продавать не надо, и ушёл к себе. Из его комнаты потом весь вечер не доносилось ни музыки, ни стрельбы из игры, ни голосов из наушников. Ирма прислушивалась через стенку, и эта тишина ей не нравилась больше всего.
Ночью она сидела на кухне одна, под жёлтой лампой, с большой кружкой. Карандаш лежал на столе, половинка ластика рядом. Ирма думала долго и по-складски: что приходит, что уходит, что остаётся на остатке.
Очное — это лекции днём. Пять дней в неделю, четыре года. А днём у неё склад. Если честно, по-товароведски честно, она знала, что через месяц такой жизни либо бросит учёбу, либо её бросит склад. Двадцать шесть лет склад держался на ней не потому, что она незаменимая, а потому, что она там каждый день.
А ещё она вспомнила то, что видела на сайте мельком и не стала читать подробно: у того же направления было заочное отделение. Тот же лес, те же предметы, тот же диплом в конце. Две сессии в год, а между ними работа и учебники на кухне. Мест там было меньше, но и желающих меньше, и баллов Ирмы хватало с большим запасом.
И если она уйдёт с очного, черта сдвинется ровно на одну строчку.
Утром Ирма приехала в приёмную комиссию к открытию. Та же девушка, которая летом так и не поняла, кто кому кем приходится, долго смотрела в экран.
— Вы уверены? — спросила она. — Вы же проходите. Вы в списке.
— Уверена, — сказала Ирма. — Мне на заочное. На то же направление.
— Тогда на ваше место поднимется следующий…
— Я знаю, кто там следующий, — сказала Ирма.
Девушка подняла на неё глаза и больше ничего не спрашивала. Только подвинула ручку и показала, где расписаться.
Слава узнал в обед. Обновил страницу, как обновлял весь месяц, и увидел себя над красной чертой. А матери в списке очного не нашёл вовсе. Нашёл её через пять минут в другом списке, заочном, почти в самом верху.
Он приехал на склад через сорок минут, в своей серой толстовке, с капюшоном, сбившимся набок, и ворвался в бытовку, где Ирма обедала гречкой из контейнера. Кладовщица из третьего ряда, бухгалтер и водитель погрузчика замерли с ложками.
— Ты что сделала? — спросил Слава с порога.
— Пообедать сел бы сначала, — сказала Ирма.
— Мам! Ты что сделала?
— Перевелась на заочное. Учиться буду. Лесному делу. Всё как хотела.
— Ты хотела очно! Ты двадцать шесть лет хотела! Иди и верни всё обратно. Сегодня. Я на следующий год сам поступлю, мне никаких жертв не надо.
— Это не жертва, — спокойно сказала Ирма. — Я днём работаю. И буду работать. Очно я бы через месяц сбежала обратно сюда, потому что без меня тут фуры неделю будут стоять неразгруженные. Спроси вон у них.
Водитель погрузчика серьёзно кивнул.
— Не надо мне ничего. Я сам, — упрямо повторил Слава и сжал губы точно так же, как сжимал их над органикой в феврале.
Ирма отставила контейнер. Посмотрела на сына.
— Лиственница, — сказала она.
Слава открыл рот и закрыл.
— Это нечестно, — сказал он.
— Это по договору. Сказано слово, второй помогает. Без ехидства.
— И чем я тебе помогаю?
— Тем, что идёшь учиться очно. А в январе у меня сессия. Высшая математика, ты сам говорил, там такое, что ваши производные покажутся кефиром. Вот ты мне её и объяснишь. Про фуры. Без «это в восьмом классе проходят».
Слава постоял ещё. Потом сел на лавку рядом с ней, на край, и долго смотрел на свои кроссовки.
— Договорились, — сказал он наконец очень тихо.
Кладовщица из третьего ряда шумно высморкалась в бумажное полотенце. А водитель погрузчика молча встал, подошёл к маркерной доске и обвёл свой крестик в графе «Оба» жирным кружком.
— Заочное разве считается? — неуверенно спросил начальник склада, заглянувший в бытовку на шум.
— Поступили оба, — сказал водитель погрузчика. — Я всё сказал.
Он собрал с холодильника все проигранные шоколадки, сложил стопкой и положил перед Славой.
— Тебе, — сказал он. — Голове сладкое нужно.
В январе у Ирмы началась первая сессия. Она приехала в главный корпус к восьми, в выходном пальто и с тем самым карандашом в кармане. В коридоре третьего этажа навстречу шла Славина группа, человек двадцать, шумная, в шарфах. Слава шёл в середине.
Ирма помнила уговор. Отвела глаза, прижалась к стене и пошла мимо, как чужая. Однофамилица.
— Мам! — громко сказал Слава на весь коридор.
Группа остановилась. Ирма тоже.
— Знакомьтесь, — сказал Слава своим. — Это мама. Она у нас заочница. По химии к ней. Кто завалил коллоквиум по органике, а это вы все, подходите в перерыве.
Двадцать человек посмотрели на Ирму с надеждой, с которой на складе смотрят на фуру после трёх дней без поставок.
Через неделю преподавательница химии, сухонькая женщина в очках на цепочке, раздавала Славиной группе контрольные и задержалась у его стола.
— Пихтин, — сказала она. — У меня на сессии заочница с вашей фамилией написала контрольную на отлично. Без единой помарки. Однофамилица ваша?
— Нет, — сказал Слава. — Мама.
— Вот у мамы и спросите, почему у вас тут тройка, — сказала преподавательница и пошла дальше.
Вечером на кухне у Пихтиных опять горела одна лампа. Ирма сидела у окна над интегралами, Слава у холодильника над конспектом по органике. Большая кружка с отбитым краешком, маленькая сервизная чашка, между ними карандаш и то, что осталось от ластика.
Сидели долго. Потом вздохнули и сказали хором:
— Лиственница.
И уставились друг на друга.
В дверях появился муж с полотенцем на плече.
— Вы мне так скоро весь лес на кухне вырастите, — сказал он. — Чай кому подлить?
— Обоим, — сказала Ирма и подвинула сыну ластик.
Слава подвинул ей карандаш. До весенней сессии оставалось четыре месяца. До сосен на старой вырубке у бабушкиной деревни сорок минут на электричке, и туда они договорились съездить в мае, вдвоём. Посмотреть на сосны, которые сажают не себе.
История основана на реальных жизненных ситуациях. Имена, места и детали изменены.
