По ночам мальчик садился в постели и проверял манометры. Никаких манометров рядом не было. Они остались в подвале катушечной фабрики, где он днём топил котёл и следил за маленькой паровой машиной. А ему всё казалось, что стрелка ползёт не туда.
То пар казался слишком слабым, и рабочие наверху вот-вот начнут жаловаться, что станкам не хватает силы. То слишком сильным, и котёл сейчас рванёт. Мальчику было тринадцать лет, получал он два доллара в неделю, и родителям об этих ночах не говорил ни слова.
«Это было слишком для меня», — признавался он потом в автобиографии.
Признался, правда, только через шестьдесят с лишним лет, когда его имя стояло на библиотеках по всему миру. Звали мальчика Эндрю Карнеги. Чтобы понять, как он оказался в том подвале, надо вернуться в Шотландию, в город ткачей.
- Город, где ткали скатерти
- «Андра, мне больше нет работы»
- Двадцать фунтов
- Две комнаты над мастерской
- Доллар двадцать в неделю
- Котёл в подвале
- Партия в шашки
- Вывески наизусть
- Рабочий мальчик без ремесла
- Тринадцать с половиной долларов
- Телеграмма, принятая без спроса
- «Андра, я горжусь тобой»
- Секретарь мистера Скотта
- Курица с золотыми яйцами
- Чем всё кончилось
Город, где ткали скатерти
Эндрю Карнеги родился 25 ноября 1835 года в Данфермлине, старинном шотландском городке к северу от Эдинбурга. Дом стоял на углу Муди-стрит и Прайори-лейн. Семья занимала там одну комнату, и она была сразу гостиной, столовой и спальней. Вторую половину первого этажа делила соседская семья ткачей.
Данфермлин славился камчатным полотном, тяжёлой узорной тканью для скатертей и салфеток. Отец, Уильям Карнеги, ткал эту камку на ручных станках. Мать, Маргарет Моррисон, была дочерью сапожника. Мальчика назвали в честь деда по отцу.
Поначалу дела у отца шли неплохо. Через год после рождения сына семья перебралась в дом попросторнее, напротив парка Рида. Внизу стояли четыре или пять отцовских станков, а в жилые комнаты наверху поднимались по наружной лестнице прямо с мостовой.
Самое первое, что Эндрю помнил в жизни, была маленькая карта Америки на валиках. Отец, мать, дядя и тётя склонились над ней и искали Питтсбург.
В школу его отдали только в восемь лет. Родители когда-то опрометчиво пообещали, что не пошлют сына учиться, пока он сам не попросится. А он всё не просился. Тогда учитель, мистер Мартин, взял мальчика на прогулку вместе со своими учениками, и вскоре Эндрю сам пришёл проситься в школу. Другого школьного учителя в его жизни так и не было.
Первый пенни, заработанный не дома, он получил от того же мистера Мартина. За то, что прочёл наизусть стихотворение Роберта Бёрнса «Человек создан для печали».
Был ещё дядя, Джордж Лаудер. Он держал лавку на главной улице и часами возился с племянником и своим сыном, тоже Джорджем, которого в семье звали Дод. Дядя рассказывал мальчишкам про Уоллеса и Брюса, про Бёрнса и Вальтера Скотта и заставлял их декламировать стихи. Память у Эндрю стала цепкой. Псалом, который задавали к утру, он выучивал по дороге в школу, за пять минут ходьбы.
Первое своё «дело» он тоже провернул в Данфермлине. Эндрю держал кроликов, и соседские мальчишки целый сезон по субботам рвали для них одуванчики и клевер. Платить им было нечем. Тогда он придумал плату: каждого нового крольчонка назовут в честь одного из сборщиков. Мальчишки согласились. Через много лет Карнеги со стыдом называл это самой жалкой платой за труд. Но признавал, что уже тогда умел находить людей, которые сделают работу.
«Андра, мне больше нет работы»
Беда пришла в Данфермлин вместе с паровыми ткацкими станками. Фабричная машина ткала быстрее и дешевле, чем любой мастер у себя дома. Ручные станки стремительно теряли цену, а вместе с ними и ремесло, которым жил весь город.
Отец, по словам сына, не сразу понял, что происходит, и держался за старый способ. Тогда за дело взялась мать. Она открыла на Муди-стрит маленькую лавку и стала главной кормилицей семьи. Эндрю после школы бегал по её поручениям, а потом ему доверили вести счета покупателей.
Те дни он запомнил на всю жизнь. Отец уносил последнюю готовую ткань большому фабриканту, а мать с тревогой ждала его обратно: дадут ли новый заказ, или впереди недели без работы. Однажды отец вернулся домой и сказал фразу, которую сын не забыл до конца жизни.
«Андра, мне больше нет работы», — сказал Уильям Карнеги.
Тогда, писал Карнеги, в нём и созрело решение: когда он вырастет, он это исправит.
Двадцать фунтов
Зимой 1847–1848 года в семье решили уезжать. Две сестры Маргарет уже жили в Америке, в городке Аллегейни под Питтсбургом. Им написали письмо и получили добрый ответ. Ехали, как вспоминал потом Карнеги, не ради себя, а ради двух сыновей.
Станки и мебель продали с аукциона. Станки не принесли почти ничего. Чтобы оплатить дорогу через океан, не хватило двадцати фунтов.
Их дала в долг давняя подруга матери, миссис Хендерсон, в девичестве Элла Фергюсон. За возврат поручились два дяди, Лаудер и Моррисон. Дядя Лаудер взял на себя и все хлопоты с отъездом.
17 мая 1848 года семья покинула Данфермлин. Отцу было сорок три, матери тридцать три, Эндрю двенадцать, младшему брату Тому четыре. Эндрю смотрел в окно, пока за поворотом не скрылось старое аббатство. А когда на рейде их пересаживали из лодки на пароход, он кинулся к дяде Лаудеру и вцепился ему в шею.
«Я не могу вас оставить! Не могу!» — кричал Эндрю.
Оторвал его добрый матрос. Просто поднял на руки и поставил на палубу.
Из Глазго они ушли на «Уискассете», бывшем китобойном паруснике в восемьсот тонн. До Нью-Йорка плыли около семи недель. Матросов на корабле не хватало, и пассажирам приходилось помогать команде. Двенадцатилетний Эндрю выучил названия всех снастей и подсказывал взрослым, куда бежать по команде боцмана. За это матросы по воскресеньям звали его к своему столу, на пудинг с изюмом, единственное их лакомство.
Из Нью-Йорка семью отправили каналом Эри до Буффало, оттуда озером до Кливленда и снова каналом до городка Бивер. Этот путь занял три недели. Ночь перед Питтсбургом провели на пристани, где их заели комары. К утру мать почти ничего не видела.
Две комнаты над мастерской
В Аллегейни их приютила тётя Эйткен. На Ребекка-стрит, в глубине участка, стояла маленькая ткацкая мастерская, а над ней две комнаты. Там, без платы за жильё, родители и начали новую жизнь.
Отец снова сел за станок. Ткал скатерти, а потом сам ходил с ними от двери к двери, потому что оптом их никто не брал. Выручка была грошовой.
И опять семью вытащила мать. В юности она научилась прошивать обувь в отцовской мастерской. Теперь сосед, мастер-сапожник мистер Фиппс, давал ей работу на дом, и она зарабатывала четыре доллара в неделю. Сидела за шитьём до полуночи. Маленький Том устраивался у её колен, вдевал нитки в иголки и натирал их воском, а мать читала ему наизусть старые шотландские баллады.
Однажды брат дяди Хогана решил помочь советом. Мальчик, мол, смышлёный. Если собрать ему корзину с мелочами, он мог бы торговать вразнос на пристанях и зарабатывать неплохие деньги.
Мать вскочила с шитьём в руках.
«Что? Мой сын будет разносчиком среди грубых мужиков на пристанях? Да я лучше брошу его в Аллегейни! Уходите!» — крикнула Маргарет Карнеги и указала на дверь.
Гость ушёл. А мать через минуту расплакалась, обняла обоих сыновей и сказала, что в мире хватит честной работы и они вырастут уважаемыми людьми, если всегда будут поступать правильно.
Доллар двадцать в неделю
Работа нашлась скоро. Отец бросил ручной станок и пошёл на хлопкопрядильную фабрику старого шотландца Блэкстока. Туда же взяли и сына. Эндрю стал бобинщиком, то есть менял катушки с нитью.
Платили ему доллар двадцать центов в неделю. Смена длилась двенадцать часов, шесть дней в неделю. Зимой отец и сын вставали и завтракали в темноте, приходили на фабрику до рассвета и уходили, когда снова было темно.
Сама работа радости не приносила. Но о первой недельной получке Карнеги потом писал так, как не писал ни о чём другом.
«С тех пор я заработал миллионы, но ни один из них не принёс мне такого счастья, как заработок той первой недели», — вспоминал он.
Теперь он был в семье не обузой, а кормильцем.
Котёл в подвале
Вскоре его заметил другой шотландец, Джон Хэй, который делал катушки для фабрик. Ему нужен был мальчик, и он предложил два доллара в неделю. Эндрю перешёл к нему. Так и начался тот подвал с котлом, паровой машиной и угольной пылью, который потом снился ему по ночам.
Родителям он не жаловался. У них хватало своих забот. Шотландец, рассуждал Эндрю, сдаваться не должен, и в трудную минуту спрашивал себя, как поступил бы на его месте Уильям Уоллес.
Выручил почерк. Однажды мистеру Хэю понадобилось выписать счета. Конторщика у него не было, а сам он писал коряво. Он дал мальчику попробовать. Почерк хозяину понравился, со счётом Эндрю тоже ладил. С тех пор счета выписывал он.
Хэй был человек добрый и, похоже, пожалел белоголового парнишку. Эндрю забрали от котла. Новое дело оказалось легче, но с одним изъяном: свежие катушки надо было окунать в чаны с маслом. От запаха масла его мутило, и справиться с этим он так и не смог. Иногда пропадал завтрак или обед. Зато ужинал Эндрю за двоих, а работу делал.
Книги мистер Хэй вёл простой записью. Эндрю услышал, что большие фирмы ведут двойную бухгалтерию, и подбил троих приятелей. Всю зиму они вчетвером ходили по вечерам в Питтсбург к некоему мистеру Уильямсу и учились двойной записи.
Партия в шашки
В начале 1850 года Эндрю вернулся с работы и узнал новость. Дэвид Брукс, управляющий питтсбургской телеграфной конторой, играл с дядей Хоганом в шашки и между ходами спросил, нет ли у того на примете толкового мальчика в посыльные.
Дядя назвал племянника.
Дома собрался семейный совет. Эндрю не помнил себя от радости. Мать была за. Отец сомневался. Платили два с половиной доллара в неделю, а за такие деньги, считал он, ждут парня покрупнее. Сын ещё мал, а телеграммы порой приходится носить поздно ночью за город. Мало ли что.
Потом отец всё же уступил и даже сходил посоветоваться к мистеру Хэю. Хэй сказал, что место хорошее, и пообещал: если не выйдет, старое место останется за мальчиком.
Солнечным утром отец и сын пешком отправились через реку в Питтсбург, почти две мили. Контора была на углу Четвёртой улицы и Вуд-стрит. У дверей Эндрю попросил отца подождать внизу. Наверх, к большому начальнику, он хотел подняться один. Ему казалось, что без отца он будет выглядеть солиднее.
На нём была единственная белая льняная рубашка, которую берегли для воскресенья, синяя курточка и весь воскресный костюм. Другой летней одежды у него ещё несколько недель не было. Каждую субботу, даже если сын возвращался с дежурства к полуночи, мать стирала и гладила эти вещи, чтобы в воскресенье утром он надел всё чистое.
Разговор с мистером Бруксом прошёл удачно. Эндрю честно сказал, что Питтсбурга не знает и может не справиться, но просит дать ему попробовать. Брукс спросил, когда он сможет выйти на работу.
«Могу остаться прямо сейчас, если нужно», — ответил Эндрю.
Его оставили. Он улучил минуту, сбегал на угол и сказал отцу, что всё в порядке и пусть тот идёт обрадовать мать.
«Из тёмного подвала, где я за два доллара в неделю топил котёл, весь в угольной пыли, меня подняли в рай», — писал Карнеги. Вокруг были газеты, перья, карандаши и солнечный свет. Он почувствовал, что ступил на лестницу и теперь непременно полезет вверх.
Вывески наизусть
Боялся он только одного. Вдруг не успеет быстро выучить адреса контор, куда носят телеграммы? Поэтому ходил по улицам и запоминал вывески, сначала по одной стороне, потом по другой. По вечерам повторял их про себя. Скоро он мог закрыть глаза и назвать подряд все фирмы деловой улицы, снизу доверху и обратно.
Потом взялся за лица. Если посыльный знал хозяина фирмы или его приказчика в лицо, телеграмму можно было вручить прямо на улице и не бегать лишний раз. Среди мальчишек это считалось большой удачей.
Посыльных на восточной линии было трое, все шотландцы: Энди Карнеги, его друг Дэви Маккарго и Боб Питкэрн, которого Эндрю сам привёл на это место. Каждое утро они по очереди подметали контору. За доставку дальше определённой черты разрешалось брать с клиента лишние десять центов. Из-за этих «десятицентовых» телеграмм мальчишки вечно ссорились, кто кого обошёл. Эндрю предложил складывать надбавки в общий котёл и делить в конце недели поровну. Казначеем выбрали его же, и ссоры кончились.
Почти все мальчишки тут же проедали свою долю в соседней кондитерской. Эндрю свои центы не тратил, и товарищи считали его скупердяем. Они не знали, что каждый сбережённый пенни уходил домой.
Рабочий мальчик без ремесла
Посыльным приходилось несладко. Через вечер они дежурили до закрытия конторы, и домой Эндрю часто попадал к одиннадцати. Денег на книги в семье не было.
И тут полковник Джеймс Андерсон из Аллегейни объявил, что открывает свою библиотеку, четыреста томов, для рабочих мальчиков. По субботам можно было взять одну книгу и через неделю обменять её на другую. Выдавал книги сам полковник.
Но правила вышли строгими. Книги полагались тем, кто работает руками и учится ремеслу. Посыльные и конторщики под это не подходили.
Эндрю сел и написал письмо в газету «Питтсбург диспатч». Пусть сейчас они и не работают руками, писал он, многие из них раньше работали, так что они самые настоящие рабочие мальчики. Подписался просто: «Рабочий мальчик».
Газета напечатала ответ в защиту правил: рабочий мальчик, говорилось там, должен иметь ремесло. Эндрю написал второе письмо и подписал его ещё упрямее: «Рабочий мальчик, хотя и без ремесла». А через день-другой в газете появилась короткая строчка с просьбой к «рабочему мальчику без ремесла» зайти в редакцию.
Полковник Андерсон расширил правила. Посыльные получили книги.
Это было первое выступление Эндрю Карнеги в печати, и оно, как он потом с удовольствием замечал, удалось. Теперь он носил книгу с собой и читал в каждую свободную минуту между телеграммами. Очерки и «Историю Англии» Маколея, «Историю Соединённых Штатов» Бэнкрофта, эссе Чарльза Лэма. Субботы ждал как праздника.
Через много лет он узнал, что его отец ещё в Данфермлине был одним из пяти ткачей, которые сложили вместе свои немногие книги и устроили первую в городе библиотеку. Когда её переносили на новое место, книги несли в фартуках и в двух угольных вёдрах.
Тринадцать с половиной долларов
Прошёл примерно год. Полковник Джон Гласс, который заведовал нижним залом, где принимали телеграммы от публики, всё чаще оставлял Эндрю за себя. Другие посыльные косились на выскочку.
Однажды в субботу вечером Гласс выдавал мальчишкам месячное жалованье. Они стояли в ряд перед стойкой. Эндрю, как обычно, стоял первым и протянул руку за своими одиннадцатью долларами с четвертью. Но Гласс подвинул деньги мимо него, следующему.
Мальчик решил, что это ошибка. Но Гласс расплатился со вторым, с третьим, со всеми по очереди. Эндрю стоял и чувствовал, как сердце уходит в пятки. Что он сделал не так? Сейчас ему скажут, что работы для него больше нет. Позор для семьи. Это пугало сильнее всего.
Когда все разошлись, Гласс позвал его за стойку. И сказал, что Эндрю стоит больше остальных, поэтому отныне ему будут платить тринадцать с половиной долларов в месяц.
У мальчика закружилась голова. Он не был уверен, что расслышал. Поблагодарил ли он, Карнеги потом так и не вспомнил. Схватил деньги и помчался домой. Через весь мост над Аллегейни бежал прямо по проезжей части, потому что пешеходная дорожка была слишком узкой.
Дома он отдал матери, казначею семьи, одиннадцать долларов с четвертью. А про два доллара с четвертью в кармане промолчал.
Ночью на чердаке, где спали братья, он шёпотом выложил всё Тому. И впервые нарисовал младшему брату будущее: у них будет своя фирма, «Братья Карнеги», и большая. А отец с матерью будут ездить в собственном экипаже.
Утром, за воскресным завтраком, Эндрю положил на стол два доллара с четвертью. Родители не сразу поняли, откуда деньги. Потом поняли.
«Отец посмотрел с любящей гордостью, а глаза матери вспыхнули и тут же наполнились слезами», — вспоминал Карнеги. Ни один успех потом, писал он, не трогал его так, как этот.
Той же порой мать откладывала в чулок серебряные полдоллара, по одной монете, когда удавалось. Когда их набралось двести, Эндрю выправил банковский перевод и отправил в Шотландию долг миссис Хендерсон, те самые двадцать фунтов. В доме устроили праздник. Семья Карнеги больше никому не была должна.
Телеграмма, принятая без спроса
По утрам, пока мальчишки подметали аппаратную, телеграфистов ещё не было. Эндрю садился к ключу и перестукивался с такими же ранними мальчишками на других станциях.
Однажды утром аппарат настойчиво выбивал позывной Питтсбурга. Вызывала Филадельфия, у неё была срочная телеграмма о смерти. Эндрю рискнул ответить. Попросил передавать помедленнее, принял текст и сам побежал его доставлять. Потом с тревогой дождался мистера Брукса и признался, на что решился. Брукс не отругал, а похвалил. Только велел впредь быть очень осторожным и не ошибаться.
Телеграммы тогда принимали на бумажную ленту. Оператор разбирал на ней точки и тире и читал вслух, а переписчик записывал текст. Но до Питтсбурга дошёл слух, что где-то на Западе один человек научился понимать сигналы на слух. Эндрю стал учиться тому же.
Однажды он сел принимать сообщение вместо отлучившегося оператора. Старый переписчик Кортни Хьюз возмутился и отказался записывать за посыльным. Тогда Эндрю отключил ленту, взял карандаш и бумагу и записал текст сам, на слух. Хьюз остолбенел и потребовал вернуть ему карандаш и блокнот. С того дня они больше не ссорились, и старик стал его верным другом и переписчиком.
Позже Эндрю совсем отказался от ленты. Тогда это было такой редкостью, что в контору приходили люди посмотреть на парнишку, который слышит телеграф ушами.
В 1852 году его послали на две недели подменить оператора в Гринсберге, в тридцати милях от Питтсбурга. Однажды ночью в грозу он сидел у аппарата, чтобы не потерять связь, и разряд молнии сбросил его со стула. С тех пор в грозу он к ключу не подсаживался.
Вернувшись, Эндрю получил повышение и стал телеграфистом. Шёл ему семнадцатый год, платили двадцать пять долларов в месяц. Ещё доллар в неделю добавлял газетчик, для которого Эндрю делал пять копий депеш с новостями. Выходило тридцать.
«Семья понемногу вставала на ноги. Казалось, уже брезжит будущее миллионерство», — посмеивался потом Карнеги.
«Андра, я горжусь тобой»
Однажды наводнение оборвало телеграфную линию между Стьюбенвиллом и Уилингом, на двадцать пять миль. Эндрю отправили в Стьюбенвилл. Больше недели вся связь между Востоком и Западом через Питтсбург шла через него. Он принимал депеши и каждые час-два отправлял их вниз по реке на лодках.
Там он узнал, что отец едет в Уилинг и Цинциннати продавать свои скатерти. Эндрю дождался позднего парохода и пошёл встречать. И увидел, что отец, чтобы не тратиться на каюту, плывёт палубным пассажиром.
Сына это задело до глубины души.
«Ну, отец, недолго осталось. Скоро вы с мамой будете ездить в собственном экипаже», — сказал Эндрю.
Уильям Карнеги был человек застенчивый и скупой на похвалу. Но тут он сжал руку сына.
«Андра, я горжусь тобой», — медленно произнёс отец.
Голос у него дрогнул. Он смахнул слезу, пожелал сыну доброй ночи и велел бежать обратно в контору. Жить ему оставалось недолго.
Секретарь мистера Скотта
В Питтсбурге тогда появился Томас Скотт, начальник участка Пенсильванской железной дороги. По ночам он приходил в контору телеграфировать начальству, и не раз у аппарата сидел Эндрю. Однажды знакомый помощник Скотта рассказал, что начальник спрашивал, нельзя ли взять Эндрю к себе. Помощник ответил, что это невозможно, ведь парень теперь оператор.
«Погодите. Я согласен к нему пойти. Мне надоело сидеть в конторе. Так ему и передайте», — сказал Эндрю.
1 февраля 1853 года он стал у Скотта конторщиком и телеграфистом за тридцать пять долларов в месяц. Такой прибавки у него ещё не было. Эндрю было семнадцать лет.
Вскоре Скотт послал его в Алтуну за месячными платёжными ведомостями и чеками. Обратно Эндрю ехал на паровозе, сунув пакет под жилет. На тряском перегоне пакет вытрясло. Он хватился через несколько миль и понял, что это конец. Машинист согласился дать задний ход. На берегу большого ручья, в паре шагов от воды, лежал светло-коричневый пакет. О той поездке знали только машинист и кочегар, и оба обещали молчать.
А однажды утром после аварии на однопутной дороге встало всё движение. Отдавать поездам приказы по телеграфу имел право только начальник, а Скотта нигде не было. Эндрю решился и стал рассылать приказы от его имени. К приезду Скотта поезда уже шли. Начальник проверил каждую депешу и не сказал ни слова. А вечером, как потом передали Эндрю, поделился со знакомым.
«Знаете, что выкинул этот мой белоголовый шотландский чертёнок? Провёл все поезда участка от моего имени, без всякого разрешения», — рассказывал Скотт.
«И всё прошло как надо?» — спросил собеседник.
«О да, как надо», — ответил Скотт.
Курица с золотыми яйцами
2 октября 1855 года отца не стало. Мать по-прежнему шила обувь, Том ходил в школу, Эндрю работал у Скотта. И тут Скотт спросил, нет ли у него пятисот долларов. Подвернулись десять акций компании «Адамс экспресс».
У Эндрю не набралось бы и пятидесяти. Но упускать случай он не хотел и сказал, что деньги найдёт. За домик в Аллегейни, купленный за семьсот долларов, семья успела выплатить пятьсот. Мать решила заложить его. Наутро она села на пароход до Ист-Ливерпуля, где жил её брат, и вернулась с деньгами.
Однажды утром на столе у Эндрю лежал белый конверт, адресованный «Эндрю Карнеги, эсквайру». Внутри был чек на десять долларов. Первые деньги, которые он получил не за свой труд.
«Эврика! Вот она, курица, которая несёт золотые яйца!» — воскликнул Эндрю.
Чем всё кончилось
1 декабря 1859 года двадцатичетырёхлетний Карнеги стал начальником Западного участка Пенсильванской железной дороги и взял к себе секретарём шестнадцатилетнего Тома. Потом были мосты, железо и сталь. Фирма «Братья Карнеги», о которой он шептал на чердаке, действительно появилась, и председателем в ней стал Том. В 1901 году Эндрю продал свою сталелитейную компанию банкиру Джону Пирпонту Моргану больше чем за триста миллионов долларов. И принялся раздавать деньги.
Летом 1881 года он провёз мать в четырёхконной карете через всю Британию, и в Данфермлине колокол аббатства звонил в их честь. 27 июля Маргарет Карнеги заложила первый камень первой библиотеки, подаренной сыном. Над дверью высекли восходящее солнце и слова «Да будет свет».
Всего на его деньги построили около трёх тысяч библиотек. А в Аллегейни перед подаренной им библиотекой Карнеги поставил памятник полковнику Андерсону. Надпись на нём заканчивается словами благодарности от Эндрю Карнеги, «одного из рабочих мальчиков», которым полковник открыл сокровища знаний.
Эндрю Карнеги умер 11 августа 1919 года в Леноксе, штат Массачусетс. Ему было восемьдесят три. Посыльный, которого когда-то не пускали в библиотеку, потому что у него не было ремесла, оставил после себя библиотеки от Шотландии до Фиджи.
