Вечер 16 января 1938 года, Нью-Йорк. На Седьмой авеню у входа в Карнеги-холл толпа, хотя билетов нет уже несколько недель. Все 2760 мест распроданы, самые дорогие стоили по 2 доллара 75 центов. Для зала, где обычно играют Бетховена и Брамса, публика странная: молодёжь, студенты, поклонники танцевальной музыки, которые пришли слушать оркестр Бенни Гудмена.
Джаз в Карнеги-холле до этого вечера казался почти неприличной затеей. Сам Гудмен сначала сомневался. Его публицист Уинн Натансон предложил идею ещё осенью, а «король свинга» боялся, что горячий джаз провалится перед залом, привыкшим к симфониям. Потом он всё-таки решился, отменил записи и устроил репетиции прямо в зале, чтобы музыканты привыкли к его акустике.
Среди тех, кто в тот вечер выйдет на сцену, была светловолосая девушка двадцати двух лет. Ещё несколько лет назад она пела на маленькой радиостанции в Лос-Анджелесе, а уроки в школе Fairfax High казались ей куда менее важными, чем микрофон в студии.
Её звали Марта Тилтон. И к концу вечера зал не захочет её отпускать.
Девочка из Техаса, выросшая в Лос-Анджелесе
Марта Тилтон родилась 14 ноября 1915 года в Корпус-Кристи, портовом городе на побережье Техаса. Родного города она почти не помнила: когда малышке было три месяца, семья переехала в Канзас, в маленький городок Една.
Потом был ещё один переезд, главный. Когда Марте исполнилось семь, Тилтоны перебрались в Лос-Анджелес. Город тогда только разрастался, на холмах строились киностудии, по улицам ходили красные трамваи, а радио входило в каждый дом.
Семья была музыкальной. Пели дома, пели вместе, и для девочки это было так же естественно, как ужинать за общим столом. Младшая сестра Лиз, родившаяся в 1918 году, со временем тоже станет профессиональной певицей и будет выступать с оркестрами Джена Гарбера и Боба Кросби.
Но первой на сцену вышла Марта.
Микрофон вместо уроков
В старших классах Марта училась в лос-анджелесской школе Fairfax High. И уже тогда её голос звучал в эфире: школьница пела на небольшой местной радиостанции. Как она туда попала, рассказывают по-разному. По одной из версий, всё началось с цепочки знакомств: у подруги была старшая сестра, та встречалась со студентом университета, а он знал маленький оркестр, который выступал на радио.
Голос девочки услышал агент. Он подписал с ней контракт и начал устраивать её выступления на радиостанциях покрупнее.
Для подростка это было головокружительно. Утром контрольные по истории, вечером студия, наушники, красная лампочка «в эфире» и голос, который в эту минуту слышат тысячи незнакомых людей.
Выбор пришлось сделать быстро. В одиннадцатом классе Марта бросила школу, чтобы петь с оркестром Хэла Грейсона. В этом коллективе она провела несколько лет, примерно с 1933 по 1936 год. Пела и в знаменитом ночном клубе Cocoanut Grove при отеле «Амбассадор», где играл оркестр Сида Липпмана. Это было место, куда приходили голливудские звёзды, и петь там для девушки без аттестата значило очень многое.
Сохранилась фотография 1933 года из архива газеты Los Angeles Times. Марте на ней семнадцать или восемнадцать. Светлый двубортный костюм, блузка в полоску, маленькая белая шляпка, сдвинутая набок, руки сложены на коленях. И широкая, совсем ещё детская улыбка.
Квартет и одна девушка
Следующей ступенью стал вокальный квартет с весёлым названием Three Hits and a Miss, что можно перевести как «Три хита и одна мисс». Мисс, понятно, была Марта.
Петь в квартете, где три мужских голоса и один женский, особая школа. Нужно держать свою партию, не перекрикивать, слышать соседей и при этом не раствориться в общем звуке. Позже критики будут отмечать в ней именно это: точность, аккуратность в мелодии и в тексте и умение всё равно звучать легко и с ритмом.
Потом был хор Майера Александера. Он пел на радиошоу Camel Caravan, которое спонсировала табачная компания и которое вёл не кто иной, как Бенни Гудмен. В августе 1937 года хор участвовал в нескольких выпусках, и Марте досталось петь в рекламной вставке.
Рекламная вставка. Несколько тактов о сигаретах между номерами оркестра. Вряд ли кто-то в студии считал этот момент решающим.
Но Гудмен её услышал.
Оркестр, который не отдыхал
Гудмен в те месяцы как раз мучился с вакансией. В конце 1936 года из оркестра ушла его любимая певица Хелен Уорд: ей было двадцать, она пела с лучшим бэндом страны и всё бросила, чтобы выйти замуж. После неё девушки у микрофона менялись одна за другой, и ни одна не задерживалась надолго.
Летом 1937-го оркестр снимался в Голливуде в фильме «Отель Голливуд». Гудмен был в Лос-Анджелесе, услышал Марту и позвал её на прослушивание. Историк джаза Скотт Яноу пишет, что, услышав её в рекламе Camel Caravan, Гудмен сразу понял: эту девушку он хочет видеть в своём оркестре.
В августе 1937 года Марта Тилтон стала вокалисткой Бенни Гудмена. Ей был двадцать один год.
Это был оркестр на пике славы. Подростки стояли в гигантских очередях у нью-йоркского театра «Парамаунт», танцевали в проходах, газеты писали о «свинговой лихорадке». Гастроли шли без перерыва. Сама Марта потом вспоминала, что два года оркестр работал без выходных, каждый день. Поезда, автобусы, танцевальные залы, радиоэфиры, студии звукозаписи.
С Гудменом она записала около восьмидесяти песен. Её стали называть «возлюбленной свинга», а позже за лёгкую, словно пританцовывающую манеру прозвали «напевной мисс Тилтон», по-английски The Liltin’ Miss Tilton. Звучит почти как скороговорка, и в этом весь её характер.
Её неизбежно сравнивали с Хелен Уорд. Уорд пела джазовее, свободнее обращалась с мелодией. Марта держалась ближе к нотам и к словам песни, не ломала фразу ради эффекта. Казалось бы, для свингового оркестра это минус. Но у неё всё равно получалось качать. Слушатель не замечал никакой «аккуратности», он просто слышал девушку, которая поёт так, будто ей очень весело, и хотел пойти танцевать.
Работать с Гудменом было непросто. Он славился требовательностью и острым языком. Об этом говорит история, которую потом пересказывали в некрологах. Однажды, когда Гудмен объявлял её номер, Марта пропустила свой выход. Гудмен не растерялся и бросил в зал шутку, которую она не забыла до конца жизни: она, мол, не из тех, кто «далеко пойдёт», она уже ушла.
Зал смеялся. Марта, вероятно, краснела. А через несколько месяцев ей предстоял выход, пропустить который было бы немыслимо.
16 января 1938 года
Концерт начался с трёх пьес, которые публика знала по пластинкам: «Don’t Be That Way», «Sometimes I’m Happy» и «One O’Clock Jump». Потом Гудмен устроил залу настоящий урок истории джаза. Небольшой состав сыграл «Sensation Rag», вещь 1918 года из репертуара Original Dixieland Jazz Band, одного из первых джаз-оркестров, попавших на пластинку.
Принимали поначалу вежливо, но прохладно. Чинный зал словно присматривался: можно ли здесь хлопать, можно ли притопывать, не будет ли стыдно.
Лёд таял постепенно. Был джем-сейшн на «Honeysuckle Rose», куда Гудмен пригласил музыкантов из оркестров Каунта Бейси и Дюка Эллингтона. Были номера трио и квартета, Гудмен с барабанщиком Джином Крупой, пианистом Тедди Уилсоном и вибрафонистом Лайонелом Хэмптоном. С каждой пьесой зал оживал всё больше.
И вот к микрофону вышла Марта.
Она пела «Loch Lomond», старинную шотландскую песню про озеро Лох-Ломонд и про то, что двое влюблённых идут к нему разными дорогами. Песня была грустная, народная, её знали поколения. Незадолго до этого певица Максин Салливан сделала свинговую версию «Loch Lomond» хитом, и теперь оркестр Гудмена подхватил её по-своему.
Марта пела просто и ясно, без лишних украшений, так, что каждое слово долетало до последних рядов. А оркестр за её спиной раскачивал старинную мелодию так, что ноги в партере сами начинали отбивать ритм.
Когда она закончила, зал взорвался.
Аплодисменты не стихали. Марту вызывали снова и снова, пять раз. Из рядов кричали, требуя повторить. А повторять было нечего: на бис ничего не готовили.
И тогда случилось то, чего за весь вечер не было ни разу. Бенни Гудмен, который до сих пор не обратился к публике ни словом, шагнул вперёд и заговорил с залом. Это было его единственное объявление за весь концерт. Он сказал, что на бис ничего не подготовлено, но Марта скоро вернётся с другой песней.
Она вернулась и спела «Bei Mir Bist Du Schön», песню, которую в те месяцы напевала вся Америка.
Потом были «Sing, Sing, Sing», неистовые барабаны Крупы, внезапное соло пианиста Джесса Стейси, которое многие считают лучшим, что он сыграл в жизни. Концерт стал легендой. Но одна из самых долгих оваций того вечера досталась вчерашней школьнице с лос-анджелесского радио.
Ангелы и трубач
Через год Марту ждал главный хит её жизни, и родился он почти случайно.
У трубача оркестра Зигги Элмана была инструментальная пьеса «Fralich in Swing». Он вырос на еврейской свадебной музыке, клезмере, и его труба умела плакать и плясать одновременно. Этот звук публика полюбила ещё по записи «Bei Mir Bist Du Schön», где Элман играл длинное соло в клезмерской манере.
Из пьесы решили сделать песню. Слова написал Джонни Мерсер, поэт, чьи строчки потом будет петь половина Америки. Так появилась «And the Angels Sing», «И поют ангелы».
Записали её 1 февраля 1939 года. По рассказам, всё делалось на ходу, сразу после гастрольной поездки: Мерсер дописывал и переделывал текст прямо во время сессии, после каждого дубля что-нибудь менял, а Элман играл своё длинное соло столько раз, что под конец у него горели губы. Марта, говорят, сомневалась, что из этой затеи выйдет толк, и даже поделилась сомнениями с трубачом Гарри Джеймсом.
Она ошиблась. «And the Angels Sing» поднялась на первое место. Это её самая известная запись, ради которой о Марте Тилтон вспоминают и через восемьдесят с лишним лет.
В том же 1939 году пути Марты и Гудмена разошлись. Оркестр переживал перемены, состав менялся, и певица отправилась дальше одна.
Первая на новом лейбле
Дальше было радио. В 1941 году Марта пела в популярной радиокомедии «Фиббер Макги и Молли». Газета того времени назвала это выступление вехой в её судьбе: самый крупный эфир на всю страну со времён работы у Гудмена. У неё появилась собственная программа, и именно там закрепилось прозвище «напевная Марта Тилтон».
В 1942 году ей позвонил Джонни Мерсер, тот самый, что написал слова к «ангелам». Вместе с компаньонами он основал новую фирму грамзаписи, Capitol Records, и искал голоса. Марта стала одной из первых артисток лейбла, а по ряду источников вообще первой, кто подписал с ним контракт.
Её первой записью на Capitol стала песня «Moon Dreams» Мерсера и пианиста оркестра Гленна Миллера Чамми Макгрегора. Через два года её запишет сам Гленн Миллер, а в 1950-м свою версию сделает Майлз Дэвис.
На Capitol Марта провела семь лет, и впервые сама выбирала, что петь. Хиты шли один за другим. «I’ll Walk Alone», «Я пойду одна», в 1944 году поднялась до четвёртого места. «I Should Care» и «A Stranger in Town» в 1945-м добрались до десятого. В 1947-м в чартах оказались сразу три её песни, среди них «How Are Things in Glocca Morra» из бродвейского мюзикла «Радуга Финиана».
Её голос звучал и там, где самой Марты не было видно. В Голливуде она пела за актрис, которым нужен был вокал: за Барбару Стэнвик, Энн Гвинн, Марту О’Дрисколл. Зритель видел на экране звезду, а слышал вчерашнюю девочку с лос-анджелесского радио.
В годы Второй мировой Марта ездила с концертной труппой Джека Бенни выступать перед солдатами. Много лет спустя, в 1963 году, она придёт гостьей в его телешоу, и они вдвоём будут вспоминать те гастроли.
«Напевная Марта» на радио и в телевизоре
После войны у Марты появился постоянный партнёр по эфиру, баритон Курт Мэсси, такой же уроженец Техаса, как она. С 1949 года они вели пятнадцатиминутную музыкальную программу, которая выходила каждый будний день, а со временем звучала сразу на двух общенациональных радиосетях. Реклама обещала слушателям «непринуждённые песенные посиделки», и Марту в афишах по-прежнему называли «напевной».
Программа продержалась до ноября 1953 года. А в конце пятидесятых Мэсси и Тилтон снова встретились, на этот раз перед телекамерой: на лос-анджелесском канале KRCA вышло «Шоу Курта Мэсси». В 1960 году Марта получила региональную премию «Эмми» как лучшая телеведущая, а в 1961-м повторила успех, и сама программа тогда же была признана лучшим музыкальным шоу.
Была и роль, в которой ей не пришлось никого изображать. В середине пятидесятых в Голливуде сняли «Историю Бенни Гудмена», фильм о жизни «короля свинга», где воссоздали и тот самый вечер в Карнеги-холле. Марту Тилтон в нём сыграла Марта Тилтон.
Личная жизнь тоже складывалась вокруг музыки. Вторым мужем Марты стал Леонард Ваннерсон, менеджер оркестра Гудмена, у них родились двое сыновей. Позже она вышла замуж за летчика-испытателя Джеймса Брукса, и в этом браке родилась дочь.
Последняя из того вечера
Запись концерта 16 января 1938 года много лет пролежала без дела. Её выпустили только в 1950-м, на двойной долгоиграющей пластинке. Альбом стал одним из первых джазовых двойников и одной из первых концертных записей, разошедшихся тиражом больше миллиона. Миллионы людей, никогда не бывавших в Карнеги-холле, услышали те пять вызовов на поклон и голос Гудмена, объясняющий, что биса не будет.
В 1978 году, к сорокалетию легендарного вечера, Гудмен снова дал концерт в Карнеги-холле. Марта вышла на ту же сцену и снова спела «Loch Lomond». Ей было шестьдесят два.
Она пела и дальше, хотя и реже, и охотно приходила на встречи любителей биг-бэндов, где её встречали как живую легенду.
Марта Тилтон умерла 8 декабря 2006 года в своём доме в лос-анджелесском районе Брентвуд. Ей был девяносто один год. Как пишет Скотт Яноу, к тому времени из всех, кто выступал на сцене Карнеги-холла в тот январский вечер 1938-го, в живых оставалась только она.
Не джаз, говорите?
Споры о ней шли всегда. Одни считали Марту не джазовой певицей, а просто приятной эстрадной вокалисткой: слишком точно держится мелодии, слишком бережно поёт текст.
Критик Дон Хекман, рецензируя сборник её записей, ответил на это так: «Найдутся те, кто скажет, что Марта Тилтон вовсе не была джазовой певицей. Но у поклонников эпохи свинга сомнений не будет: они помнят её зажигательную версию „Loch Lomond“ на концерте Бенни Гудмена в Карнеги-холле в 1938 году».
Историк джаза Скотт Яноу заметил другое. Марта, по его словам, умела сделать любую песню «не просто сносной, а по-настоящему приятной для слуха». Звучит скромно, но попробуйте найти певицу, о которой можно сказать так про любую песню.
В апреле 1946 года её цветной портрет вышел на обложке журнала Radio Mirror. Светлые локоны, кружевное синее платье, браслет на запястье, взгляд вверх, подбородок на ладони. Ей тридцать, за плечами Карнеги-холл, хит номер один и контракт с новым лейблом, а на снимке она смотрит так, будто всё самое интересное ещё впереди. Фотографию сделал Джон Энгстед, один из самых известных портретистов Голливуда.
Девочка, которая пела в маленькой радиостудии вместо уроков. Мисс из квартета «Три хита». Голос из рекламной вставки, который случайно услышал Бенни Гудмен. И двадцатидвухлетняя певица, ради которой «король свинга» впервые за вечер заговорил с публикой Карнеги-холла.
А вам доводилось слышать старые записи эпохи свинга? Какая песня тех лет вам ближе всего?
