Сын нью-йоркского портного до шести лет говорил только по-венгерски, а в самой знаменитой своей роли заговорил чужим голосом 🎩: Тони Кёртис, звезда фильма «В джазе только девушки»

Калифорния, осень 1958 года. Пляж отеля «Дель Коронадо» под Сан-Диего: белый песок, полосатые кабинки, красные башенки старого деревянного отеля за спиной.

В шезлонге сидит молодой человек в капитанской фуражке, блейзере и очках в тонкой оправе. Рядом в купальнике стоит Мэрилин Монро. Над ними висит микрофон на длинной удочке.

По сценарию молодой человек изображает наследника нефтяной компании, миллионера, который скучает на своей яхте. Он открывает рот, и съёмочная группа слышит знакомую всей Америке манеру: чуть в нос, с британскими гласными, с ленивой растяжкой в конце фразы.

Так в кино разговаривал Кэри Грант.

Сам Грант на площадке не появлялся. Его голос «одолжил» тридцатитрёхлетний Тони Кёртис, и придумал эту штуку он сам.

А ведь первые шесть лет жизни этот человек вообще не говорил по-английски.

Венгрия посреди Нью-Йорка

Родился он 3 июня 1925 года в Нью-Йорке, и звали его тогда Бернард Шварц. Дома все говорили Берни.

Где именно он родился, биографы спорят до сих пор. Одни пишут про Бронкс, другие уверены, что на свет он появился на Пятой авеню, в Восточном Гарлеме. Сам он вырос в бедных кварталах большого города, и кварталы эти семья меняла часто.

Родители приехали в Америку из Венгрии. Отец, Эмануэль Шварц, которого все звали Мэнни, был родом из деревни под городком Матесалка, на северо-востоке страны. Мать, Хелен Кляйн, тоже из тех мест, из земель тогдашнего Венгерского королевства. Познакомились и поженились они уже в Нью-Йорке.

Мэнни был портным. Говорят, в молодости он мечтал стать актёром, но в годы Великой депрессии на актёрские мечты никто не подавал. Он брал любую портновскую работу, какую удавалось найти, и семья переезжала вслед за ней.

Жили они в задней комнате при мастерской. Спереди стучала швейная машинка, висели на плечиках чужие брюки и пиджаки, пахло горячим утюгом и паром. За тонкой стеной ели, спали и ругались.

Ругались по-венгерски. По-венгерски же и мирились, и молились, и пели. Другого языка в доме не было.

Много лет спустя Тони Кёртис сам вспоминал это так: «Я думал, что живу в Венгрии, пока мне не исполнилось шесть».

Из-за языка он позже пошёл в школу. А когда пошёл, выяснилось, что на улицах Нью-Йорка мальчика с непонятной речью и чужой фамилией бьют. Бьют за то, что он маленький, за то, что худой, за то, что «венгр».

Через несколько лет Берни придумал, как быть. Раз уж он всё равно белая ворона, пусть лучше его считают сумасшедшим. Он стал «чокнутым новеньким» со двора: запрыгивал на ходу на подножки трамваев, лез туда, куда другие не решались. Задирать такого становилось себе дороже.

Год, когда кончилась еда

В 1933-м, в самую глухую пору депрессии, Мэнни и Хелен поняли, что не могут прокормить детей. Восьмилетнего Берни и его младшего брата Джулиуса на месяц отдали в казённый приют.

Месяц для ребёнка тянется как год. Там, по словам его биографов, двум еврейским мальчишкам тоже доставалось от старших.

Потом их забрали домой. Дома было тесно, бедно и шумно, но это был дом.

Пять лет спустя, в 1938-м, Джулиуса сбил грузовик. Берни ещё долго винил себя, хотя никакой вины на нём не было.

Дальше пошли совсем плохие годы. Он прибился к уличной компании, где главными занятиями были прогулы и мелкие кражи. По собственному признанию, в старших классах он едва умел читать и писать, а арифметики не знал вовсе.

Остановил его, как ни странно, сосед. Когда Берни было одиннадцать, этот человек отправил его в лагерь бойскаутов, и Кёртис потом считал, что именно там у него впервые появилась опора под ногами.

Но главным спасением было кино.

Тёмный зал на углу

Билет в дешёвый кинотеатр стоил несколько центов, и за эти центы мальчик получал два-три часа другой жизни. Он просиживал в зале сеанс за сеансом.

Героями его стали Джеймс Кэгни, Хамфри Богарт, Эрролл Флинн. И больше всех Кэри Грант.

Позже он объяснял, чем его брал Грант. Глядя на него, худой сын портного из задней комнаты чувствовал себя шикарным и умным. Таким, каким в жизни ещё ни разу себя не чувствовал.

Он копировал походку, повороты головы, манеру держать сигарету. И, конечно, голос.

В шестнадцать лет он впервые вышел на сцену: в школьном спектакле ему дали маленькую роль. Это была школа Сьюард-Парк на Нижнем Ист-Сайде, и окончить её он успел только позже, уже после службы.

В восемнадцать он ушёл служить, а вернувшись, получил право учиться за государственный счёт. Этим правом он и воспользовался.

Класс, где сидели будущие звёзды

Сначала был Городской колледж Нью-Йорка. Потом Новая школа социальных исследований в Гринвич-Виллидж и драматическая мастерская, которую вёл немецкий режиссёр Эрвин Пискатор.

Если посмотреть, кто учился там в те же годы, голова пойдёт кругом. Гарри Белафонте. Уолтер Маттау. Род Стайгер. Элейн Стритч. Беа Артур. Все тогда были никому не известными молодыми людьми, которые таскали стулья для массовки и спорили до хрипоты в коридоре.

Берни выделялся. Не дикцией, конечно: нью-йоркский выговор у него был такой, что хоть ножом режь. Он выделялся лицом.

Высокие скулы, светлые глаза, густые чёрные волосы, которые он зачёсывал вверх волной. Такое лицо запоминали с одного взгляда.

Запомнила его и Джойс Селзник, агент по поиску талантов и племянница знаменитого продюсера Дэвида Селзника, того самого, что снял «Унесённых ветром». Она увидела его на сцене, пока он ещё учился, и решила, что парня надо везти в Голливуд.

В 1948 году студия Universal подписала с ним контракт на семь лет.

Сколько ему положили в неделю, разные биографы пишут по-разному: одни называют пятьдесят долларов, другие семьдесят пять, третьи сто. Сходятся в одном: для сына портного, который ещё недавно прыгал на подножки трамваев, это были серьёзные деньги.

Было у студии и условие.

Имя из романа и из маминой семьи

Фамилия Шварц на афише Universal не годилась. Нужно было новое имя, и он выбрал его сам.

Первую половину он взял из романа «Энтони Эдверс», толстенной исторической книги, которой зачитывалась Америка в тридцатые. Получилось Энтони.

Вторую половину он нашёл в собственной семье. Среди маминой родни была фамилия Курц, и из этой Курц вышла Кёртис.

Так на свет появился Энтони Кёртис. Позже, когда стало ясно, что публика зовёт его попросту, на афишах написали «Тони Кёртис».

Студия тех лет делала из новичков звёзд по конвейеру. Его учили ездить верхом, фехтовать, держаться перед камерой. Учили и говорить, но тут дело шло медленнее всего.

Первое появление на экране длилось несколько секунд. В нуаре «Крест-накрест» 1949 года он танцевал румбу с Ивонн Де Карло, и в титрах его даже не указали.

Потом была крошечная роль посыльного в фильме «Леди играет». Он мелькнул в кадре, и на студию пошли письма. Писали женщины, и всех интересовало одно: кто этот мальчик?

Universal умела считать письма. Через пару лет у Кёртиса были главные роли.

Замок, которого не было

В 1951 году вышел «Принц, который был вором», костюмная сказка в восточном духе. Фильм собрал хорошую кассу, и Кёртис стал звездой первого ряда.

За «Принцем» пошли «Сын Али-Бабы», «Чёрный щит Фолуорта» и другие картины с тюрбанами, мечами и замками. Публика, особенно девушки, валила валом. Критики посмеивались.

С этими фильмами связана самая живучая байка о Тони Кёртисе. Говорили, будто в одной из костюмных картин он произносит фразу «Вон там стоит замок моего отца» с таким густым нью-йоркским выговором, что «отец» превращается в «фаддера». Над этим «замком моего фаддера» острили в газетах и на вечеринках десятилетиями.

Сам Кёртис уверял, что ничего подобного не говорил. В интервью кинокритику Роджеру Эберту в 1985 году он назвал историю фольклором. В «Сыне Али-Бабы» у него действительно есть реплика про отцовский дворец и долину солнца, но звучит она иначе.

По его версии, фразу переврала актриса Дебби Рейнольдс, а дальше её версия пошла по рукам и прилипла намертво. Однажды на вечеринке ему процитировал «замок фаддера» сам Хью Хефнер.

Байка задевала его не случайно. Мальчик, который до шести лет не знал английского, всю жизнь слышал, как над его речью смеются.

Джанет

В 1951 году Тони Кёртис женился на актрисе Джанет Ли. Пара стала одной из самых фотографируемых в Голливуде: молодые, красивые, оба на взлёте. Журналы печатали их снимки на обложках.

В 1953-м они вместе снялись в фильме «Гудини», где Кёртис сыграл великого фокусника, а Джанет его жену.

На съёмках «Гудини» молодого актёра заметил режиссёр Билли Уайлдер. Он запомнил его и позже скажет, что был уверен: Тони подойдёт для одной роли. Но до этой роли оставалось ещё несколько лет.

У Кёртиса и Джанет Ли родились две дочери. Младшая, Джейми Ли Кёртис, тоже станет актрисой, и очень известной.

Сладкий запах успеха

К середине пятидесятых Тони Кёртис был тем, кого в Голливуде называли красавчиком студии. Его лицо продавало билеты, а вот в его талант мало кто верил.

Переломом стал 1957 год. В фильме «Сладкий запах успеха» он сыграл Сидни Фалко, мелкого нью-йоркского пресс-агента, скользкого, суетливого, готового на любую подлость ради строчки в газетной колонке. Его партнёром был Берт Ланкастер.

Касса у фильма оказалась слабой, публика ждала от Кёртиса совсем другого. Зато критики впервые написали о нём всерьёз, и отзывы были такими, о каких «красавчик» раньше и мечтать не мог.

Улицы Нью-Йорка, суетливые дельцы, быстрая злая речь: всё это он знал с детства. Впервые ему пригодилось то, над чем раньше смеялись.

Цепь длиной в фильм

Весной 1958 года режиссёр Стэнли Крамер снимал драму «Не склонившие головы». История простая и жёсткая: двое беглых заключённых скованы одной цепью и не могут разойтись, даже если очень хочется. Один белый, другой чернокожий, и белый своего напарника ненавидит.

Чернокожего играл Сидни Пуатье. Белого, того самого, с ненавистью, Тони Кёртис.

Сняли картину быстро, примерно за месяц. Почти весь фильм актёры работали в связке, падали в грязь, перебирались через реку, тащили друг друга на себе.

У Кёртиса было одно условие, о котором потом много писали. Он попросил, чтобы имя Пуатье стояло на афише рядом с его собственным, над названием фильма. Для Пуатье это было впервые в карьере.

Картина получила девять номинаций на «Оскар». Среди них были две номинации за лучшую мужскую роль, и обе за одну цепь: Кёртису и Пуатье.

Статуэтку в тот год получил Дэвид Нивен за «Раздельные столики». Но бывший уличный мальчишка из Нью-Йорка, которого критики ещё недавно не воспринимали всерьёз, стоял теперь в одном списке с лучшими актёрами страны.

А летом того же 1958-го его ждал Билли Уайлдер, тот самый, что приметил его ещё на «Гудини».

Две роли в одной

Уайлдер задумал комедию о двух чикагских музыкантах времён сухого закона. Случайно став свидетелями гангстерской расправы, они удирают от бандитов единственным способом, который приходит им в голову: переодеваются женщинами и устраиваются в женский джаз-оркестр, который едет во Флориду.

Одного музыканта, контрабасиста Джерри, играл Джек Леммон. Второго, саксофониста Джо, Тони Кёртис. Солисткой оркестра, певицей с укулеле, была Мэрилин Монро.

Роль Кёртиса была, по сути, тройной. Сначала он был Джо, бойкий музыкант без гроша. Потом Джозефина, чинная и строгая дама в оркестре. А на пляже флоридского отеля Джо придумывал себе ещё одну личину: богатого наследника нефтяной компании, которому скучно от собственных миллионов. В русском переводе фильм назвали «В джазе только девушки».

Сначала нужно было научиться быть женщиной.

Каблуки и трапеция

Студия наняла им учителя, и выбор был неожиданным. Это был Барбетт, американский артист, который в двадцатые годы прославился в парижских мюзик-холлах номером на трапеции в женском обличье. Публика до последней секунды не догадывалась, что под париком мужчина.

Барбетт учил их ходить на каблуках, садиться, поправлять волосы, держать сумочку. Леммон через какое-то время от его помощи отказался: он решил, что его Джерри должен выглядеть как мужчина, который изображает женщину, а не как настоящая дама. А Джозефина у Кёртиса вышла совсем другой: чопорная, строгая, с поджатыми губами и манерами классной дамы.

Потом была проба. Уайлдер снял их в гриме на цветную плёнку, и результат его испугал. В цвете грим отливал зеленью, лица выглядели жутковато. Поэтому самую знаменитую комедию Голливуда снимали на чёрно-белую плёнку, хотя на дворе уже был конец пятидесятых.

Ещё до начала съёмок Кёртис и Леммон устроили себе экзамен. В платьях, париках и туфлях они пошли гулять по территории студии «Голдвин», чтобы проверить, как скоро их раскусят. Зашли даже в женскую уборную, подправить грим у зеркала. Никто из женщин и слова не сказал.

Этот поход потом подсказал одну из сцен фильма.

Голос, взятый взаймы

С голосом Джозефины вышла отдельная история. Держать высокий женский тон долго Кёртис не мог, голос то и дело срывался вниз. Уайлдер нашёл выход: часть реплик Джозефины за него озвучил Пол Фрис, мастер голосов, который в Голливуде подменял кого угодно.

А вот второй голос, голос фальшивого миллионера, Кёртис принёс на площадку сам.

Уайлдеру нужно было, чтобы богатый наследник заговорил как-то особенно, по-барски. Кёртис предложил: пусть он говорит как Кэри Грант. И тут же показал, как.

Тут ему пригодились все детские годы в тёмном кинозале. Тягучие гласные, британская интонация, лёгкая насмешка в каждом слове: он знал эту манеру наизусть, потому что когда-то копировал её перед зеркалом.

Уайлдер выслушал и сказал: «Делай!» Так рассказывал сам Кёртис.

Сцены на пляже и на чужой яхте, где «миллионер» в капитанской фуражке разыгрывает перед героиней Монро пресыщенного богача, которого не берёт ни одна женщина, стали одними из самых смешных в картине. Зритель хохотал, потому что слышал, кого именно передразнивают.

Сам Грант, как пишут, фильм посмотрел. И, по известной байке, сказал только одно: «Я так не разговариваю».

Нет в мире совершенства

«В джазе только девушки» вышел весной 1959 года и стал огромным хитом. В прокате США он собрал около 25 миллионов долларов, для чёрно-белой комедии это было очень много. «Оскар» фильм получил за костюмы, а последняя фраза картины, «Ну, у каждого свои недостатки», ушла в народ.

Через сорок с лишним лет Американский институт киноискусства назвал его лучшей комедией в истории американского кино.

В том же 1959-м с Кёртисом случилось то, о чём мальчишка из кинозала не смел и мечтать. Он снялся вместе с Кэри Грантом. Комедия называлась «Операция „Нижняя юбка“», и его кумир детства теперь стоял с ним в одном кадре, а по воспоминаниям Кёртиса, ещё и показывал ему кое-каким приёмам обхождения с дамами перед камерой.

В 1960-м вышел «Спартак» Стэнли Кубрика, где Кёртис сыграл юного раба Антонина, поэта и фокусника. Голливуд больше не сомневался, что он умеет играть.

Дальше были десятки ролей, удачных и не очень, комедии, детективы, телесериалы. Пришли и трудные годы, о которых Кёртис потом откровенно писал в двух автобиографиях. Брак с Джанет Ли распался ещё в начале шестидесятых. Всего он был женат шесть раз, детей у него было шестеро.

Но самое неожиданное случилось ближе к старости.

Холст вместо камеры

Рисовал Тони Кёртис всю жизнь, урывками, между съёмками. А в начале восьмидесятых живопись стала для него второй профессией.

Он писал яркие натюрморты: столы, вазы, цветы, всё в чистых сильных красках и с резкими линиями. Учителями называл Ван Гога, Матисса, Пикассо и Магритта. Себя называл сюрреалистом. Мастерил ещё и коробки-ассамбляжи, маленькие застеклённые миры из найденных вещей.

«Я ещё снимаюсь в кино, но оно меня уже не так интересует. А рисую я всё время», — говорил Кёртис.

Картины его продавались в галереях, их покупали коллекционеры. Одну работу, «Красный стол», по сообщениям газет, взял в своё собрание нью-йоркский Музей современного искусства. Другие источники пишут, что её выставлял Метрополитен-музей. Так или иначе, натюрморт бывшего мальчишки из задней комнаты портняжной мастерской висел в одном из главных музеев города, где тот когда-то прыгал на подножки трамваев.

Он часто писал и в старости. В доме под Лас-Вегасом, где он прожил последние годы, холсты без рам стояли вдоль стен стопками.

Дорога в Матесалку

Про Венгрию он не забыл. Язык, на котором он говорил до шести лет, так и остался для него языком детства.

В городке Матесалка, откуда родом его отец, Тони Кёртиса до сих пор помнят. На доме Шварцев висит мемориальная доска, а внутри устроена памятная комната с его фотографиями и вещами. Ещё одна доска с его именем есть в здании старой городской синагоги.

А в Будапеште его имя связано с Большой синагогой на улице Дохань. Её восстанавливали в девяностые, и среди тех, кто помогал собирать деньги, был фонд, названный в честь отца актёра, фонд Эмануэля. Портной Мэнни Шварц, мечтавший когда-то о сцене, так и не стал актёром. Зато его имя в Венгрии теперь знают.

Последний снимок

Тони Кёртис умер 29 сентября 2010 года у себя дома в Хендерсоне, в штате Невада, от остановки сердца. Ему было 85 лет.

Незадолго до этого его фотографировал британский фотограф Энди Готтс. Кёртис, по словам Готтса, попросил его: «Сможешь ещё разок сделать из меня икону?»

Джейми Ли Кёртис тогда сказала, что отец оставил после себя великолепные роли и в кино, и в картинах, и в своих коробках-ассамбляжах.

А в кино он остался прежде всего двумя лицами одной роли. Чинной Джозефиной на каблуках, которых его учил носить артист трапеции. И скучающим «миллионером» в капитанской фуражке, который на пляже под Сан-Диего говорит голосом Кэри Гранта.

Голосом, который худой мальчишка из Нью-Йорка когда-то выучил в тёмном кинозале. Тот самый мальчишка, что первые шесть лет своей жизни знал только венгерский.