Воскресное утро в Лондоне, 1804 год. Улицы вокруг Манчестер-сквер ещё пустые, а по ним уже идёт мальчишка тринадцати лет со стопкой газет.
Газеты не его, и они даже не проданы. Хозяин мальчика, книготорговец и переплётчик Джордж Рибо с Блэндфорд-стрит, дом 2, давал их клиентам почитать. Мальчик разносил газеты по домам, а потом шёл по тем же адресам второй раз и забирал их обратно. Поэтому по воскресеньям он вставал очень рано.
Взяли его на год, на пробу. Посыльным.
Однажды, пока он ждал у чужой двери, он просунул голову между железными прутьями, которые отделяли крыльцо от соседнего дома. И задумался: а по какую сторону он сейчас находится? Голова у соседей, всё остальное здесь. Дверь за спиной открылась, он резко дёрнулся назад, ударился и разбил нос до крови. Про свой вопрос он тут же забыл.
Эту смешную историю записал Генри Бенс Джонс, врач и друг героя. Через шестьдесят с лишним лет, когда посыльного уже не было в живых, он собрал его письма и дневники в двухтомную биографию.
Мальчика звали Майкл Фарадей.
Буханка на неделю
Он родился 22 сентября 1791 года в Ньюингтон-Баттс. Тогда это было графство Суррей, сейчас это Лондон.
Отец, Джеймс Фарадей, был кузнецом. Семья его происходила из Йоркшира, ремеслу он выучился у деревенского кузнеца и в столицу приехал за работой. Около 1796 года Фарадеи сняли комнаты над каретным сараем в переулке Джейкобс-Уэлл-Мьюз, возле Манчестер-сквер. Внизу стояли чужие экипажи, наверху росли дети кузнеца.
Своей кузницы у отца не было. Он работал подёнщиком у других и часто болел. В 1807 году он написал в письме: «К сожалению, я уже давно не знаю ни одного дня здоровья». В 1810-м его не стало.
Бенс Джонс приводит одну деталь, которая объясняет про это детство больше любых слов. В 1801 году, когда хлеб в Англии был дорог, девятилетнему Майклу родители выдавали одну буханку в неделю. И её должно было хватить на всю неделю.
Про учёбу сам Фарадей потом написал коротко и без жалоб: «Моё образование было самым обыкновенным. Оно состояло немногим более чем из начатков чтения, письма и арифметики в обычной дневной школе».
Вот и всё, что дала ему школа. Остальное дала переплётная мастерская.
Семь лет без платы
Год на пробу он выдержал.
7 октября 1805 года с ним подписали ученический договор: семь лет учиться у Рибо ремеслу переплётчика и продавца писчих принадлежностей. Майклу только что исполнилось четырнадцать.
Обычно за такое учение родители платили мастеру взнос, и немаленький. У кузнеца, который месяцами болел, таких денег вряд ли нашлось бы. В договоре на этот счёт стоит одна строчка, и она стоит отдельного абзаца: «В уважение к его верной службе плата не взимается».
Год ранних воскресных подъёмов со стопкой чужих газет оказался дороже любого взноса.
Дальше начались семь лет, которые обычно пересказывают одной фразой. А зря, потому что в них всё и произошло.
Переплётчик держит в руках каждую книгу, которую переплетает. Сшивает тетради, проклеивает корешок, натягивает кожу. Книги задерживались в мастерской Рибо, пока их не забирали заказчики, и в свободные часы, когда работа была сделана, подмастерье их читал.
Сам он потом вспоминал: «Я любил читать научные книги, которые оказывались у меня под руками».
Три книги он называл всегда. «Улучшение ума» Исаака Уоттса, старое пособие о том, как учиться самому: заводить записные книжки, выписывать, переспрашивать, не верить на слово. «Беседы о химии» Джейн Марсе, написанные для начинающих, простым языком, в форме разговора учительницы с ученицами. И статью «Электричество» в «Британской энциклопедии», которая попала в мастерскую на переплёт.
Из «Бесед о химии» он повторял опыты. Ровно те, на какие хватало денег. Он так и писал: «Я ставил такие простые опыты по химии, расходы на которые можно было покрыть несколькими пенсами в неделю».
Несколько пенсов в неделю. Из них складывалась его лаборатория.
Спустя почти полвека, в 1858 году, когда Джейн Марсе умерла, Фарадей написал о ней своему женевскому другу Огюсту де ла Риву. Письмо это потом не раз перепечатывали, потому что в нём он объяснил про себя очень важную вещь.
«Не думайте, что я был глубоким мыслителем или что во мне замечали раннее развитие, — писал он. — Я был человеком очень живым, с богатым воображением, и мог поверить в „Тысячу и одну ночь“ так же легко, как в энциклопедию. Но факты были для меня важны, и они меня спасли. Факту я мог доверять, а любое утверждение всегда проверял».
И про книгу Марсе, которую он проверял опытами за пенсы: «Я почувствовал, что ухватился за якорь в химическом знании, и крепко за него держался».
Шиллинг за вечер
Ему было восемнадцать, когда он узнал, что в Лондоне можно слушать лекции.
Джон Таттум, серебряных дел мастер, читал у себя дома, на Дорсет-стрит, дом 53, курс натурфилософии. Вход стоил шиллинг. Начало в восемь вечера. Для подмастерья шиллинг за вечер был суммой.
Рибо отпускал его по вечерам. А деньги на несколько лекций подарил старший брат Роберт, который был старше на три года.
С февраля 1810-го по сентябрь 1811 года Фарадей побывал у Таттума около дюжины раз, записывал каждую лекцию на ходу, потом переписывал набело и переплетал. Вышло четыре тома. Переплетать он, в конце концов, умел лучше всех, кто сидел в той комнате.
Записи надо было иллюстрировать: приборы, схемы, банки, провода. Рисовать он не умел. В доме Рибо, судя по всему, жил квартирант, художник Джон Джеймс Маскерье, человек с французскими корнями, и Фарадей стал брать у него уроки перспективы. Чтобы рисунки к конспектам были правильными.
В 1810 году умер отец.
А подмастерье продолжал своё. Он хотел заниматься наукой, хоть самой чёрной работой при ней. И однажды сделал то, о чём потом вспоминал с иронией: написал письмо президенту Королевского общества, сэру Джозефу Бэнксу. Спрашивал, нет ли для него какого-нибудь места.
За ответом он пришёл сам.
Ответ ему передал швейцар, и Фарадей потом пересказывал его с усмешкой: «Ответа нет».
Позже он описал этот поступок так: написал «по незнанию света и простоте души».
Галерея над часами
Помог случай, и случай этот ходил в лавку Рибо покупателем.
Уильям Данс был музыкантом, одним из основателей лондонского Филармонического общества и членом Королевского института на Албемарл-стрит. Именно он однажды дал подмастерью билеты.
Билеты на лекции сэра Хамфри Дэви.
Для Лондона 1812 года это было примерно как сегодня билет на концерт, куда не попасть. Дэви открыл калий и натрий, разложил электрическим током то, что считалось неразложимым, и читал лекции так, что в зал на Албемарл-стрит съезжались кареты, и улица у входа по вечерам вставала в пробку из экипажей.
Фарадей потом перечислил даты, как перечисляют главные дни жизни: 29 февраля, 14 марта, 8 и 10 апреля 1812 года. Четыре лекции. Сидел он всегда на одном и том же месте, на галерее над часами.
Это были одни из последних лекций Дэви на этой сцене. Той же весной он стал рыцарем, женился и вскоре оставил профессорскую кафедру.
Фарадей делал то же, что у Таттума. Записывал на месте, дома переписывал подробно, добавлял рисунки, какие мог сделать. Получился толстый том, около трёхсот страниц. И он его переплёл.
Осенью 1812 года срок ученичества кончился. Фарадею был двадцать один год, и он стал подмастерьем на жалованье.
Нанялся к французскому переплётчику-эмигранту по фамилии Де ла Рош на Кинг-стрит, у Портман-сквер. Биограф Сильванус Томпсон пишет, что новый хозяин «был человеком очень вспыльчивого нрава и доставлял Фарадею много неудобств».
Позже он объяснял, что хотел любой ценой уйти от торговли, которую считал делом «порочным и эгоистичным», и поступить «на службу науке».
Тогда он решил, что терять нечего.
В конце 1812 года Фарадей отправил сэру Хамфри Дэви письмо. К письму он приложил тот самый переплетённый том с его же лекциями. Как он писал, «в доказательство серьёзности своих намерений».
Подмастерье, который совсем недавно получил от президента Королевского общества ответ через швейцара, теперь писал самому знаменитому химику Англии.
24 декабря 1812 года пришёл ответ.
Дэви писал, что он «нисколько не недоволен» присланным доказательством и что оно говорит о большом рвении, памяти и внимании. И предлагал встретиться.
Встреча была короткой и, с точки зрения Фарадея, неутешительной. Дэви был с ним доброжелателен, но совета дал трезвого. Наука, сказал он, «суровая хозяйка» и в денежном смысле плохо вознаграждает тех, кто посвящает себя её службе. И посоветовал держаться переплётного дела, пообещав, что Королевский институт будет присылать ему книги в переплёт.
Казалось, на этом всё и кончится.
«Поставьте его мыть бутылки»
Но в те же месяцы с Дэви случилась беда. Он работал с треххлористым азотом, веществом, которое взрывается от малейшего повода, и колба разорвалась у него перед лицом. Глаз пострадал, писать он какое-то время не мог. И позвал того самого подмастерья с аккуратным почерком: несколько дней Фарадей писал под его диктовку.
Потом снова ничего.
А в начале 1813 года в лаборатории Королевского института освободилось место. Прежнего ассистента, Пейна, уволили, и человек нужен был немедленно.
Сохранился разговор, который потом пересказывали все биографы. Дэви спросил совета у своего знакомого Уильяма Пеписа: что делать с молодым человеком, который слушал его лекции и просится на работу в институт?
Пепис ответил: «Поставьте его мыть бутылки. Если он на что-нибудь годен, он сразу возьмётся. Если откажется, значит, ни на что не годен».
«Нет-нет, — ответил Дэви. — Надо попробовать его на чём-нибудь получше».
Фарадей жил тогда на Уэймут-стрит, дом 18. Однажды поздно вечером, когда он уже раздевался ко сну, в дверь громко постучали. У дома стояла карета. Лакей оставил записку для «мистера М. Фарадея» и уехал.
Записка была от сэра Хамфри Дэви. Он просил зайти к нему завтра утром.
1 марта 1813 года правление Королевского института записало в протоколе, что Майкл Фарадей принят на место, которое прежде занимал мистер Пейн. Жалованье двадцать пять шиллингов в неделю и две комнаты на самом верху здания.
Обязанности расписали по пунктам. Присутствовать на лекциях профессоров и помогать им при подготовке и во время чтения. Приносить приборы из кладовой и из лаборатории, следить за их бережным переносом. После лекции приборы чистить и ставить на место.
Мыть. Чистить. Носить. Пепис, в общем, почти угадал.
Двадцать один год. Школы нет, диплома нет, из имущества тома собственноручно переплетённых конспектов. Два окна под крышей на Албемарл-стрит.
Одно из первых писем с нового места звучит совсем буднично: «Сегодня я отчасти был занят тем, что извлекал сахар из свёклы, а также готовил соединение серы с углеродом».
А другое уже не буднично. Тот самый треххлористый азот, из-за которого Дэви повредил глаз, взорвался и в руках его ассистента. «Взрыв был так быстр, что разорвал мне руку, сорвал часть ногтя, и пальцы так болят, что я до сих пор с трудом ими владею».
Бутылки он мыл. И продолжал записывать всё, что видел.
Слуга в дороге
Осенью 1813 года Дэви с женой отправились в долгую поездку по Европе и взяли Фарадея с собой. Выехали 13 октября.
Он ехал как ассистент и секретарь. Но камердинер Дэви в последний момент отказался ехать, и значительная часть его обязанностей легла на Фарадея. Леди Дэви обращалась с ним как со слугой. В Женеве это заметил хозяин дома, учёный Гаспар де ла Рив, и держался с молодым англичанином подчёркнуто уважительно.
Зато он видел Францию, Швейцарию, Италию, Тироль. Видел, как во Флоренции Дэви сжигает алмаз, фокусируя солнечный свет огромной линзой, и доказывает, что алмаз — это углерод. Вёл дневник. Весной 1815 года вернулся в Лондон, и 15 мая институт снова взял его ассистентом.
Дальше всё пошло быстро, если считать по меркам его прошлой жизни.
В 1821 году он заставил проволоку с током непрерывно вращаться вокруг магнита. Это был первый в истории прибор, который превращал электричество в постоянное движение, дальний предок любого электромотора. В том же году, 12 июня, он женился на Саре Барнард, с которой познакомился в общине, куда ходила его семья. Детей у них не было, прожили они вместе сорок шесть лет.
В 1825-м бывший ассистент, который чистил приборы после чужих лекций, стал директором той самой лаборатории. Примерно тогда же он придумал две традиции Королевского института: пятничные вечерние беседы для публики и Рождественские лекции для детей. Рождественские лекции читают до сих пор, почти двести лет, и сам он прочёл их девятнадцать раз. Одна из них, «История свечи», издаётся и сегодня.
В 1831 году он открыл электромагнитную индукцию: если двигать магнит рядом с проводником, в проводнике возникает ток. Каждая электростанция на планете, каждый генератор, каждая зарядка телефона стоят на этом опыте.
Потом было ещё многое. Законы электролиза и слова, которыми химики пользуются до сих пор: «электрод», «анод», «катод», «ион». Их он подобрал вместе с кембриджским учёным Уильямом Уэвеллом. Действие магнита на свет. Силовые линии, которые он рисовал вокруг магнита, потому что формул высшей математики не знал. Школа, где давали начатки арифметики, до высшей математики не доводила.
Дважды ему предлагали стать президентом Королевского общества, того самого, откуда ему когда-то ответили через швейцара. Оба раза он отказался. От рыцарского звания он тоже отказался. В 1858 году королева Виктория предоставила ему дом в Хэмптон-Корте. Там он и умер 25 августа 1867 года, семидесяти пяти лет.
Единица электрической ёмкости называется фарад. Буква F на корпусе любого конденсатора в телевизоре, в машине, в телефоне в вашем кармане — это его фамилия.
А теперь вернёмся к тому воскресному утру.
Мальчишка тринадцати лет стоит у чужой двери, просунув голову между железными прутьями, и пытается понять, по какую сторону он находится. Дверь открывается, он дёргается, разбивает нос и забывает вопрос.
Между этим утром и запиской, которую ночью привёз лакей в карете, прошло девять лет. Внутри этих девяти лет уместились стопка чужих газет, договор без платы, несколько пенсов в неделю на опыты, шиллинг за вечер у серебряных дел мастера, письмо, на которое ответил швейцар, и толстый том чужих лекций в собственном переплёте.
Переплетать он умел. Это, как выяснилось, тоже пригодилось.
