Яблоня у третьего подъезда
Яблоню у третьего подъезда никто не сажал. Так считала вся пятиэтажка на улице Строителей, и спорить с этим было некому: дом сдали в шестьдесят восьмом, а дерево уже тогда торчало у крыльца тонким прутом, которое строители почему-то не выкорчевали. Выросла дичка. Кривой ствол, ветки во все стороны, одна упирается в козырёк подъезда. Каждый август на ней висела россыпь мелких твёрдых яблочек, размером с вишню, кислых до того, что сводило скулы. Их не брали даже на компот.
К ноябрю листья облетали, а яблочки оставались. Первые морозы прихватывали их, они темнели, становились прозрачными и багровыми, будто стеклянными. Издалека дерево казалось увешанным ёлочными бусами.
Тимур приехал к бабушке на осенние каникулы. Двенадцать лет, шестой класс, рост уже почти с неё, а куртка, купленная в сентябре, к ноябрю стала коротковата в рукавах. Родители работали без отпуска, каникулы выпали на бабушку, и Тимур не спорил. У бабушки было тихо, пахло яблочным пирогом и старыми книгами, и никто не спрашивал по три раза за вечер, сделал ли он уроки.
Бабушку звали Валентина Ивановна. Тридцать восемь лет она преподавала географию в школе через дорогу, и половина двора до сих пор здоровалась с ней с какой-то особенной, школьной осторожностью. Даже дядя Коля Мухин со второго этажа, шестидесятилетний, с пузом и гаражом, при встрече чуть втягивал голову, хотя учился у неё сорок пять лет назад и, по собственному признанию, «на тройку с плюсом, и то из жалости».
— Валентина Ивановна, здрасьте! — гаркнул он в то утро от гаражей. — Внука выгуливаете?
— Внук меня выгуливает, Николай, — ответила бабушка. — Мне врач велел ходить по часу.
Было начало девятого, воскресенье. Ночью выпал первый настоящий снег, не та мокрая каша, что шла в октябре, а сухой, скрипучий, сантиметров пять. Двор стоял белый и чистый, следов на нём ещё почти не было. Тимур шёл первым и нарочно ступал так, чтобы оставалась ровная цепочка.
Налёт
Сначала они услышали звук.
Тимур потом пытался описать его маме по телефону и не смог. Не чириканье, не карканье. Тонкий, переливчатый звон, будто кто-то тряхнул связкой крошечных колокольчиков, а потом ещё раз, и ещё, и звон этот шёл со всех сторон сразу.
— Бабуль, это что? — Тимур задрал голову.
— Стой, — тихо сказала Валентина Ивановна и взяла его за рукав. — Не шевелись. Смотри.
Из-за крыши соседнего дома вывалилась стая. Птиц пятьдесят, может, больше. Они летели плотно, почти шар, и этот шар на лету менял форму, вытягивался, сжимался. Покружил над двором и разом, будто по команде, рухнул на яблоню.
Дерево ожило. Каждая ветка закачалась, посыпался снег, яблочки задрожали. Птицы были чуть меньше скворца, пухлые, дымчато-розовые, с острым хохолком на голове, который торчал назад, как у модника из старого фильма. Через глаз шла чёрная полоса, будто маска. А хвост на кончике был ярко-жёлтый, словно его обмакнули в краску.
— Свиристели, — сказала бабушка, и Тимур услышал в её голосе что-то совсем мальчишеское. — Ну надо же. Лет пять не видела.
— Это которые «свири-ри»?
— Они самые. Слышишь, как звенят? Отсюда и название.
Тимур подошёл ближе, медленно, шаг за шагом. Птицы его будто не замечали. Одна висела вниз головой, вцепившись в ветку, и тянула клювом багровое яблочко. Другая сорвала своё, подбросила, поймала и проглотила целиком. Ещё одна сидела совсем низко, на уровне его лица, и Тимур разглядел на её сером крыле несколько крошечных красных капелек. Будто кто-то капнул сургучом.
— Бабуль, у неё крыло в крови?
— Нет, — Валентина Ивановна подошла и встала рядом. — Это у них так перья устроены. На кончиках маленькие красные пластинки, как воск. По-английски их так и зовут, «восковое крыло». Ничего у неё не болит, не бойся.
Из подъезда вышла Тамара Сергеевна с первого этажа, в пуховике поверх халата и с пакетом мусора. Увидела яблоню и остановилась.
— Батюшки, — сказала она. — Это что ж такое? Нашествие.
— Свиристели, Тамара, — ответила бабушка. — Северные гости.
— Обгадят мне всё крыльцо, вот что они сделают, — проворчала Тамара Сергеевна, но мусор нести не спешила, стояла и смотрела, задрав голову.
Дядя Коля тоже подтянулся от гаражей, с ключами в руке. За ним вышел из второго подъезда Лёша, восьмиклассник, с которым Тимур гонял мяч прошлым летом, и тут же достал телефон снимать. Скоро у яблони собралось человек шесть. Свиристели не обращали на них никакого внимания и ели так, будто их неделю не кормили.
— Может, и неделю, — сказала Валентина Ивановна, когда Тимур спросил об этом вслух. — Они издалека летят. Из тайги.
Стекло
Всё случилось за одну секунду.
С гаражей сорвалась ворона, тяжело хлопнула крыльями и пошла низко над двором прямо на яблоню. Стая взорвалась. Пятьдесят птиц одновременно рванули в разные стороны, и звон колокольчиков превратился в треск. Тимур инстинктивно пригнулся.
А потом раздался глухой стук. Негромкий, будто кто-то бросил в окно снежок.
Окно Тамары Сергеевны было новым, пластиковым, без переплётов. Его поставили летом, и Тамара Сергеевна очень им гордилась: одно большое стекло во всю раму, чистое, как в магазине. В то утро, при белом снеге и низком солнце, в нём отражалось всё. Двор, небо, гаражи. И яблоня, целиком, с ветками и багровыми яблочками.
Одна из птиц полетела в эту яблоню.
Она стукнулась о стекло и упала вниз, на свежий снег под окном. Тимур подбежал первым. Свиристель сидел в снегу, нахохлившись, хохолок прижат к затылку, глаза полуприкрыты. Он не бился и не кричал. Просто сидел и медленно покачивался из стороны в сторону, как неваляшка, у которой сбился центр тяжести.
— Живой! — крикнул Тимур. — Бабуль, он живой!
Дядя Коля подошёл, глянул и захохотал.
— Так он же пьяный! — объявил он на весь двор. — Глянь, глянь, как его водит! Наклевался, голубчик. Там яблоки-то с морозцем, перебродили, считай, наливка на ветке висит.
— Коля, не смешно, — сказала Тамара Сергеевна, но сама прыснула в варежку.
— А чего? Я серьёзно! — дядя Коля развёл руками. — Мужик с утра принял на грудь и в окно не попал. Дело житейское. Тамара, налей ему рассольчику.
Лёша снимал. Кто-то крикнул сверху, что случилось, и дядя Коля охотно доложил про пьяного свиристеля. Сверху засмеялись.
Тимур стоял над птицей и не смеялся. Свиристель смотрел на него одним глазом, круглым и тёмным, и в этом глазу не было ни страха, ни понимания. Только какая-то оглушённая пустота. Птица качнулась вправо, чуть не завалилась, выправилась. Перья на груди мелко дрожали.
— Он же замёрзнет, — сказал Тимур. — Снег же.
Он стянул перчатку, присел на корточки и протянул к птице ладонь. Решение пришло само: взять в руки, сунуть за пазуху, под куртку, где тепло, а дома налить в крышечку воды и накрошить хлеба. Так всегда делали в мультиках. Так, наверное, и надо.
— Давай-давай, — подбодрил дядя Коля. — Отогрей алкаша.
Пальцы Тимура уже коснулись дымчатых перьев, тёплых и неожиданно мягких, когда за спиной раздался голос бабушки. Не громкий. Тот самый, которым она, наверное, тридцать восемь лет останавливала драки на переменах.
— Тимур. Стоп. Не грей его.
Тимур замер.
— В руках не держи, — Валентина Ивановна подошла и встала рядом, тяжело опираясь на колено. — За пазуху не суй. И воды не давай, слышишь? Ни капли.
— Почему? — Тимур поднял на неё глаза. — Он же замёрзнет!
— Не замёрзнет. А вот от твоей заботы может и не встать, — сказала бабушка. — Убери руку. Медленно.
Дядя Коля перестал смеяться.
— Валентина Ивановна, а чего не так-то? — спросил он уже без шуток. — Все ж греют.
— Все и неправы, Николай, — коротко ответила она и повернулась к Тамаре Сергеевне. — Тамара, у тебя коробка есть? Небольшая, картонная. Из-под обуви подойдёт.
Коробка из-под сапог
Коробка нашлась. Тамара Сергеевна сбегала домой и вынесла её, вместе с крышкой: в ней две зимы лежали сапоги, а теперь лежала одна пустота и бумажка от чека. Бумажку бабушка вынула и сунула Тамаре в карман.
— Шило есть? — спросила она.
Шила не было, зато у дяди Коли в кармане нашлась отвёртка. Он сам, сопя, проковырял в крышке шесть дырок, аккуратно, по кругу, и показал бабушке, будто сдавал контрольную.
— Хватит?
— Хватит. Молодец, Николай. Четыре.
— За дырки? — обиделся дядя Коля. — Чего не пять?
— Поздно сообразил, — сказала Валентина Ивановна, и все засмеялись, даже Тамара Сергеевна.
На дно бабушка постелила старое полотенце, которое Тамара Сергеевна тоже вынесла. Потом наклонилась, двумя руками, ладонями лодочкой, подхватила свиристеля снизу, не сжимая, и за две секунды опустила в коробку. Птица даже не дёрнулась. Крышка закрылась. Внутри стало темно.
— И всё? — разочарованно спросил Лёша, опуская телефон.
— И всё, — сказала бабушка. — Теперь самое трудное. Ждать. Час, может, два. В тишине и в темноте. Тимур, неси домой. Только ровно, как торт.
Тимур нёс коробку на вытянутых руках, по лестнице, на третий этаж, и считал ступеньки, чтобы не споткнуться. В коробке было тихо. Он слушал так, что звенело в ушах, но не слышал ничего: ни шороха, ни стука. Сердце у него колотилось за двоих.
Дома бабушка велела поставить коробку в прихожей, на пол у входной двери, в угол, подальше от батареи.
— Почему не в комнату? Там теплее, — спросил Тимур.
— Вот именно, — ответила бабушка, снимая пальто. — Тепло ему сейчас ни к чему. Ему нужно, чтобы было прохладно, темно и тихо. Как в норке. Радио не включаем, дверью не хлопаем, в коробку не заглядываем.
— Совсем?
— Совсем. Каждый раз, как ты откроешь крышку, сердце у него будет уходить в пятки. Птичьи, крохотные. Оно нам надо?
Пьяный или оглушённый
Тимур сел на табуретку в коридоре, напротив коробки, и сидел так минут десять. Потом бабушка позвала его на кухню, налила чаю и отрезала пирога.
— Бабуль, — сказал он, не притрагиваясь к пирогу. — А он правда пьяный?
Валентина Ивановна помолчала, глядя в окно. Отсюда, с третьего этажа, яблоня была видна сверху, как на ладони. Стая уже вернулась. Птицы облепили ветки, будто ничего и не было.
— Может, и правда, — сказала она наконец. — Немножко. А скорее оглушённый. Об стекло со всего маху, представь, как это. Тебя бы тоже повело.
— Но птицы же не пьют.
— Пить не пьют. А закусывать закусывают, — бабушка улыбнулась. — Смотри. Яблочки эти висят с сентября. Ночью мороз, днём оттепель, потом опять мороз. Ягода промерзает, оттаивает, внутри у неё начинает бродить сахар. Получается спирт, совсем немножко. Как в квашеной капусте, если её передержать. А свиристель за день может съесть ягод больше, чем весит сам.
— Больше, чем весит? — Тимур не поверил.
— Больше. Он же ест не как мы, по тарелке. Он глотает целиком, одну за другой, пока не набьётся по самое горлышко. А переваривает так быстро, что через полчаса опять голодный. Так и ест весь день.
— А печень? — спросил Тимур, вспомнив урок биологии. — У людей же от спирта печень…
— А вот это самое интересное, — бабушка подняла палец, совсем как у доски. — В Финляндии этим целые учёные занимались. Ещё в восьмидесятых. Там давно замечали, что свиристели зимой иногда летают как шальные, бьются о машины и окна, и решили выяснить, как птицы справляются со спиртом из ягод. А печень у свиристеля крупная. Если пересчитать на его вес, заметно больше, чем у скворца или зяблика. И спирт она разбирает очень быстро. Природа их к этому приготовила. Они всю зиму на ягодах живут, а ягоды всю зиму бродят.
— Значит, не пьяный, — с облегчением сказал Тимур.
— Обычно нет. Но если ягод очень много, а птица молодая и голодная, то печень не успевает. Тогда бывает. В Канаде, на Юконе, городок такой есть, Уайтхорс, там однажды свиристелей объелось столько, что их собирали и сажали в клетки, пока не придут в себя. Вытрезвитель для птиц, представляешь? Через несколько часов выпускали.
Тимур засмеялся первый раз с самого утра.
— А в Америке, — продолжила бабушка, — в Миннесоте, кажется, полиция даже объявление давала. Мол, граждане, птицы у вас сейчас летают криво, это ягоды перебродили, звонить нам не надо, они сами протрезвеют.
— Ты откуда всё это знаешь?
— Я, Тимур, тридцать восемь лет рассказывала детям, где какая птица зимует, — сказала Валентина Ивановна. — Хочешь не хочешь, нахватаешься.
Он подошёл к окну. Стая на яблоне шевелилась, звенела, перепархивала с ветки на ветку. Солнце поднялось выше, иней на ветках заискрился, и каждое багровое яблочко стало видно отдельно, как бусинка на нитке.
— Они нашего не ищут? — спросил Тимур. — Того, в коробке.
— Не знаю, — честно ответила бабушка. — Может, и ищут. Стая у них дружная. Они и едят вместе, и летают вместе, и в окно, бывает, всей стаей влетают, если их что-то напугает. Ворона, как сегодня. Или машина бибикнет. Тогда они срываются все разом и летят, куда глаза глядят. А куда они глядят, в городе? В стекло, где отражается небо.
— Так, может, он вообще не пьяный. А просто испугался.
— Вот и наши орнитологи так говорят, — кивнула бабушка. — Что не в ягодах дело, а в стёклах. Спорят до сих пор. Одни за ягоды, другие за окна. А нам с тобой, по правде, неважно, кто прав. Нам важно, чтобы он встал.
Почему нельзя греть
Тимур вернулся к коробке и сел на табуретку. Из коробки по-прежнему не доносилось ни звука.
— Бабуль, — позвал он шёпотом. — А почему нельзя было его погреть? Он же с мороза.
Валентина Ивановна вышла в коридор, вытирая руки полотенцем, и присела на краешек обувной полки.
— Потому что он не замёрз, — так же шёпотом ответила она. — Он был тёплый, ты сам потрогал. И дышал. Это первое, на что смотрят. Тёплый и дышит, значит, живой и, скорее всего, просто оглушён. Ему сейчас надо, чтобы голова перестала кружиться. А руки у человека для птицы как лапы у кошки. Огромные, горячие и страшные. Ты его греешь, а он думает, что его едят. Сердце колотится, он бьётся, и вместо того, чтобы отлежаться, тратит последние силы.
— А вода?
— А воду он, оглушённый, может не проглотить, а вдохнуть. И захлебнётся. Пить он сам попросит, когда очухается. Снег поклюёт на улице, им этого хватает. И хлеб им вообще не еда, они ягодники.
Тимур помолчал.
— А если бы я его не взял, а там оставил?
— Тоже плохо. Снег, кошки, собаки, вороны. Та же ворона бы вернулась. И Николай бы его, чего доброго, рассолом напоил, — бабушка улыбнулась. — Поэтому коробка. Картонная, с дырками, чтобы дышал. Темно, тихо, прохладно, никто не трогает. В темноте птица успокаивается. Так орнитологи и советуют, я как-то в журнале читала и запомнила. А если бы он через два-три часа так и не пришёл в себя, мы бы с тобой позвонили в центр, где выхаживают диких птиц. Но, думаю, не понадобится.
— Почему?
— Он смотрел на тебя, — сказала бабушка. — Испуганно, но смотрел. Значит, голова на месте.
Шорох
Через час с небольшим в коробке зашуршало.
Тимур, задремавший на табуретке, подскочил. Шорох повторился. Потом коготки проскребли по картону, и что-то стукнуло в крышку изнутри. Коротко, сердито.
— Бабуль! — зашипел Тимур. — Он стучит!
Валентина Ивановна вышла из комнаты, послушала и кивнула.
— Одевайся, — сказала она. — Выпускать будем на улице. Там, где взяли. Дома не открываем, а то он у нас по люстре полетит.
Они спускались медленно. Тимур опять нёс коробку ровно, как торт, а внутри теперь что-то возилось, перебирало лапками, толкалось. Раз или два из дырочки в крышке показался кончик клюва.
Во дворе их ждали. Новость о пьяном свиристеле, видимо, обошла весь подъезд, и у крыльца стояли дядя Коля, Тамара Сергеевна, Лёша с телефоном и ещё две соседки с пятого этажа, которых Тимур не знал по именам.
— Ну что, протрезвел клиент? — спросил дядя Коля, но тихо, почти шёпотом.
— Сейчас увидим, — сказала бабушка. — Тимур, ставь на снег. Отойди на шаг. И открывай крышку не к себе, а от себя. Чтобы он сразу видел небо, а не тебя.
Тимур опустился на корточки и поставил коробку под яблоней, на утоптанный снег. Взялся за крышку обеими руками. Помедлил секунду и откинул её в сторону, от себя, как велели.
Ничего не произошло. Свиристель сидел на полотенце, прямо, без всякого покачивания. Хохолок стоял торчком, гордо. Чёрная маска, жёлтая кайма на хвосте, красные восковые капельки на крыльях. Он посмотрел вверх, на ветки, на стаю, которая звенела над ним. Повернул голову к Тимуру, будто запоминал.
А потом прыгнул на бортик коробки и взлетел. Ровно, без единого виража, прямо вверх, в самую гущу яблони. Сел на ветку. Тут же, деловито, будто ничего и не случилось, сорвал багровое яблочко и проглотил.
— Ах ты ж, — выдохнул дядя Коля. — Опохмелился.
Соседки засмеялись. Тамара Сергеевна захлопала в ладоши, совсем по-детски. Тимур стоял, задрав голову, и пытался понять, который из пятидесяти свиристелей его. Не смог. Они все были одинаковые, звонкие и весёлые.
— Бабуль, а как мы теперь узнаем, что это он?
— Никак, — сказала Валентина Ивановна. — Это и хорошо. Значит, он теперь как все.
Окно Тамары Сергеевны
На следующее утро стая вернулась. И на следующее тоже.
Свиристели прилетали в начале девятого, всегда с одной и той же стороны, из-за крыши соседнего дома. Обсыпали яблоню и ели до полудня, потом улетали куда-то в сторону парка, а к трём часам возвращались снова. Бабушка сказала, что они так и будут кочевать по городу, от рябины у школы до боярышника у поликлиники, пока не съедят всё.
— Они где вообще живут? — спросил Тимур в понедельник, когда они стояли у окна с чаем.
— Гнездятся на севере. В тайге, далеко, там, где летом комары, а зимой минус сорок, — ответила бабушка. — Летом едят насекомых. А на зиму переходят на ягоды. Если в тайге рябины уродилось много, сидят там и в города не суются. А если неурожай, срываются всей стаей и идут на юг, искать. Тогда и до нас долетают. Поэтому не каждый год. Последний раз я их тут видела, когда ты ещё в садик ходил.
— А в этом году, значит, в тайге неурожай.
— Значит, так, — кивнула бабушка. — Им там голодно, а у нас яблоня.
Во вторник утром, в половине девятого, раздался знакомый глухой стук. Тимур выскочил на балкон. Под окном Тамары Сергеевны, в снегу, сидел свиристель. Нахохлившийся, оглушённый, покачивающийся.
На этот раз они справились за четверть часа. Коробка из-под сапог стояла у Тамары Сергеевны в прихожей, как будто её там и держали специально. Через полтора часа птицу выпустили. Она улетела так же ровно, как первая.
Но вечером Валентина Ивановна надела пальто, взяла Тимура и пошла стучаться к Тамаре Сергеевне.
— Тамара, — сказала она с порога. — Дело есть. Насчёт твоего окна.
— А что окно? — насторожилась Тамара Сергеевна. — Окно хорошее. Сорок тысяч отдала.
— Окно очень хорошее, — согласилась бабушка. — Потому они в него и бьются. Ты выйди днём, встань напротив и посмотри. В нём яблоня отражается, как в зеркале. Целиком. Птица летит и видит дерево. А дерева там нет.
— И что мне теперь, шторы задёрнуть? — спросила Тамара Сергеевна.
— Наклейки, — сказал Тимур. Он весь день читал про это в телефоне. — На стекло снаружи. Тогда птица видит, что там преграда.
— Одну какую-нибудь ворону бумажную? Видала я такие.
— Одна не поможет, — ответила бабушка. — Птица её облетит и врежется рядом. Клеить надо часто, сеткой. Чтоб между наклейками по горизонтали два пальца было, а по вертикали ладонь. Тогда птица не находит, куда пролезть, и сворачивает.
Тамара Сергеевна посмотрела на своё сияющее окно, тяжело вздохнула и сказала:
— Только чтоб красиво.
Красиво получилось. Тимур нашёл у бабушки в шкафу рулон чёрной матовой самоклейки, оставшийся от ремонта полок, и весь вечер вырезал по клеточкам маленькие силуэты птиц, размером с ладонь. Бабушка чертила шаблоны карандашом. Наутро дядя Коля, ворча, принёс стремянку, и они вдвоём с Тимуром налепили на стекло снаружи сорок три птички, ровными рядами, как в тетради. Тамара Сергеевна стояла внизу и руководила, где кривовато.
Больше в её окно никто не врезался.
К четвергу дядя Коля тоже попросил силуэтов, «на всякий случай, у меня ж кухня на ту сторону». Потом пришла одна из соседок с пятого этажа. Тимур вырезал до мозолей. Бабушка говорила, что такой усидчивости за ним раньше не замечала.
Последнее яблочко
Свиристели прилетали к яблоне шесть дней подряд. На седьмой, в субботу, Тимур проснулся рано, услышал за окном тишину и сразу понял.
Яблоня стояла голая. Ни одного багрового яблочка, только снег на ветках да следы маленьких лапок у корней. Стая всё доела и ушла дальше, на юг, или к рябинам у школы, или вообще неизвестно куда.
— Обиделся? — спросила бабушка, когда он молча сел завтракать.
— Нет, — сказал Тимур. — Просто они даже не попрощались.
— Свиристели не прощаются, — Валентина Ивановна налила ему чаю. — Они кочевники. Им бы до весны дотянуть.
Вечером за Тимуром приехал папа. Тимур уже стоял в куртке с рюкзаком, когда снова подошёл к окну. Внизу, на первом этаже, в свете фонаря чернели ровные ряды маленьких птичек на стекле Тамары Сергеевны.
— Бабуль, — сказал он. — А если они на следующий год прилетят?
— Не прилетят, скорее всего, — ответила бабушка. — Не каждый год.
— А если прилетят? Позвонишь?
Валентина Ивановна посмотрела на голую яблоню, потом на внука и улыбнулась.
— Позвоню, — сказала она. — Первым делом. Коробка из-под сапог у Тамары так и стоит.
История основана на реальных жизненных ситуациях. Имена, места и детали изменены.
