В четверть восьмого вечера Тёма всегда держался за рукав.
Не плакал, не кричал. Просто стоял в прихожей в пижаме с динозаврами и держал Олю за край куртки двумя пальцами, как держат за верёвочку воздушный шарик, чтобы не улетел.
— Мам, а ты когда придёшь? — спрашивал он.
— Утром, Тёмыч. Ты проснёшься, а я уже дома, — отвечала Оля и присаживалась на корточки, чтобы застегнуть молнию на уровне его глаз. — Катя тебе почитает.
— Катя не так читает, — говорил Тёма.
Оля это знала.
На ночные смены она перешла с первого октября. В травматологии областной больницы ночь стоила дороже дня почти на треть, а за двушку оставалось платить ещё одиннадцать лет. Ночь, отсыпной, выходной. С восьми вечера до восьми утра. Днём Тёма в садике, Оля спит, в пять забирает его. На бумаге всё сходилось.
На бумаге не было одного: кто будет укладывать.
Дима водил фуру по маршруту Нижний – Екатеринбург и дома бывал два дня из семи, иногда три. Когда он был дома, укладывал он. Когда не был, на Олины ночи приезжала Катя, младшая сестра, девятнадцать лет, второй курс колледжа, наушник в одном ухе.
Катя любила племянника. Читать вслух не любила.
А Тёма засыпал не под книжку. Тёма засыпал под порядок.
Порядок Оля завела, когда ему было три, и за два года он оброс правилами, как днище лодки ракушками. В половине девятого большой свет выключали и включали сову. Сова была ночником, зелёная, пластиковая, с жёлтыми глазами, купленная в «Детском мире» за шестьсот рублей. Потом всегда, без исключений, читали «Мишкину кашу» Носова, хотя Тёма знал её наизусть и шевелил губами на каждой фразе. Потом одну главу из «Незнайки», из старой жёлтой книжки, которая досталась Оле от её собственной мамы. Потом Оля считала до десяти, на «десять» выключала сову и говорила одну и ту же фразу:
— Спокойной ночи, Тёма-Тёмыч. До утра, до солнышка.
Если любой кусок выпадал, Тёма лежал с открытыми глазами до полуночи.
Первую неделю октября он так и лежал. Катя читала «Незнайку» быстро, глотая слова, «Мишкину кашу» пропускала («ты же её знаешь»), сову выключала сразу, без счёта. В одиннадцать сорок у Оли в кармане халата завибрировал телефон. Катин номер. Оля в это время держала ногу мужчине, которого привезли с переломом со стройки, и ответить не могла. Перезвонила в половине первого.
— Он плачет и просит тебя, — сказала Катя в трубку шёпотом. — Я уже не знаю, что делать. Я ему три раза «Незнайку» прочитала.
— Сову выключала? — спросила Оля.
— Какую сову?
Через неделю воспитательница Анна Григорьевна встретила Олю у шкафчиков и сказала, что Артём на тихом часе засыпает сразу, а после тихого часа ходит как варёный и дважды за неделю плакал из-за ерунды.
— У вас дома всё хорошо? — спросила она очень деликатно.
Оля ответила, что всё хорошо. И пошла домой спать до пяти с ощущением, что её поймали.
Свекровь позвонила девятого октября, в среду, в начале шестого.
Уже это было странно. Нина Васильевна жила в Кирове, почти в шестистах километрах, и за семь лет брака звонила Оле напрямую, может быть, раза четыре. Когда нужен был сын, она звонила сыну. Когда сын был в рейсе и не брал, она ждала.
С невесткой свекровь была вежлива. Всегда. Тридцать восемь лет она проработала бухгалтером на мебельной фабрике, и вежливость у неё была бухгалтерская, без единой помарки. Она говорила Оле «вы» и называла её «Ольга». На день рождения присылала открытку, подписанную «Ольге Сергеевне от Н. В. Воронцовой», и две тысячи рублей в конверте. Когда приезжала, мыла за собой чашку и ставила её обратно в шкаф, на то же место. Никогда ничего не критиковала. Никогда ничего не хвалила.
Оля за семь лет так и не поняла, нравится она свекрови или нет. Со временем перестала пытаться.
— Здравствуйте, Ольга, — сказала Нина Васильевна в трубку. — Удобно говорить?
— Здравствуйте. Да, конечно, — ответила Оля, уже прикидывая, что случилось.
— У Артёма ведь был старый планшет. Серый, с трещинкой в углу. Он им пользуется?
Оля растерялась.
— Нет. Дима ему летом новый подарил, на день рождения. Старый в ящике лежит.
— Вы не могли бы мне его прислать? — спросила свекровь. — Зарядку тоже, если найдётся.
— Прислать… вам? А зачем он вам, Нина Васильевна?
В трубке помолчали. Секунды три, может, четыре. Для Нины Васильевны, у которой каждое слово стояло на своём месте, как чашка в шкафу, это было очень долго.
— Нужен, — сказала она наконец. — Если вам не жалко.
— Не жалко, — ответила Оля.
— Спасибо, Ольга. Адрес вы знаете.
И положила трубку.
Вечером Оля рассказала Диме по телефону. Он стоял где-то под Пермью на заправке, в трубке шумели чужие двигатели.
— Планшет? — переспросил Дима. — Мамке? Она же кнопочным еле пользуется. Эсэмэски мне пишет без пробелов.
— Вот и я думаю, — сказала Оля.
— Ну, может, соседке какой-нибудь. Или внуку чьему-нибудь. Она там со всем подъездом дружит.
— Со всем подъездом дружит, — повторила Оля. — А со мной на «вы».
Дима вздохнул длинным вздохом, который за семь лет выработался у него для разговоров о матери и означал примерно «девочки, разбирайтесь без меня».
— Оль, отправь ей, и всё. Жалко, что ли.
Оля отправила в пятницу. Протёрла экран, нашла белую зарядку, завернула всё в пупырчатую плёнку и отвезла в пункт выдачи возле садика. Доставка три дня.
А в воскресенье начались звонки.
Раньше Нина Васильевна разговаривала с внуком раз в неделю, по воскресеньям, через Димин телефон. Две-три минуты: как садик, не болеешь ли, слушайся маму. Теперь она стала звонить Оле. Через день, около шести, когда Тёма уже был дома.
— Ольга, дайте, пожалуйста, Артёма.
Оля давала. И слушала.
Слышала она, конечно, только половину разговора, Тёмину. Но и этой половины хватало.
— Сначала «Мишкина каша», — объяснял Тёма в трубку, лёжа на ковре и болтая ногами. — Потому что сначала. Нет, не красная. Она синяя, там Мишка в окне… Потом «Незнайка»… Не знаю какая. Мам, какая глава?
— Девятая, — машинально ответила Оля из кухни.
— Девятая! — крикнул Тёма в трубку. — Где они на шаре летят… А сова зелёная. Нет, не сама. Мама считает, и потом выключает… До десяти… А потом говорит «до утра, до солнышка».
Оля стояла у плиты с ложкой в руке и чувствовала, как у неё горят уши.
Через два дня всё повторилось. Во сколько ты ложишься? А кто тебя укладывает, когда мамы нет? А Катя тоже считает до десяти? А ты во сколько засыпаешь? А мама дома ночует?
— Мама на работе ночует, — честно сказал Тёма. — Она людям ноги чинит.
После этого звонка Оля ушла в ванную и долго стояла, держась за край раковины.
Всё складывалось в одну картинку, и картинка ей не нравилась. Мать по ночам на работе. Ребёнок с девятнадцатилетней студенткой. Засыпает в полночь. Воспитательница спрашивает, всё ли дома хорошо. И свекровь, которая семь лет держала дистанцию, вдруг просит планшет внука и методично, как по анкете, выясняет, как устроены вечера в этом доме.
Зачем человеку всё это знать с точностью до ночника?
Затем, чтобы потом положить на стол.
Оля почти видела этот разговор. Нина Васильевна приезжает на Новый год, садится с сыном на кухне и ровным бухгалтерским голосом перечисляет. Пункт первый. Пункт второй. Пункт третий: ребёнок засыпает в двенадцать ночи и плачет в садике. И потом, так же ровно: «Дмитрий, может быть, Артёму лучше пожить у меня до лета? У меня тихо, режим, школа во дворе». А Дима вздохнёт своим длинным вздохом.
Через неделю пришло ещё одно.
Дима вернулся из рейса в субботу, помылся, поел и уснул на диване в четыре часа дня. Его телефон лежал на подлокотнике и коротко зажужжал. Оля машинально глянула: сообщение от «Мама». Одно слово, без пробела после точки: «Спасибо.Всё видно».
Она не собиралась лезть. Но экран не погас сразу, и над сообщением были видны фотографии, которые Дима отправил матери утром. Шесть штук. Книжная полка в детской, снятая целиком. Потом крупно корешки. Потом обложка «Мишкиной каши», синяя. Потом старый жёлтый «Незнайка», раскрытый на выходных данных, где мелко напечатан год и издательство. Потом сова. Потом кровать Тёмы с того места, где обычно сидела Оля, когда читала.
Когда Дима проснулся, она стояла над ним с телефоном в руке.
— Это что? — спросила Оля.
Дима сел, потёр лицо, посмотрел на экран.
— Мать попросила полку сфотографировать, — сказал он. — Какие у Тёмки книжки.
— И кровать?
— И кровать. Оль, я не знаю. Попросила, я сфоткал. Она сказала, это ей для дела.
— Для какого дела, Дим?
— Сказала, потом объяснит.
— А тебе не странно?
Дима помолчал.
— Странно, — признал он. — Но это мама. У неё всегда всё для дела.
В понедельник на смене Оля рассказала всё старшей медсестре. Тамара Ивановна, тридцать лет в травме, выслушала, не отрываясь от журнала назначений.
— Внука забрать хочет, — сказала она уверенно. — Моя свекровь так же начинала. Сначала «а во сколько спит», потом «а давайте он у меня лето поживёт». Три года у неё прожил.
Ждать Нового года Оля не стала. Во вторник, после отсыпного, она сама набрала Киров.
Нина Васильевна взяла трубку не сразу, на шестом гудке, и голос у неё был запыхавшийся, как будто она бежала к телефону из другой комнаты.
— Ольга? Что-то с Артёмом?
— С Артёмом всё в порядке, — сказала Оля. Она заранее решила, что будет говорить спокойно, и держалась за это решение, как за поручень в трамвае. — Нина Васильевна, я хочу спросить прямо. Зачем вы выясняете у Тёмы, как мы его укладываем? И зачем вам фотографии его кровати?
В трубке стало тихо.
— Если у вас есть претензии ко мне как к матери, — продолжила Оля, — скажите их мне. Не Диме. Не Тёме. Мне. Я выслушаю.
— Претензий у меня нет, — ответила свекровь.
— Тогда что?
Снова пауза. Где-то на заднем плане у Нины Васильевны бубнил телевизор, потом его убавили.
— Ольга, — сказала свекровь медленно. — Потерпите. Недели три. Может, чуть меньше. Я потом всё скажу, честное слово.
— Что скажете?
— Потом, — повторила Нина Васильевна. — Мне тут идти надо. До свидания.
Оля ещё полминуты держала телефон у уха, слушая короткие гудки.
«Потерпите три недели». Так говорят, когда что-то готовят. Документы, например. Или разговор, к которому надо подойти с цифрами.
Дима, которому она пересказала это вечером, долго молчал.
— Ну не заберёт же она его, Оль, — сказал он наконец. — Как она его заберёт? Мы же родители.
— Она не заберёт, — ответила Оля. — Она уговорит. Тебя.
Дима не нашёлся, что сказать.
Следующие две недели Оля прожила как на пересменке. Тёма то засыпал к полуночи, то, с Димой, почти вовремя. Нина Васильевна звонила реже, с Тёмой говорила коротко и больше ничего не спрашивала. От этого было только тревожнее: вопросы кончились, значит, ответы собраны.
Однажды ночью, в перерыве, между капельницей в шестой палате и приёмом «скорой», Оля села в сестринской на продавленный диван и написала свекрови сообщение. Писала долго, стирала, писала заново.
«Нина Васильевна, я прошу вас больше не обсуждать с Артёмом наш распорядок и не собирать сведения о нашей семье через Диму. Если вы считаете, что я плохо справляюсь, скажите это мне в лицо. Решать, где и с кем будет жить мой сын, будем только мы с Дмитрием. Ольга».
Перечитала. Отправлять не стала. Решила: если через три недели свекровь явится с разговором, сообщение уйдёт в ту же минуту. Пусть знает, что её ждали.
Сообщение пролежало в черновиках до пятого ноября.
Пятого ноября, во вторник, Оля пришла на смену пораньше, к половине восьмого. Переоделась, начала принимать у дневной сестры журнал. В семь сорок в процедурной с потолка полило.
Толстой струёй, прямо на стол со шприцами. Этажом выше прорвало трубу отопления, которое дали неделю назад, и ржавая вода за несколько минут залила процедурную, коридор и две палаты. Пациентов на каталках развозили по соседним этажам. К восьми стало ясно, что до утра отделение не откроется.
— Воронцова, Смирнова, по домам, — сказала Тамара Ивановна, отжимая подол халата. — Людей раскидали, ночь им без нас дежурят. Отгуляете потом.
Оля переоделась в мокрой раздевалке и в восемь пятнадцать уже стояла на остановке. Ей повезло: автобус подошёл почти сразу.
Всю дорогу она думала, как обрадуется Тёма. Мама сама почитает, сама посчитает до десяти, сама скажет про солнышко.
Дверь она открыла своим ключом, тихо, чтобы не разбудить, если Тёма вдруг уже уснул.
Было восемь сорок.
В прихожей горел только маленький свет над зеркалом. Катины кроссовки стояли у порога, куртка висела на крючке. Из кухни пахло гречкой. Дверь в детскую была прикрыта, но не до конца, и из щели на пол коридора ложилась зелёная полоска от совы.
Из детской доносился голос.
Женский. Медленный, немного глуховатый, с паузами, будто человек читал по складам и боялся сбиться.
Это был не Катин голос.
Катя сидела на кухне, на табуретке у самой двери, с остывшей кружкой в руках. Увидев сестру, она вскочила так резко, что табуретка качнулась. Глаза у неё стали огромные.
— Тихо, — одними губами сказала Катя и замахала рукой. — Не заходи туда. Пожалуйста.
Оля не послушалась. Она сделала два шага по коридору, не снимая куртки, и заглянула в щель.
Большой свет в детской был выключен. Сова горела на комоде зелёным. Тёма лежал на боку, одеяло до подбородка, и смотрел на полку у изголовья. На полке, прислонённый к стопке книг, стоял его новый планшет. С экрана в полутёмную комнату смотрела Нина Васильевна.
Она сидела у себя на кухне в Кирове, Оля узнала клеёнку в мелкую клетку и край холодильника с магнитом «Кострома». На носу у свекрови были очки для чтения, в руках книжка. Синяя. Та самая «Мишкина каша», в том же издании, с Мишкой в окне на обложке.
Нина Васильевна дочитывала место, где каша лезет из кастрюли, а Мишка выгребает её ложкой куда попало. Читала она, водя пальцем по строчке, и вдруг остановилась.
— Ой. Подожди, Артём. Сейчас, — сказала свекровь.
Она развернула книжку к камере, поднесла поближе, и картинка на экране съехала вбок.
— Видно? — спросила свекровь.
— Видно, — ответил Тёма. — Только выше надо. Мишку не видно.
— Выше, — послушно повторила Нина Васильевна и подняла книжку. — Так?
— Так.
Она дочитала «Мишкину кашу» до конца. Медленно, с запинкой на длинных словах. Тёма шевелил губами вместе с ней и два раза подсказал. Потом свекровь отложила синюю книжку и взяла другую, жёлтую, потрёпанную. Оля узнала и её. Такой же «Незнайка», какой стоял у Тёмы на полке, того же года, с той же картинкой на корешке.
— Так, «Незнайка», — сказала Нина Васильевна. — Вы вчера на какой главе остановились?
— На двадцать третьей, — сказал Тёма. — Где они в Зелёном городе.
— Значит, двадцать четвёртая, — кивнула свекровь и стала листать, шевеля губами, пока не нашла нужную страницу.
Двадцать четвёртая глава шла минут пятнадцать. Оля стояла в коридоре в мокрой куртке и не шевелилась. У неё затекла шея, в кармане лежал телефон с неотправленным сообщением, а она не могла отойти от этой щели. Катя за спиной не дышала.
Нина Васильевна читала про Зелёный город, и голос у неё постепенно выровнялся. Она уже не спотыкалась. На одной картинке остановилась, снова развернула книгу к экрану и держала, пока Тёма не сказал «всё, видно».
Потом она закрыла «Незнайку» и сняла очки.
— Теперь считаем, — сказала она. — Раз.
— Два, — сказал Тёма.
— Три, — сказала свекровь.
Досчитали до десяти по очереди. На «десять» Тёма сам протянул руку и выключил сову. Экран теперь светился в темноте один, как окошко.
Нина Васильевна наклонилась к камере.
— Спокойной ночи, Тёма-Тёмыч, — сказала она. Немного неуверенно, как говорят чужие слова, выученные с голоса. — До утра, до солнышка.
— До солнышка, — пробормотал Тёма и повернулся на другой бок.
Было девять часов пять минут.
Свекровь ещё посидела, не отключаясь. Смотрела в темноту экрана, где ничего уже не было видно, кроме, может быть, контура подушки. Потом нажала что-то, и планшет погас.
Оля отошла от двери. Катя смотрела на неё с кухни виноватыми глазами.
— Она попросила не говорить, — зашептала Катя, когда Оля зашла на кухню и прикрыла дверь. — Позвонила мне в воскресенье. Сказала, что будет сегодня пробовать, первый раз по-настоящему. Что если получится, она тебе сама скажет. А если не получится, то чтобы ты зря не расстраивалась. Оль, это первый раз, честно. Он уснул в девять. В девять, Оль!
Оля достала телефон. Открыла черновик с «Нина Васильевна, я прошу вас…». Постояла над ним. Удалила.
Потом нашла в контактах «Нина Васильевна» и нажала видеозвонок.
Свекровь ответила не сразу. Секунд через двадцать на экране появилась её кухня, клеёнка в клетку, потом, рывком, сама Нина Васильевна, снизу, так что был виден в основном подбородок.
— Артём? — встревоженно спросила она. — Ты не спишь?
— Это я, Нина Васильевна, — сказала Оля. — Я дома. У нас на работе трубу прорвало, отпустили.
Свекровь выпрямилась. Поправила камеру. Сняла очки, потом зачем-то надела обратно.
— А, — сказала она. — Ольга. Вы видели.
— Видела.
Помолчали. На кухне у свекрови что-то тикало, наверное, часы.
— Я хотела через неделю, — сказала Нина Васильевна. — Чтобы уж точно получалось. Чтобы я не путалась. Мы с Кириллом договорились, я ещё неделю прорепетирую, потом скажу.
— С каким Кириллом? — спросила Оля.
— С Кириллом с третьего этажа. Тринадцать лет, седьмой класс. Он меня учил.
И тут Нину Васильевну будто прорвало, как ту трубу. Она говорила быстро, сбивчиво, совсем не своим бухгалтерским голосом.
Дима в конце сентября сказал ей по телефону, между делом, что Ольга выходит на ночные и что Тёма без неё не уснёт, «он же у нас с причудами». Нина Васильевна три ночи думала, что тут можно сделать из Кирова. Приехать и жить у них полгода? У неё тут квартира, кот, подработка на фабрике, квартальный отчёт. Да и в их двушке спать ей на кухне, на раскладушке.
— И вы бы от меня через неделю взвыли, Ольга, — сказала свекровь. — Я себя знаю. Я чашки по-своему ставлю.
Оля невольно усмехнулась.
А потом Нина Васильевна увидела у соседки, как та разговаривает с дочкой из Сургута по видео. На большом экране, с лицом, со всем. И подумала: а почитать так можно? Спросила у соседкиного внука Кирилла, который жил у бабушки на третьем этаже, можно ли. Кирилл сказал: конечно, бабушка Нина, это просто.
Просто оказалось не очень. Новый планшет стоил пятнадцать тысяч, и Нина Васильевна не знала, какой брать. Тогда она вспомнила, что Тёма хвастался по телефону новым, а старый, сказал, лежит в ящике. Интернета дома у неё не было лет десять, с тех пор как сломался старый компьютер. Пришлось звать мастера и подключать, четыреста пятьдесят рублей в месяц.
А дальше были три недели позора, как выразилась сама свекровь.
Первую неделю она не могла принять звонок. Кирилл звонил ей из своей квартиры, а она нажимала красное вместо зелёного. Потом нажимала зелёное, но Кирилл видел потолок.
Вторую неделю учились книжке. Оказалось, что читать и одновременно показывать картинку в камеру очень трудно. Книжку надо развернуть, поднести, подержать, а строчки в это время уезжают, и очки сползают.
— Он мне кричит из трубки: «Бабушка Нина, я Мишку не вижу!» — рассказывала Нина Васильевна. — Тринадцать лет парню, а изображал Артёма. Я ему каждый вечер «Мишкину кашу» читала. Он её, по-моему, тоже наизусть выучил.
Книжки она купила. «Мишкину кашу» в том самом синем издании нашла на Авито в Кирове, за двести рублей. «Незнайку» искала дольше: нужен был именно тот жёлтый, чтобы картинки были те же, что у Тёмы. Для этого и понадобились Димины фотографии, с выходными данными.
— А кровать зачем? — спросила Оля.
— Хотела понять, откуда вы ему читаете. Где сидите. Чтобы экран поставить примерно туда же, откуда он вас видит, — объяснила свекровь и смутилась. — Может, глупость. Но мне казалось, так ему привычнее будет.
И вопросы к Тёме тоже были для этого. Какая книжка первая. Какого цвета сова. До скольких считать. Что говорить в самом конце.
— Он без этого не заснёт, я же понимаю, — сказала Нина Васильевна. — Диму таким же растила. У Димы был медведь, и если медведя не на ту подушку положить, всё, до утра концерт. Дети же не за сказку держатся. За порядок.
Оля молчала. Потом сказала то, что крутилось у неё в голове последние три недели:
— Нина Васильевна. Я думала, вы хотите забрать Тёму к себе.
Свекровь смотрела на неё с экрана долго.
— Господи, Ольга, — сказала она наконец. — Куда мне его? У меня сервант и кот.
И вдруг Оля засмеялась. Нервно, до слёз, закрывая рот ладонью, чтобы не разбудить Тёму. Катя на табуретке засмеялась тоже, не очень понимая над чем. Нина Васильевна на экране сначала поджала губы, а потом тоже улыбнулась, впервые, кажется, за все семь лет так, что стали видны зубы.
— Почему вы мне ничего не сказали? — спросила Оля, отсмеявшись. — Я же вам звонила. Прямо спрашивала.
— Потому что не была уверена, что сумею, — ответила свекровь. — Мне шестьдесят три года. Пообещать ребёнку, что бабушка будет читать, а потом не суметь нажать кнопку. Пообещать вам и опозориться. Лучше уж молча. Если не выйдет, никто и не узнает.
Она помолчала.
— И ещё я боялась, вы скажете: не надо, мы сами справимся. Вы ведь всегда сами.
Оля не нашла, что ответить. Это была правда.
— Нина Васильевна, — сказала она. — А можно вас попросить?
— Слушаю, — сказала свекровь по-бухгалтерски.
— Не называйте меня Ольгой. Меня так только в отделе кадров называют. Я Оля.
Нина Васильевна поправила очки.
— Оля, — повторила она. Осторожно, как пробуют незнакомое блюдо. — Хорошо. Оля.
Дальше всё пошло своим чередом.
На Олины ночи в половине девятого планшет у Тёминой кровати звонит сам. Когда Дима дома, звонок принимает Дима, когда нет, Катя. Нина Васильевна читает «Мишкину кашу», потом главу из «Незнайки», считает с внуком до десяти и говорит про солнышко. Тёма засыпает самое позднее в девять пятнадцать. Анна Григорьевна в садике больше ничего не спрашивает.
А около половины десятого у Оли в кармане халата вздрагивает телефон. Сообщение из Кирова, набранное одним пальцем, без запятых и с пробелами через раз:
«Оля уснул 21 07 глава 25.До солнышка.Н.В.»
Оля читает его в сестринской, между капельницами.
Под Новый год в почтовом ящике оказалась открытка из Кирова. Тот же ровный бухгалтерский почерк, две тысячи в конверте, как всегда.
Только начиналась она иначе: «Дорогой Оле».
История основана на реальных жизненных ситуациях. Имена, места и детали изменены.
