По пятницам, в половине седьмого вечера, Надя поднималась на второй этаж к свекрови. Забирала Митю и отдавала пятьсот рублей.
Так было десять лет.
Началось всё, когда Мите исполнилось полтора года и у Нади кончился декрет. На работе ждали, в ипотеку уходил каждый рубль, а в ясли стояла очередь на год вперёд. Частная няня в их районе брала половину Надиной зарплаты.
— Мама посидит, — сказал Костя. — Чего тут думать. Она всё равно на пенсии.
Лидия Андреевна жила одна, в соседнем доме, в той самой двушке, где Костя вырос.
Разговаривали у неё на кухне. Клеёнка в мелкую клетку, чайник со свистком, на подоконнике герань в стеклянной банке. Свекровь слушала молча и помешивала чай. Потом положила ложку на блюдце.
— Посижу, — сказала Лидия Андреевна. — Сто рублей в день.
Костя засмеялся. Надя тоже улыбнулась, неуверенно, потому что свекровь не улыбалась.
— Мам, ты серьёзно? — спросил Костя.
— Серьёзно, — ответила она. — С понедельника по пятницу. Расчёт по пятницам.
В первую пятницу Лидия Андреевна достала из буфета школьную тетрадку в зелёной обложке, девяносто шесть листов, в клетку. Разлиновала первую страницу на три столбца. Написала дату, «5 дн.», «500 р.». Повернула тетрадь к Наде и положила сверху шариковую ручку.
— Распишись, — сказала она.
Надя расписалась. Рука у неё дрогнула, и подпись вышла кривая.
Обидно было не из-за денег: сто рублей и тогда были не деньги. Обиден был сам расчёт. Родная бабушка. Родной внук. Тетрадка, графы, подпись, как в ведомости на заводе.
Надина мама жила за тысячу километров и узнала обо всём в тот же вечер.
— С невестки! За родного внука! — возмущалась Тамара Ивановна в трубку так, что Надя отодвигала телефон от уха. — Надька, да я бы даром сидела, если б не эта тысяча километров!
Костя на все разговоры разводил руками.
— Ну такая она, Надь, — говорил он. — У неё принцип: бесплатное не ценят. Всю жизнь так. Не заводись, это же копейки.
Однажды он предложил отдавать деньги сам. Свекровь услышала и отрезала сразу:
— С тебя не возьму. Пусть Надя платит. Сама, из рук в руки.
Почему именно Надя, никто не объяснил.
Митя рос. Садика так и не дождались: место дали только в пять лет, на другом конце города, и Лидия Андреевна сказала: «Не выдумывайте, сидит же». В семь Митя пошёл в школу. После уроков он шёл не домой, а к бабушке. Обед, уроки, мультики до вечера.
Цена всё это время была одна. Сто рублей в день.
За десять лет подорожало всё. Хлеб, проезд, коммуналка, сапоги. Надя однажды, в декабре, положила на клеёнку не пятьсот, а семьсот пятьдесят. Хотела как лучше.
Лидия Андреевна пересчитала, отложила двести пятьдесят и подвинула обратно.
— Договаривались на сто, — сказала она. — Распишись.
И ещё одна странность, которую Надя заметила не сразу. Свекровь эти деньги не тратила.
Ходила в том же драповом пальто, что и у них на свадьбе, сапоги каждую осень носила клеить. Митю кормила из своей пенсии, сандалии и книжки ему покупала сама.
А пятисотки из пятничных расчётов куда-то исчезали.
— На похороны копит, — сказала как-то у подъезда соседка с первого этажа, Зоя Павловна. — Или сыну.
Сыну, решила Надя. Конечно, сыну. Отдаст потом Косте, и выйдет, что Надя десять лет платила за то, чтобы у мужа был запас от мамы.
Эта мысль сидела в ней занозой. Однажды в пятницу, в плохой день, она бросила деньги на стол.
— Может, вам ещё и чек выписать? — спросила Надя.
Лидия Андреевна подняла на неё глаза. Спокойно, без обиды.
— Чек не надо, — ответила она. — Распишись.
И Надя расписалась. Как расписывалась до этого и потом, каждую пятницу.
Зелёная тетрадка кончилась на пятом году. Свекровь завела синюю. Синяя кончилась на девятом, пошла третья, с котёнком на обложке, потому что другой в киоске не было.
Всё переменилось в марте, в четверг.
Костя пришёл с работы поздно, не разуваясь прошёл в комнату и достал с антресолей спортивную сумку. Надя стояла в дверях и смотрела, как он складывает рубашки.
— Надь, я ухожу, — сказал он, не оборачиваясь. — Так получилось. Там другой человек. Давно уже.
— Давно это сколько? — спросила она.
Он не ответил. Застегнул сумку, постоял над спящим Митей и ушёл.
Ночь Надя просидела на кухне и считала. Ипотека, из пятнадцати лет прошло одиннадцать. Её зарплата. Митины кроссовки, из которых он вырос за зиму. Не сходилось никак.
Утром она отвела Митю в школу. А вечером, в половине седьмого, пошла к свекрови забирать его. Была пятница.
По дороге она по привычке достала из кошелька пятисотку. Потом остановилась посреди двора, с деньгами в руке, и чуть не рассмеялась. Кому она несёт? Матери человека, который вчера ушёл от неё с одной спортивной сумкой?
Но пошла. Митя был там.
Лидия Андреевна открыла сразу, будто стояла под дверью. По её лицу Надя поняла, что Костя уже звонил.
Митя сидел в комнате в наушниках. Свекровь провела Надю на кухню, усадила на табуретку под геранью, поставила чайник.
Надя положила на клеёнку пятьсот рублей. Сама не знала зачем.
Лидия Андреевна посмотрела на деньги. Потом взяла их двумя пальцами и подвинула обратно к Наде.
— Убери, — сказала она. — Больше не надо.
Потом встала, открыла нижний ящик буфета и достала три тетрадки: зелёную, синюю и с котёнком. А под ними лежало что-то плоское, завёрнутое в чистый носовой платок.
— Садись ближе, — сказала свекровь. — Теперь можно.
Она развернула платок. Внутри была сберегательная книжка и сложенный вдвое договор из банка.
На первой странице стояло: Надежда Сергеевна. Надина фамилия, Надино отчество.
— Это что? — спросила Надя.
— Твои деньги, — ответила Лидия Андреевна. — Все, до рубля. Каждую пятницу я шла в сберкассу у рынка и клала туда твои пятьсот. Десять лет. С процентами там сейчас триста с чем-то тысяч. Посмотри сама, я очки не найду.
Надя открыла книжку. Столбики, даты, штампы. Каждая пятница. В последней строке стояло: триста четыре тысячи двести шестнадцать рублей.
Такой вклад, как выяснилось, можно открыть на другого человека и без него самого, в банке это называется «в пользу третьего лица». Лидия Андреевна узнала об этом в первую же пятницу и с тех пор ходила к одному окошку.
— Зачем? — спросила Надя. Голос у неё сел. — Зачем тогда тетрадка? Зачем расписываться?
Свекровь налила чай, себе и ей. Села напротив.
— Затем, что это твои деньги, — сказала Лидия Андреевна. — Не мои. Не Костины. Ты их заработала, ты их отдавала, вот твоя подпись под каждой. Скажи я тебе, что даю деньги, ты бы не взяла. Гордая. А Костя потом сказал бы, что это мамины, значит, общие. А тут не скажет. Тут всё твоей рукой подписано.
— Вы знали, что он уйдёт? — спросила Надя.
Лидия Андреевна долго молчала. За стеной пищала в наушниках Митина игра.
— Не знала, — сказала она наконец. — Надеялась, что не уйдёт. Отец его тоже был хороший. Пока не ушёл.
И рассказала то, чего Надя за двенадцать лет брака ни разу не слышала.
В восемьдесят восьмом году, осенью, Костин отец собрал чемодан и ушёл к женщине из соседнего цеха. Косте было два года. Денег в доме было три рубля и немного мелочи. Лидия Андреевна пошла к свекрови, Костиной бабке, просить хоть в долг, до зарплаты.
— Она мне через порог сказала: «Сама разбирайся, не маленькая», — вспомнила Лидия Андреевна. — И дверь закрыла. Я потом три года мыла полы по вечерам в поликлинике. Костю с собой брала, он у меня под столом в регистратуре спал.
Она отпила чаю.
— Вот тогда я себе и сказала: будет у Кости жена, у неё будет своё. Не от мужа, не от меня. Своё. На всякий случай. Чтобы никакая свекровь ей через порог ничего такого не говорила.
— А почему по сто? — спросила Надя. Слёзы уже текли, и она их не вытирала. — Почему ни разу не подняли?
— А я ж не на жизнь с тебя брала, — ответила свекровь. — На что поднимать-то.
Надя закрыла лицо руками.
Десять лет. Больше пятисот пятниц. Каждую она поднималась по этой лестнице с чувством, что её держат за чужую. А её держали за свою. Так крепко, как не держал никто, даже Костя.
— Чай пей, — сказала Лидия Андреевна. — Остынет.
Сберкнижку Надя в тот вечер так и не взяла. Сказала, что не может. Свекровь спорить не стала: сунула её в Надину сумку сама, пока та одевала Митю в прихожей.
В мае Надя закрыла почти весь остаток ипотеки, в том же банке у рынка.
Митя по-прежнему ходит после школы к Лидии Андреевне. Обед, уроки, котлеты. Бесплатно.
В первую пятницу после того разговора Надя по привычке положила на клеёнку пятьсот рублей.
— Убери, говорю, — сказала свекровь.
— Тогда я вам в следующий раз пирог, — ответила Надя.
— Пирог возьму, — согласилась Лидия Андреевна. — С капустой.
Три тетрадки Надя забрала себе. Лежат теперь у неё в шкафу, под постельным бельём, перевязанные бечёвкой. Столбики дат, «500 р.», и под каждой строчкой её собственная кривая подпись.
История основана на реальных жизненных ситуациях. Имена, места и детали изменены.
