Обувной ряд на вещевом рынке у автостанции открывался в восемь, и к восьми Любава Огарёва уже стояла за своим прилавком. Двадцать лет за одним и тем же прилавком: третье место от ворот, между носками-колготками и ремнями-кошельками. За эти годы рынок дважды перекрашивали, один раз накрыли новой крышей, а Любава оставалась на месте, как столб, на котором держится навес.
Она знала всех. Знала, что у кассирши из сберкассы на Заречной тридцать седьмой размер, но берёт она тридцать восьмой, «чтобы с носком». Что муж женщины из шапочного ряда носит сорок шестой и сам на рынок не ходит, потому что стесняется своих ног. Что учитель труда раз в два года покупает одни и те же ботинки на липучках, а шнурки считает пережитком. Имя могла забыть, размер никогда.
— Тебе бы гадалкой работать, — говорила ей соседка слева, продавщица носков, колготок и рейтуз. — Глянула на человека и уже знаешь, какой у него подъём.
— Гадалки сидят, — отвечала Любава. — Им хоть стул дают.
Стула у неё и правда не было. Двадцать лет на ногах, в любую погоду, с картонкой под подошвами, потому что бетон зимой тянет холод прямо в пятки. Картонки от коробок лежали стопкой под прилавком. На одной стояла она сама, на другую ставили ногу покупатели.
Это было её железное правило. Сапоги на асфальте не меряют. Новая подошва, кожа, светлый кант: пройдёшь три шага по мокрому, и вещь уже не новая, её уже никто не возьмёт. Поэтому перед прилавком всегда лежала отдельная картонка, примерочная. Сантиметров восемьдесят в длину, четыре шага туда и четыре обратно.
Сама Любава была высокая, сто семьдесят восемь, широкая в плечах, с длинными руками. В юности её звали «дядя Стёпа в юбке», а потом перестали, потому что в райцентре ко всему привыкают. С обувью у неё забот не было, сороковой размер найдёшь у любого поставщика. А вот с одеждой была беда. Все куртки ей были коротки в рукаве, все пальто сидели как на пугале. Запястья мёрзли с октября по апрель.
Когда-то у неё было одно пальто, которое сидело как надо. Тёмно-синее, драповое, тяжёлое, купленное в областном центре на самые первые рыночные деньги, ещё в две тысячи шестом году. Рукав в нём доходил до косточки на запястье, а не до середины руки. Любава отстояла в нём за прилавком двенадцать зим. Потом драп на обшлагах протёрся до блеска, лацканы залоснились, на спине появилась белёсая полоса от лямки сумки. Выбросить рука не поднималась, носить было стыдно.
Она носила его по ателье. В райцентре их было два, и в обоих сказали одно и то же: проще купить новое. В областном центре сказала молодая девушка с пирсингом в брови: «Это только перелицовывать, а перелицовку у нас никто не делает. Это что-то из прошлого века». Любава забрала чехол и с тех пор стояла зимой в коротком пуховике и натягивала рукава на кулаки.
Ту женщину она впервые увидела три года назад, в октябре, в первую по-настоящему холодную субботу.
Женщина была невысокая, лет под шестьдесят, в аккуратном сером пальто и в платке, повязанном так, как в райцентре никто не повязывает: узлом на затылке, с гладким лбом. Тёмные брови, тонкие губы, очки на цепочке. Она долго стояла перед прилавком и смотрела на одну пару.
Сапоги и правда были хороши. Тёмно-вишнёвые, кожаные, мягкие, на невысоком устойчивом каблуке, с узким голенищем и молнией по внутренней стороне. Поставщик прислал их одной парой, тридцать восьмого размера, «на пробу». В райцентре на пробу ничего не берут. В райцентре берут чёрное.
— Восемь девятьсот, — сказала Любава, не дожидаясь вопроса.
— Можно примерить? — спросила женщина.
— На картонке, — предупредила Любава. — По асфальту не ходим.
Женщина кивнула, будто другого и не ждала. Сняла свои старые полусапожки, поставила их ровно, носок к носку. Надела вишнёвые, застегнула молнии, медленно, до самого верха. Встала на картонку. И пошла.
Четыре шага туда. Остановка. Взгляд вниз, на носки. Четыре шага обратно. Снова остановка. Потом она переступила с ноги на ногу, как будто прислушивалась к левому сапогу, и снова пошла. Туда и обратно. Туда и обратно. Минут десять.
— Женщина, тут не примерочная, — не выдержала Любава. — Если берёте, берите. Если нет, у меня очередь.
Очереди не было. Был мужчина, который трогал тапочки, и тот ушёл. Женщина остановилась, сняла сапоги, достала из кармана носовой платок и протёрла каждый сапог, хотя пыли на них не было. Поставила на прилавок.
— Спасибо, — сказала она. — Хорошие.
Потом посмотрела на Любаву, на её руки, вылезающие из рукавов пуховика, и сказала совсем другим тоном, спокойным, деловым:
— А вам рукав короток. Пальца на четыре. Вам пальто не покупать надо, а шить.
— Тут не ателье, — отрезала Любава.
Женщина вздохнула, кивнула и ушла. Сапоги остались на прилавке.
— Это кто ещё такая? — спросила Любава у соседки слева.
— Зарема из ателье, — ответила продавщица колготок. — Которое в бывшем Доме быта, в полуподвале. Закройщица. Она мне брюки подшивала, так подшила, что я их до сих пор ношу. Строгая.
— Строгая, — повторила Любава и зачем-то посмотрела на свои запястья.
В следующую субботу Зарема пришла снова.
Любава увидела её издалека: серое пальто, платок узлом на затылке, ровная походка человека, который никуда не опаздывает. Зарема поздоровалась, посмотрела на вишнёвые сапоги и спросила, можно ли примерить.
— На картонке, — сказала Любава.
И всё повторилось. Свои полусапожки носок к носку. Молнии до верха. Четыре шага туда, четыре обратно. Остановка, взгляд вниз, прислушивание к левой ноге. Платок, протереть, поставить на прилавок.
— Спасибо. Хорошие.
— Так берите, раз хорошие, — сказала Любава.
— Не сегодня, — ответила Зарема и ушла.
Так было каждую субботу до самого декабря. Любава злилась. Злилась честно, от души, как злятся на соседскую собаку, которая лает в одно и то же время. Картонка же не казённая, говорила она себе. Сапоги не музейные. Человек приходит как на работу, ходит, вздыхает, протирает платочком и уходит, а ты стой и смотри.
— Ну что, твоя приходила? — спрашивал продавец ремней и кошельков справа, мужик в кепке.
— Не моя, — отвечала Любава. — Отстань.
В декабре ударили морозы, и Зарема пропала до весны. Вишнёвые сапоги так никто и не купил. В январе на них смотрела студентка, но спросила, есть ли такие же, только чёрные. В марте Любава убрала их в коробку и отвезла на склад, к остаткам.
Осенью поставщик поднял цены на всю кожу. Любава пересчитала остатки по новому прайсу, и на вишнёвой коробке появилась новая цифра: девять девятьсот. Она выставила сапоги на верхнюю полку в первую же октябрьскую субботу, сама не зная зачем. Неликвид же. Поставь лучше чёрные, место занимают.
Зарема пришла в половине двенадцатого. Те же очки на цепочке, то же серое пальто, другой платок, тёмно-зелёный. Остановилась перед прилавком.
— Здравствуйте, Любава, — сказала она. Имя она, оказывается, знала.
— Здравствуйте, — ответила Любава. — Подорожали.
— Вижу, — сказала Зарема. — Можно?
Любава молча положила на асфальт примерочную картонку.
С этой осени злость пошла на убыль, а вместо неё появилась привычка. Любава ловила себя на том, что к половине двенадцатого начинает поглядывать на ворота. Что вытирает вишнёвые сапоги тряпочкой заранее, хотя знает, что Зарема всё равно протрёт их своим платком. Что держит для неё самую чистую, самую ровную картонку, от коробки из-под зимних ботинок, плотную, без мятых углов.
Однажды в ноябре к прилавку подошла молодая мама с коляской, увидела вишнёвые и спросила, нет ли тридцать восьмого.
— Нет, — сказала Любава. — Эти отложены.
Мама ушла к соседнему ряду. А Любава, сама себе удивляясь, сняла сапоги с полки и убрала их под прилавок, в коробку, за стопку картонок. С тех пор они жили там всю неделю, а по субботам, ближе к одиннадцати, Любава доставала их и ставила на верхнюю полку, на одно и то же место. Место Заремы.
Ряд это, конечно, заметил.
— Любава, ты что, вишнёвые под прилавок прячешь? — спросила продавщица колготок, понизив голос, как будто речь шла о контрабанде.
— Это мой прилавок, — сказала Любава. — Что хочу, то и прячу.
— Да прячь на здоровье. Я просто думаю: купит она их или нет?
— Не купит, — сказал мужик с ремнями. — Она ходит смотреть. Как в музей. Ставлю шоколадку, что не купит.
— А я ставлю две, что купит, — сказала продавщица колготок. — Женщина, если вещь три раза померила, она её уже в голове носит.
— Она её не три раза мерила, а двадцать, — заметила женщина из шапочного ряда, подходя на запах спора. — Я ставлю пачку чая, что Любава ей их сама отдаст. Сдастся.
— Я не сдамся, — сказала Любава. — Восемь девятьсот… то есть девять девятьсот. И ни рублём меньше.
— Вот! — сказал мужик с ремнями. — Видали? Она уже цену путает.
Ставки никто не записывал, и к концу сезона уже никто не помнил, кто на что ставил. Но каждую субботу, когда в воротах показывалось серое пальто, ряд затихал, как зал перед последним действием.
А Зарема ничего не замечала. Или делала вид. Снимала полусапожки, ставила носок к носку, застёгивала молнии до верха и шла. Четыре шага, остановка, взгляд на левую ногу. Иногда она стояла на картонке, перекатываясь с пятки на носок, по минуте, по две. Иногда приседала, совсем немного, чтобы кожа на подъёме согнулась. Однажды Любава видела, как она, уже сняв сапог, провела большим пальцем по внутреннему шву на голенище, медленно, как проверяют, ровно ли легла строчка.
— Вы что там ищете? — не выдержала Любава.
— Шов хороший, — сказала Зарема. — Двойной. Сейчас так редко шьют.
— Так берите, раз шов хороший.
— Не сегодня, — сказала Зарема.
Вторая зима снова увела Зарему до весны, а вишнёвые сапоги снова уехали на склад. Третьей осенью поставщик поднял цены ещё раз, и на коробке появилось одиннадцать двести.
Любава посмотрела на эту цифру долго. Можно было и не переписывать. Сапоги два года пролежали, никто, кроме одной женщины, на них даже не взглянул. Но двадцать лет за прилавком приучили её к простому: цена есть цена. Не уступишь одной, придут десять. Она написала на ярлычке «11 200» и поставила коробку под прилавок, на привычное место.
Зарема пришла в первую же субботу октября. Увидела ярлычок, приподняла брови.
— Подорожали, — сказала она.
— Кожа дорожает, — ответила Любава. И, помолчав, добавила: — Не я.
— Я понимаю, — сказала Зарема. — Можно?
Картонка уже лежала на асфальте.
Третья осень выдалась сырая. Дожди шли по ночам, к утру проходили, и рынок стоял мокрый, пахнущий палой листвой, резиной и горячими беляшами из ларька у ворот. Любава мёрзла сильнее обычного. Пуховик, купленный в позапрошлом году, был ей короток не на четыре пальца, а на все пять, и к обеду запястья у неё становились красные, как у школьницы после снежков.
— Шей пальто, — говорил мужик с ремнями. — Тебе ж закройщица сама предлагала.
— Она не предлагала. Она замечание сделала, — отвечала Любава.
— Ну и что? Пойди, попроси.
— Я? Её? Она третий год у меня картонку протирает, а я к ней с пальто?
В ту субботу с утра всё шло наперекосяк. Ночью лило, у ворот стояла лужа во всю ширину прохода, поставщик не довёз зимние ботинки, на которые Любава уже набрала заказов. А мужик с ремнями, увидев, как Любава в одиннадцатом часу достаёт из-под прилавка вишнёвую коробку, сказал, ни к кому не обращаясь:
— Третий сезон. Она тебя за нос водит, Любава. Ходит бесплатно в хороших сапогах. Я бы на её месте тоже ходил.
— Ты бы в тридцать восьмой не влез, — сказала продавщица колготок.
Ряд засмеялся. Любава не засмеялась. Она поставила сапоги на верхнюю полку, на место Заремы, и отвернулась.
Через пять минут к прилавку подошла молодая женщина. Лет двадцать семь, светлое пальто, вишнёвый берет, футляр за спиной, похоже, со скрипкой. Любава её не знала, и это само по себе было событием.
— Здравствуйте, — сказала молодая женщина. — Я у вас в прошлую субботу видела вишнёвые сапоги. На женщине в сером пальто. Они ещё есть?
— Есть, — сказала Любава, и голос у неё вышел чужой.
— Тридцать восьмой?
— Тридцать восьмой.
— Можно?
Любава постелила картонку. Молодая женщина надела сапоги, прошлась, вернее пробежала, туда-обратно, не останавливаясь, не прислушиваясь ни к какой ноге. Посмотрела на себя в зеркальце на стойке, поправила берет.
— Беру, — сказала она. — Сколько?
— Одиннадцать двести.
— Переводом можно?
Можно было. Телефон в кармане у Любавы пискнул, на экране высветилось: перевод, одиннадцать тысяч двести рублей, имя и первая буква фамилии. Без торга. Без «а скидочку». Без «не сегодня».
Пока Любава складывала коробку, ряд молчал так, что слышно было, как в ларьке у ворот шипит масло. Продавщица колготок держала в руке пачку носков и забыла её положить. Мужик с ремнями снял кепку и надел её обратно.
Молодая женщина ушла с коробкой под мышкой, легко перешагнув лужу у ворот.
— Ну ты даёшь, — сказал мужик с ремнями.
— А что? — сказала Любава громче, чем нужно. — Пришёл человек, купил. Это рынок. Не примерочная.
Никто не ответил. Женщина из шапочного ряда покачала головой и ушла к себе. На верхней полке, между бежевыми ботильонами и чёрными сапогами на меху, осталась пустота. Ровно на одну пару. Любава хотела сдвинуть туда ботильоны, протянула руку и почему-то не стала.
Зарема пришла в половине двенадцатого.
Любава увидела её ещё в воротах и сразу поняла: что-то не так. То есть всё было так, как всегда: серое пальто, очки на цепочке, платок узлом на затылке. Но шла Зарема быстрее обычного. И сумку, старую коричневую сумку на длинном ремне, она не несла на плече, как всегда, а прижимала к боку обеими руками. Как прижимают то, что боятся потерять.
Зарема подошла к прилавку, сказала «здравствуйте, Любава», подняла глаза на верхнюю полку. На пустое место между бежевыми ботильонами и чёрными сапогами на меху.
Она ничего не спросила. Она поняла сразу. Лицо у неё стало серым, под цвет пальто, и рука на сумке медленно разжалась.
Ряд затих. Продавщица колготок отвернулась. Мужик с ремнями стал очень внимательно перебирать кошельки.
— Зарема, — начала Любава. — Тут такое дело. Пришла девушка…
Зарема посмотрела на пустое место. Потом на Любаву. И сказала тихо, без упрёка, тем самым ровным голосом, которым когда-то сообщила про короткий рукав:
— Я же их три года разнашивала.
Любава открыла рот и закрыла.
— Как это… разнашивали? — спросила она.
— У меня левая нога на полразмера больше правой, — сказала Зарема, глядя куда-то мимо неё. — Как у многих. Тридцать восьмой на левую жмёт в подъёме, тридцать девятый на правую болтается. А кожа хорошая, мягкая, она садится по ноге, если её мять. Я по субботам мяла. Десять минут в неделю, за осень раз десять. Как раз к этой осени левый и сел.
Она помолчала и добавила совсем просто:
— Я сегодня с деньгами пришла.
И открыла сумку. Там лежал белый конверт, толстый, перехваченный резинкой для волос.
— Одиннадцать двести, — сказала Зарема. — Я в четверг увидела в объявлениях у поставщика новые цены и испугалась, что вы опять перепишете. Взяла срочный заказ, школьную форму на целый класс. Шила до двух ночи. Вчера закончила.
Ряд молчал. Продавщица колготок так и стояла с пачкой носков.
— Почему же вы раньше не взяли? — спросила Любава. Голос у неё сел.
— В первую осень у меня было семь тысяч, — сказала Зарема. — Думала, к весне докоплю, весной всё равно дешевле. А весной вы их увезли. Во вторую осень я накопила на девять девятьсот, а в ателье сгорел мотор у оверлока. Без оверлока я не закройщица, а так, рукодельница. Отдала за мотор. А в этот раз…
Она закрыла сумку. Застегнула. Повесила на плечо, как обычно.
— Ничего, — сказала Зарема. — Вы же правильно продали. Это рынок, не примерочная.
Повернулась и пошла к воротам, ровно, неторопливо, обходя лужу по краю.
Любава стояла за прилавком и смотрела ей в спину. Потом посмотрела на пустое место на полке. Потом на свои запястья, красные от холода.
— Шоколадки, я так понимаю, все сгорели, — сказал мужик с ремнями, и никто не засмеялся.
До вечера Любава трижды ошиблась со сдачей. Дома муж, спокойный человек, двадцать два года проработавший на хлебовозке, выслушал всё за ужином и спросил одно:
— Девушка-то переводом платила? Там же имя.
— Имя и буква. Мало ли в районе девушек с таким именем.
— А со скрипкой и в вишнёвом берете мало, — сказал муж. — Спроси у своего ряда. Он кого угодно найдёт быстрее справочного бюро.
Продавщица колготок перезвонила через двадцать минут.
— Новая учительница из музыкальной школы, — доложила она. — С сентября. Снимает комнату на Садовой у нашей шапочницы, представляешь? Говорит, девочка вежливая, по вечерам пиликает, но тихо.
В воскресенье в десять утра Любава стояла у дома на Садовой с двумя коробками в руках. В одной были рыжие кожаные ботильоны тридцать восьмого размера, лучшие, что были на складе. В другой ничего не было: на всякий случай, чтобы было во что сложить.
Молодая учительница открыла дверь в халате и в вишнёвом берете. Видимо, мерила его перед зеркалом.
— Ой, — сказала она. — А я как раз хотела к вам идти. Только не знала, рано ли.
— Зачем? — насторожилась Любава.
— Да левый сапог какой-то странный, — сказала учительница. — Правый нормальный, а левый болтается в подъёме. Будто его кто-то носил. Я вчера в нём до школы дошла, пятка всю дорогу гуляла. Вы не подумайте, я не жалуюсь, просто…
— Носил, — сказала Любава. — Три года носил. По субботам по десять минут.
Учительница посмотрела на неё как на сумасшедшую. Любава села на табуретку в прихожей и рассказала всё: про картонку, про шов, про оверлок, про школьную форму на целый класс и про конверт с резинкой для волос. Учительница слушала, прислонившись к вешалке, и к концу сняла берет.
— Так забирайте, конечно, — сказала она. — Господи. Я же не знала.
— Никто не знал, — сказала Любава. — Даже я. А я тут всех знаю.
Рыжие ботильоны учительнице подошли сразу, на обе ноги. Они стоили девять восемьсот. Разницу, тысячу четыреста, Любава перевела ей тут же, по тому самому имени с первой буквой. Учительница сначала отказывалась, потом пообещала прийти в субботу за тапочками: в классе у неё холодный пол.
Ателье было в бывшем Доме быта, в полуподвале: шесть ступенек вниз, колокольчик на двери, запах утюга и мела. В понедельник утром Зарема сидела у окна, под самой лампой, с булавками во рту, и подкалывала кому-то подол. Увидела Любаву с коробкой и большим чехлом через плечо, вынула булавки и медленно положила их в жестянку.
— Ваши, — сказала Любава и поставила коробку на раскройный стол. — Левый сел. Девушка подтвердила.
Зарема открыла коробку. Посмотрела. Провела пальцем по двойному шву на голенище.
— Одиннадцать двести, — сказала она и потянулась к сумке.
— Восемь девятьсот, — сказала Любава. — Как в первую осень.
— Я не возьму скидку, — сказала Зарема. — Я не бедная. Я просто медленная.
— А это не скидка, — сказала Любава. — Это аванс.
И расстегнула чехол.
Тёмно-синий драп лёг на раскройный стол, как ложится старая собака на своё место. Зарема надела очки. Посмотрела на протёртые обшлага, на залоснившиеся лацканы, на белёсую полосу от сумки на спине. Отвернула полу и посмотрела на изнанку драпа, долго, пристально.
— Изнанка как новая, — сказала она. — Хороший драп. Сейчас такого не делают.
— Мне в трёх ателье сказали, что проще купить новое, — сказала Любава. — А в областном сказали, что перелицовку уже никто не делает.
— Никто не делает, — согласилась Зарема. — А я делаю. Распорю, переверну, сошью наизнанку, и будет новое. Петли только на другую сторону перейдут, по-мужски, но это никто не заметит, кроме меня.
Она взяла рукав, примерила его к руке Любавы и хмыкнула.
— И рукав надставлю, — сказала она. — Пальца на четыре. Ткань на надставку возьму из подгибки, там запас хороший.
— Сколько это будет стоить? — спросила Любава.
— Больше, чем две тысячи триста, — честно сказала Зарема.
— Значит, я доплачу, — сказала Любава.
— Значит, доплатите, — сказала Зарема. — Обувью. У меня зимние полусапожки третью зиму на клею держатся.
Они посмотрели друг на друга. Потом Зарема достала из конверта восемь тысяч девятьсот, отсчитала медленно, бумажку к бумажке, и положила на стол. Любава убрала деньги в карман, не пересчитывая, первый раз за двадцать лет.
— Снимайте пуховик, — сказала Зарема. — Мерку буду снимать.
— Вы же говорили, на глаз видно.
— На глаз видно, что короток, — сказала Зарема и взяла сантиметр. — А насколько, это уже работа.
Пальто было готово к середине ноября. Перелицованный драп оказался глубоким, густо-синим, будто его только что сняли с вешалки в магазине. Рукав доходил до косточки на запястье. Петли перешли на другую сторону, но этого правда никто не заметил, кроме продавщицы колготок, которая заметила всё.
— Ты в нём как директор рынка, — сказала она.
— Директор рынка в пуховике ходит, — сказала Любава. — У него руки короче.
Первый снег выпал в субботу. Ряд стоял, притоптывая, мужик с ремнями отогревал руки над чашкой из ларька. В половине двенадцатого в воротах показалось серое пальто и платок узлом на затылке. На ногах у Заремы были вишнёвые сапоги. Она шла ровно, не глядя под ноги, и снег не налипал на кожу.
Зарема остановилась у прилавка. Посмотрела на рукава Любавы. Кивнула, как кивают на ровную строчку.
Перед прилавком, как всегда, лежала картонка, плотная, от коробки из-под зимних ботинок.
Зарема посмотрела на неё. Потом, будто по старой памяти, встала на картонку. Четыре шага туда. Остановка. Взгляд на левую ногу. Четыре шага обратно.
— Сидят, — сказала она.
— Ещё бы, — сказала Любава. — Три года разнашивали. А теперь что мерить будете?
Зарема посмотрела на верхнюю полку. Там, на месте, которое три года было её, стояли чёрные зимние полусапожки на меху, тридцать восьмой.
— Это в счёт пальто, — сказала Любава. — Только предупреждаю: тридцать восьмой на левую жмёт. Тридцать девятый на правую болтается. Других не шьют.
— Знаю, — сказала Зарема и начала расстёгивать вишнёвые сапоги. — Значит, буду ходить по субботам. Зима длинная.
Любава молча достала из-под прилавка вторую картонку, такую же плотную, и положила рядом с первой. Чтобы было на чём поставить вишнёвые, пока хозяйка разнашивает новые.
История основана на реальных жизненных ситуациях. Имена, места и детали изменены.
