Будка у ворот осталась от прежних хозяев дома. Крепкая, из толстых досок, с низким лазом и крышей, которую Пров Мотыльков в сентябре перекрыл остатками зелёной лодочной краски. Краска была хорошая, финская, со станции. Хватило ещё на миску.
— Будка есть, миска есть, — сказал Пров жене, вытирая руки ветошью. — Собаки нет.
— Собаки нет, — согласилась Юлиана, не отрываясь от тетрадки, где у неё был расписан концерт ко Дню матери.
Пров был механиком лодочной станции. Двадцать два года он перебирал моторы, конопатил деревянные лодки, менял уключины и каждую осень вытаскивал всё это хозяйство на берег, под навес. Дом Мотыльковых стоял на самом краю села, последним перед спуском к реке. С ноября мимо их забора тянулись рыбаки: с ящиками, с бурами, затемно, в скрипучих валенках. Кто идёт, куда идёт, зачем остановился у калитки, Пров узнавал только утром, по следам.
— Мне не надо, чтоб кусала, — объяснял он. — Мне надо, чтоб лаяла. Чтоб я в доме слышал: кто-то идёт.
— Звонок повесь, — предложила Юлиана.
— Рыбак тебе звонить не будет. А собака на него гавкнет.
Юлиане было сорок девять, и восемнадцать из них она заведовала сельским клубом. Через клуб в селе проходило всё: свадьбы, рассада, пропавшие козы и знакомства. Так что щенок нашёлся тоже через клуб.
В октябре на кружок вязания приехала из райцентра знакомая, вязальщица, у которой сестра держала собак. Сестра с мужем уезжали к детям в город, а из последнего помёта у них остался один кобелёк, самый тихий.
— Охотничья порода, — сказала вязальщица, разглядывая Юлианину петлю. — Африканская. Отдают недорого, лишь бы в хорошие руки.
— Охотничья — это хорошо, — оживился вечером Пров. — Охотничьи голосистые. Гончая как зальётся, на том берегу слышно.
В субботу Юлиана привезла коробку из-под обогревателя. В коробке на старом пледе сидел щенок. Рыжий, с белой грудкой, белыми лапками и белым кончиком хвоста. Хвост был закручен колечком и лежал на спине, как баранка. Уши стояли торчком, слишком большие для такой головы. А лоб был собран в мелкие складки, будто щенок о чём-то крепко думал и пока не решил.
Пров присел над коробкой на корточки.
— Это кто?
— Басенджи, — прочитала Юлиана по бумажке. — Из Центральной Африки. Там с ними охотятся.
— На кого? На мышей?
Щенок поглядел на Прова, наморщил лоб ещё сильнее и зевнул. Зевок вышел беззвучный.
— Ничего, — сказал Пров. — Подрастёт. Гром будет.
Так щенка и назвали. Пров сказал «Гром», и Юлиана спорить не стала, потому что у неё в тот день была генеральная репетиция и мужу она уступила бы что угодно, кроме вечера.
Первую неделю Гром молчал. Пров это объяснял просто: новое место, мамку забрали, стесняется. Щенок обнюхал весь дом, залез под диван, вылез из-под дивана, нашёл кресло, в котором Юлиана по вечерам проверяла сценарии, и улёгся в него, свернувшись так, что остались видны только нос и колечко хвоста.
— В будку бы его, — сказал Пров.
— Ему три месяца, — ответила Юлиана. — Он маленький.
— Я в три месяца тоже маленький был.
— Тебя в будку не селили.
На второй неделе выяснилось, что Гром моется. Не как собака, которая раз в день почешет за ухом задней лапой. Он садился на коврик, вылизывал переднюю лапу и этой лапой обтирал себе морду. От носа к уху. Потом другую лапу, другую сторону. Аккуратно, без спешки, с закрытыми глазами.
— Пров, — позвала Юлиана шёпотом. — Иди глянь. Он умывается.
Пров постоял в дверях, посмотрел.
— Это кошка, — сказал он. — Нам продали кошку.
— Нам её почти подарили.
— Тем более.
На лужи Гром смотрел с отвращением. Перед каждой останавливался, нюхал край, поднимал лапу и обходил по сухому, даже если сухого было на пять шагов дальше. В дождь из дома не выходил совсем. Садился на пороге, смотрел на мокрый двор, поворачивался и уходил обратно в кресло.
А на третьей неделе к ним пришёл сосед через дорогу, тракторист, занёс Прову долг за свечи зажигания. Остановился у калитки, закурил. Пров ждал, что Гром выскочит, затявкает, хоть как-то обозначит, что во дворе есть хозяйская собака. Гром вышел на крыльцо, сел, посмотрел на тракториста долгим взглядом и запел.
Иначе это назвать было нельзя. Звук начинался низко, где-то в груди, поднимался, переламывался посередине, как у человека, который берёт высокую ноту и срывается, и уходил в тонкое переливчатое «у-у-у». Что-то среднее между петушиным криком, смехом и мелодией, которую напевают себе под нос.
— Бар-р-ру-у-у, — сказал Гром.
Тракторист вынул сигарету изо рта.
— Пров. Это что у тебя?
— Собака, — мрачно ответил Пров.
— А чего она поёт?
Пров не знал, чего она поёт. Он вечером сел с телефоном на кухне, надел очки и долго водил пальцем по экрану. Юлиана мыла чашки и слышала, как он время от времени хмыкает.
— Юля, — сказал он наконец. — Ты знала, что они не лают?
— Кто?
— Басенджи твои. Почти не лают. Тут написано: гортань у них устроена по-другому. Вместо лая звук, похожий на йодль. Называется «барру». Йодль, Юля. Это как у альпийских пастухов. Мне нужен был сторож, а ты привезла певца.
Юлиана поставила чашку на сушилку и засмеялась так, что пришлось сесть на табуретку.
— Не смешно, — сказал Пров. — Мне подсунули сторожа без звонка.
— Он же тебя предупредил про тракториста.
— Он ему спел. Это разные вещи.
Сдаваться Пров не собирался. Он считал, что любое железо можно перебрать, а любую собаку научить. Тем более молодую.
Начал он с себя. Выходил по вечерам во двор, вставал перед Громом, упирал руки в колени и говорил:
— Гав.
Гром смотрел на него внимательно, наморщив лоб.
— Гав! — повторял Пров громче. — Ну? Гав-гав!
Гром наклонял голову набок. Потом на другой бок. Потом садился и начинал вылизывать лапу.
Юлиана наблюдала из окна кухни и не вмешивалась. Через пару вечеров к представлению стал выходить и тракторист. Он стоял у своего забора, курил и подсказывал.
— Ты ниже бери, Пров. Басом. Он у тебя на бас отзовётся.
— Иди ты.
— Я серьёзно. У меня Найда на бас отзывается.
Найда у тракториста была лайка, белая, с чёрным пятном на ухе, и лаяла она на всё подряд: на машины, на ворон, на луну и на собственную будку. Пров посмотрел на Найду и пошёл в дом за телефоном.
На следующий день вся улица знала, что Мотыльков записывает чужую собаку. Он стоял у тракторова забора с вытянутой рукой, а Найда, почуяв, что её слушают, давала такой концерт, что с проводов слетали воробьи. Минуты три записи. Пров остался доволен.
Вечером он сел на крыльцо рядом с Громом и включил запись на полную громкость.
Найда в телефоне залилась. Гром вскочил. Уши у него встали ещё выше, хотя выше было уже некуда. Он обошёл телефон по кругу и заглянул Прову за спину, как будто искал там спрятанную лайку. Потом сел, задрал морду и ответил.
— Бар-р-ру-у-у-у!
С той стороны улицы засмеялись. Тракторист стоял у забора и вытирал глаза рукавом.
— Дуэтом, Пров! — крикнул он. — Дуэтом теперь пускай!
Так у Грома появилось второе имя. Его называли певуном. Продавщица в магазине спрашивала Юлиану, как там её певун. Почтальонша, оставляя пенсию соседке, заглядывала через забор Мотыльковых и говорила: «Ну спой, певун». Гром смотрел на неё, морщил лоб и пел. Петь он не стеснялся никогда, просто не любил делать это по заказу и половину заказов пропускал.
Пров записи не бросил. Каждый вечер на крыльце звучала Найда, и каждый вечер Гром отвечал йодлем, съедал сушку и уходил в кресло.
— Он тебя дрессирует, а не ты его, — сказала Юлиана однажды. — Ты ему Найду включаешь, он тебе поёт, ты ему сушку. Отличная схема.
— Порода такая, — буркнул Пров. — Я читал. Там написано, они в обучении из самых упрямых.
— Вот видишь. Вы с ним похожи.
Юлиана брала Грома в клуб. Он ездил с ней на велосипеде, в корзине, укутанный в старый шарф, и молча смотрел по сторонам, как начальство на объезде. В клубе он сразу облюбовал батарею под окном в зале и лежал на ней, пока шли кружки и репетиции. Однажды баянист, пожилой и строгий, бывший учитель музыки, растянул меха перед концертом, взял первые аккорды, и тут с батареи поднялся Гром и подпел. Не попал, конечно, ни в одну ноту. Но держал звук долго и с чувством. Женский ансамбль сбился, кто-то из певиц сел на стул от смеха, а баянист посмотрел на собаку поверх очков и сказал:
— Слух есть. Школы нет.
А на станции у Грома было своё место.
Выяснилось это в апреле, когда щенок подрос и вытянулся. Юлиана ушла на работу, Пров на станцию, а Грома оставили во дворе: погода стояла сухая, солнечная, прохладная. Через час Пров услышал за спиной цокот когтей по доскам причала. Обернулся. Гром шёл к нему по понтону, аккуратно ставя белые лапы между щелями, и вид у него был такой, будто его сюда пригласили.
— Ты как вышел? — спросил Пров.
Гром сел рядом, посмотрел на реку и ничего не ответил.
Вечером Пров проверил забор. Калитка была на щеколде, лаз под сеткой отсутствовал. Он оставил Грома во дворе ещё раз, а сам спрятался за сараем и стал смотреть. Гром подождал минут пять. Потом подошёл к сетке-рабице, встал на задние лапы, зацепился передними за ячейку, подтянулся, перехватился выше и, как по лестнице, перелез через верх забора. Спрыгнул на ту сторону и потрусил к реке, не оглядываясь.
Пров вышел из-за сарая и долго смотрел ему вслед.
— Юля, — сказал он вечером. — Он по забору лазит.
— Как это лазит?
— Как кошка. Вверх. По сетке. Я тебе говорил, нам продали кошку.
Юлиана опять полезла в телефон и опять нашла: басенджи отличные прыгуны и известные беглецы, хозяевам советуют высокий сплошной забор, потому что сетку они берут как лестницу. Сплошной забор Пров ставить не стал. Пускай лазит, всё равно бежит к нему на станцию.
Дома Гром по-прежнему отказывался от будки. Пров постелил туда сено, потом старый ватник, потом свой собственный свитер. Гром заходил в будку, обнюхивал свитер, выходил и садился на крыльцо. Крыльцо было деревянное, широкое, с тремя ступеньками, и оттуда был виден весь спуск к реке: огороды, ивы, крыша лодочного навеса и полоса воды за ней. Гром сидел на верхней ступеньке, обвив хвост вокруг лап, и смотрел туда часами. Юлиана говорила, что он сторожит реку. Пров говорил, что он просто ждёт, когда пустят в кресло.
К следующей осени Гром вырос. Вырос он, правда, не сильно: в холке Прову чуть выше колена, весу как в хорошем рюкзаке. Но стал лёгким, сухим, мускулистым, с высокой грудью и тонкими ногами. Шерсть лежала короткая, гладкая, блестела на солнце медью. Лоб морщился так же, только складки стали глубже, и от этого казалось, что Гром постоянно чем-то озабочен. Взрослым он стал ещё молчаливее. Пел, когда хотел, и всегда по делу: на Юлиану, когда она возвращалась с работы, на запах жареной курицы, на баян из клуба, если ветер дул от клуба.
На станции его знали все. Начальник, грузный и неторопливый, пускал Грома в будку сторожа погреться и угощал сушками. Гром позволял ему многое, кроме двух вещей: мыть себя из шланга и сажать в лодку.
Пров заметил ещё одну вещь, но долго никому о ней не говорил. Гром слушал реку. Когда Пров работал под навесом, а Гром лежал на нагретых досках понтона, пёс иногда поднимал голову и поворачивал уши в сторону воды. Через полминуты из-за поворота выходила моторка. Или у дальнего берега плескалась крупная рыба. Или ветер раскачивал привязанную лодку, и она глухо стукалась бортом о понтон. Каждый такой звук Гром отмечал. Поднимал голову, смотрел, слушал и опускал морду на лапы. Как дежурный, который ставит галочку в журнале.
— Тебе бы на станции работать, — сказал ему Пров. — Лодки считать.
Гром посмотрел на него и зевнул беззвучно, как в первый день.
В конце октября станцию закрыли на сезон. Моторы Пров снял ещё в сентябре, промыл, законсервировал и развесил под навесом. Деревянные прогулочные лодки, пять штук, надо было вытащить на берег. Делалось это всегда одинаково: приезжал тракторист с прицепом, Пров с начальником по одной загоняли лодки на прицеп, и трактор вывозил их к навесу.
В этот раз трактор сломался. Сосед полез в коробку передач, нашёл там что-то нехорошее и сказал, что раньше чем через неделю не выедет. Начальник махнул рукой: неделя так неделя, вода спокойная, лёд ещё не скоро. Пров собрал все пять лодок у понтона, привязал каждую двумя концами, проверил узлы и ушёл домой.
Через три дня поднялся ветер. Он дул весь день, с обеда, неровно, рывками. Ивы над рекой мотались, по воде бежала серая рябь. Пров вечером сходил на станцию, посмотрел на лодки. Лодки толкались бортами, тёрлись о покрышки на краю понтона, но стояли. Он подтянул пару узлов и вернулся.
К ночи ветер стих так же внезапно, как поднялся. Стало тихо и сыро. С реки потянуло холодом, на стёклах выступила испарина. Юлиана легла рано, потому что утром у неё была проверка из района. Пров досмотрел футбол, выключил свет и лёг тоже. Гром устроился в кресле, свернулся колечком и закрыл глаза.
Пров проснулся от звука.
Он не сразу понял, что его разбудило. Лежал в темноте, смотрел в потолок и слушал. Тикали часы на кухне. Ровно дышала Юлиана. А потом из прихожей донеслось то, чего он за год не слышал ни разу.
Это было не барру. Барру Пров знал наизусть, во всех вариантах: радостное, обиженное, вопросительное. Это было что-то другое. Длинный высокий звук, без переливов, на одной ноте. Он тянулся, обрывался и начинался снова, настойчиво, через равные промежутки. Как будто кто-то дул в пустую бутылку и не мог остановиться.
Пров сел на кровати.
— Гром?
Звук оборвался. В прихожей заскребли когти по двери. Потом звук начался опять, ещё выше.
Пров нащупал тапки и вышел. Гром стоял у входной двери, носом в щель, напряжённый, со вскинутыми ушами. Он не обернулся на свет. Он смотрел в дверь так, будто видел сквозь неё.
— Ты чего? Гулять приспичило?
Гром коротко взвизгнул и снова потянул свою ноту.
Пров открыл дверь. Пёс вылетел на крыльцо, слетел по ступенькам, в три прыжка пересёк двор и полез по сетке. Перемахнул через верх, мягко спрыгнул на ту сторону и пропал в темноте. Побежал он не по улице, а вниз, по тропинке между огородами. К реке.
Пров постоял на крыльце в майке. Двор был залит туманом. Туман лежал низко и плотно, как вата, фонарь у тракторова дома светил в нём размытым жёлтым пятном. С реки не доносилось ни звука.
— Юля, — сказал Пров в дом негромко. — Спи. Я на станцию.
Он натянул штаны, сапоги, куртку, сунул в карман фонарик и пошёл вниз.
На станции туман стоял ещё гуще. Пров светил фонариком под ноги и видел только доски, мокрые и чёрные. Понтон покачивался. Гром стоял на самом краю, там, где были привязаны лодки, и смотрел в белую муть над водой.
Пров посветил вдоль понтона и сначала не понял, что не так. Потом понял. У покрышек стояли две лодки. Две, а не пять. С третьего кнехта свисал обрывок верёвки, размочаленный, мохнатый на конце. Старая верёвка за день перетёрлась о край понтона, а вторая, видно, развязалась, когда лодку дёргало ветром. Три лодки, связанные между собой, ушли вместе.
Пров встал рядом с Громом и прислушался. Сначала ничего. Потом, далеко, справа, глухо стукнуло дерево о дерево. Борт о борт. Течение тащило лодки вниз, к плёсу, где река разливалась широко и где до весны их потом можно было искать по всем кустам.
— Ты это услышал, — сказал Пров собаке. — Ты это из дома услышал.
Гром не ответил. Он смотрел туда, откуда стучало.
На берегу под навесом лежала дежурная лодка, лёгкая, алюминиевая. Пров стащил её на воду, надел спасательный жилет из ящика у навеса, вставил вёсла в уключины. Подумал и прицепил фонарик к лямке жилета. Гром подошёл к самой воде, посмотрел на лодку, на Прова, на мокрые доски и сел на краю понтона. В лодку он не полез. Пров его и не звал.
— Сиди тут, — сказал он. — Я быстро.
Он оттолкнулся и пошёл на звук.
Грести в тумане оказалось странно. Берег пропал через десять гребков. Воды не было видно, только чёрная гладь у самого борта и белое со всех сторон. Пров грёб, останавливался, слушал. Стук то приближался, то пропадал. Наконец из тумана выплыл тёмный нос, потом второй. Лодки шли кучкой, медленно поворачиваясь на течении, и тёрлись друг о друга бортами. Пров подгрёб, поймал обрывок верёвки, связал всех в одну цепочку и привязал цепочку к своей корме.
Потом он развернулся, чтобы идти обратно. И понял, что не знает, куда.
Течение здесь было слабое, но он отошёл дальше, чем думал. Фонарик светил в туман и упирался в него, как в стену. Огней на берегу не было: станцию закрыли, лампу на столбе отключили ещё на прошлой неделе, село спало. Пров посидел, подняв вёсла, и послушал. Тишина стояла такая, что слышно было, как с вёсел капает вода. Не плеснёт рыба, не скрипнет дерево. Ничего. Двадцать два года он знал эту реку, каждую мель и каждую корягу, а сейчас не мог сказать, где у неё левый берег.
Можно было грести наугад. Рано или поздно в какой-нибудь берег он бы упёрся. Но с тремя лодками на привязи, в темноте, в тумане, через камыши, это была бы долгая ночь. Пров подумал о Юлиане, о проверке из района, о чае. Подумал, что зря не взял телефон.
И тут из тумана донеслось:
— Бар-р-ру-у-у!
Слева. Не так уж далеко. Пров повернул голову.
Звук оборвался. Потом начался снова. Ровно, через одинаковые промежутки, как маяк, который мигает в темноте. Барру. Пауза. Барру. Не песня, не радость и не обида. Работа.
Пров взялся за вёсла и пошёл на голос.
Он грёб и слушал. Когда голос оказывался прямо за спиной, грёб сильнее. Когда уходил вбок, подправлял одним веслом. Раз Гром замолчал секунд на десять, и Пров остановился, держа вёсла над водой, с колотящимся сердцем. Потом снова: барру. Чуть ближе. Чуть громче. Пров засмеялся сам себе в темноте и прибавил.
Нос алюминиевой лодки мягко ткнулся в покрышку понтона. Прямо напротив того кнехта, с которого свисал обрывок верёвки.
Гром сидел на краю понтона, на том же месте, где Пров его оставил. Лапы у него были мокрые до локтей: видно, подходил к воде, ходил вдоль края. Когда Пров выбрался на доски, пёс встал, подошёл, ткнулся носом ему в колено. Один раз. Потом отошёл в сторону, сел, поднял мокрую переднюю лапу и начал её вылизывать. Тщательно, с закрытыми глазами, от подушечек к локтю. Дело было сделано, а лапы сами себя не вымоют.
Пров привязал лодки. Новыми концами, по два на каждую, а для верности протянул ещё общую верёвку через все кнехты. Потом сел на мокрые доски рядом с Громом, прямо в спасательном жилете, и сидел так, пока не перестали дрожать руки.
— Певун, — сказал он. — Ты смотри.
Гром перешёл на вторую лапу.
Домой они вернулись, когда туман начал сереть. Юлиана стояла на крыльце в пальто поверх ночной рубашки и с фонариком в руке.
— Ты где был? Я проснулась, тебя нет, Грома нет, дверь открыта!
— Лодки ловил, — сказал Пров.
— Какие лодки?
— Станционные. Три штуки. Уплыли.
Юлиана посмотрела на мужа, на жилет, который он так и не снял, на мокрого Грома.
— А нашёл как? В таком тумане?
Пров помолчал. Гром прошёл мимо них обоих в дом, к креслу.
— Он позвал, — сказал Пров. — Я на голос шёл.
К обеду историю знало всё село. Начальник станции пришёл к Мотыльковым сам, с пакетом сушек и банкой тушёнки, постоял у крыльца и долго жал Прову руку. Грому он ничего не сказал, только присел перед ним на корточки и посмотрел в глаза. Гром наморщил лоб и вежливо спел.
Вечером к забору подошёл тракторист. Закурил, покачал головой.
— Ну что, Пров. Певун-то твой, а?
— Не певун, — сказал Пров. — Ревун.
— Это кто такой?
— У речников так туманный гудок называют. Ревун. Включают в тумане, чтоб лодки на голос шли.
Тракторист подумал, кивнул и ушёл чинить коробку передач. Через неделю он вывез лодки на берег, все пять, а слово прижилось. Певуном Грома больше никто не звал.
Юлиана в тот же вечер нашла в телефоне ещё одну вещь и прочитала её мужу вслух. В Африке, на родине басенджи, охотники, говорят, вешали своим собакам на пояс погремушки из сушёных тыкв. Собака в лесу молчит, лаем дичь не пугает, и, чтобы её не потерять, люди слушали погремушку.
— Видишь, — сказала Юлиана. — Им тоже звонок нужен был. Только наоборот. Чтобы собака людей не теряла, а люди собаку.
Пров ничего не ответил. Он сидел за столом и возился с телефоном. Юлиана заглянула ему через плечо. Пров удалял запись Найды. Три минуты лая, которые полгода играли каждый вечер на крыльце.
А потом он поставил на звонок другую запись. Короткую, секунд на пять. Её он сделал утром, когда Гром пел на Юлиану, вернувшуюся с проверки.
Теперь, когда Прову звонят на станцию, телефон у него в кармане поёт: «Бар-р-ру-у-у». Отдыхающие оборачиваются. Начальник станции каждый раз смеётся. А Гром, если лежит рядом на понтоне, поднимает голову, поворачивает уши и смотрит на хозяйский карман с явным неодобрением. В будке у ворот теперь хранятся дрова.
История основана на реальных жизненных ситуациях. Имена, места и детали изменены.
