Правило у Петра Ильича Барсукова было дюралевое, длиной ровно два метра, и жило в брезентовом чехле, который жена сшила ему из старого рыбацкого плаща. Сделал он его сам, в девяносто пятом году, в мастерской треста. Выбрал профиль, прострогал рабочую кромку и неделю доводил её на чугунной плите, пока под кромкой не перестал пролезать листок папиросной бумаги. С тех пор через это правило прошло полгорода.
Так и говорили на всех объектах треста: «Барсук приедет со своим правилом». Звучало это примерно как «приедет налоговая».
Пётр Ильич был старшим мастером учебного пункта и председателем аттестационной комиссии. Шестьдесят три года, сутулый, в кепке и в синей куртке с вытертыми локтями. Руки большие, в белых трещинках от извести, которые не отмывались уже лет сорок. На аттестацию он приезжал к восьми, никогда не опаздывал и на объекте ни с кем не здоровался за руку. Говорил, что у всех руки в гипсе, а ему потом протокол писать. И повторял одно и то же:
— Правило не врёт. Врут руки.
Валентина Ракитина слышала эту фразу второй раз в жизни. Первый был в две тысячи девятом, когда она получала четвёртый разряд. Сейчас, в октябре, ей было сорок шесть, и шла она на пятый.
Штукатурила Валя двадцать два года. Пришла на стройку подсобницей, когда закрылся молокозавод и мыть фляги стало негде. Таскала мешки, мешала раствор, смотрела, как работают тётки из бригады, и через год уже сама тянула стены. Про её стены на объектах говорили коротко: «Как стекло». Она штукатурила роддом, два детских сада и половину квартир в новых домах у реки. Бумажку на пятый разряд за все эти годы у неё не спросил никто.
А этой осенью спросили. Трест взялся реставрировать старый вокзал, с колоннами и лепными карнизами, и туда брали только с пятым разрядом. Высококачественная штукатурка, сдельно, на двадцать с лишним тысяч в месяц больше, чем Валя получала сейчас. Список бригады прораб Голубев отправлял в трест в понедельник.
Аттестацию устроили прямо на объекте, на втором этаже новой школы на Лесной. В коридоре гудели две тепловые пушки, в оконных проёмах хлопала плёнка, пахло сырым гипсом и соляркой. На кирпичной стене мелом разметили шесть захваток, по два метра в ширину и по два с половиной в высоту. Номера тянули из каски Голубева.
Вале досталась четвёртая. Пятая, соседняя, досталась Косте Ерофееву.
Косте было двадцать три. На объекте он работал полгода, приехал из деревни и снимал с женой полдома на окраине. Жена, Лиза, ждала ребёнка в январе. Шёл Костя на четвёртый разряд: с ним его брали в отделочную бригаду на новый жилой комплекс, а это плюс четырнадцать тысяч. С первой прибавки они с Лизой собирались купить кроватку, и про эту кроватку Костя рассказывал на объекте всем, даже сторожу. Парень был старательный и упрямый, на подначки отвечал коротко, а в столовой всегда брал два вторых.
Валя поставила маяки за сорок минут. Лазерный построитель у неё был свой, купленный на свои шесть тысяч, и зелёный луч ложился на кирпич ровной нитью от угла до угла. Она лепила гипсовые лепёшки, вдавливала в них оцинкованный профиль, сверяла по лучу и шла к следующему. Потом набросала гипс и пошла тянуть.
Костя ставил маяки по старому пузырьковому уровню. Потом тоже начал набрасывать и тянуть. Правило у него было короткое, полтора метра, купленное на рынке в первый месяц работы. Валя минут пять смотрела краем глаза, как он водит им по стене, и не выдержала.
— Костя, — сказала она. — У тебя правило короче захватки. Ты им в середине пузо натянешь. Найди двухметровое.
— Где я его найду? — огрызнулся Костя, не оборачиваясь.
— У ребят спроси. Или моё возьми, когда я закончу.
— Тёть Валь, я сам, — сказал Костя. — Разберусь.
Гриша из второй захватки хмыкнул и передразнил вполголоса: «Тёть Валь». Валя пожала плечами и вернулась к своей стене. Ей оставалось ещё часа три работы, а гипс ждать не любит.
Барсуков начал мерить в одиннадцать, с тех, кто закончил раньше.
Мерил он всегда одинаково. Прикладывал правило ребром к стене крестом, по вертикали и по горизонтали, потом косым крестом, по двум диагоналям, и всегда через середину захватки. Под кромку подсовывал стальной клин с насечками и смотрел, на какой насечке клин встанет. Для четвёртого разряда допускалось три миллиметра, для пятого два.
У Гриши клин ушёл на полтора. Барсуков кивнул и написал в протокол «аттестован». У тёти Шуры Пенкиной, которая полжизни штукатурила подъезды, клин в правом нижнем углу провалился на шесть.
— Волна, — сказал Барсуков. — Видишь, Александра Петровна? Вот она, под правилом. Через полгода приходи.
Тётя Шура присела, посмотрела, вздохнула и спорить не стала. Под правилом и правда было видно.
В двенадцать Голубев крикнул снизу, что чайник вскипел. Комиссия ушла в вагончик обедать. Барсуков прислонил правило к оконному откосу у пятой захватки, а пустой чехол положил на подоконник. Валя затёрла последний угол, сполоснула руки в ведре и тоже пошла вниз. Ей оставалось только заглаживание, а для него гипсу надо было постоять.
Костя обедать не пошёл. Он стоял перед своей стеной и смотрел на неё против света из окна.
Пузо было. Валя оказалась права. В середине захватки, ровно там, куда не доставало полутораметровое правило, штукатурка выпирала мягким бугром, как подушка под покрывалом. Костя приложил своё правило, и оно закачалось на бугре, как качели на бревне. Миллиметра четыре, а может, и пять. Для четвёртого разряда это был конец.
Гипс уже схватывался. Ещё полчаса, и срезать будет поздно.
Костя оглянулся. Коридор был пустой. Гудела пушка, хлопала плёнка. В оконном откосе стояло правило Барсукова, длинное, серебристое, с потёртыми до белизны краями.
Барсуковское правило не трогал никто. Об этом на объектах знали так же твёрдо, как то, что на леса не лезут без каски.
Костя взял его.
Он приложил правило к маякам и повёл вверх, срезая бугор. Гипс был уже тугой, правило шло тяжело, со скрипом. Тогда Костя упёрся в него коленом посередине, а концы стал прижимать ладонями к маякам, налегая всем весом. Правило скребло, крошки сыпались на сапоги. На третьем проходе под коленом что-то тихо щёлкнуло, как сухая ветка.
Костя замер и посмотрел на стену. На самой макушке бугра, прямо под коленом, разбежалась тонкая трещинка: гипсовая корка лопнула. Вот она, значит, и щёлкнула. Пузо осталось почти таким же, только теперь ещё и с трещиной.
Внизу бахнула дверь вагончика. Костя вздрогнул, сунул правило обратно в оконный откос, тем же концом вверх, и обмахнул его рукавом от гипсовой крошки. Вдоль кромки даже не глянул. Некогда было, да и незачем: дюраль, что ему сделается.
Потом он взял тёрку и до прихода комиссии затирал трещину и свой бугор, хотя прекрасно знал, что бугор тёркой не уберёшь.
После обеда Барсуков, не глядя, взял правило из откоса и пошёл к пятой захватке.
Костя стоял сбоку и ждал приговора. Правило легло на стену по вертикали. Клин не пролез. По горизонтали тоже не пролез. По диагоналям клин зашёл на миллиметр у самого края и встал.
— Ну вот, — сказал Барсуков, и в голосе у него послышалось что-то вроде удовольствия. — Полгода на объекте, а стена в ноль. Ерофеев, четвёртый. Молодец.
У Кости отлегло так, что зазвенело в ушах. Значит, затёр. Значит, не такое уж было и пузо. Он заулыбался во весь рот и оглянулся на соседку.
Валя стояла у своей захватки с полутёрком в руке. Она подняла брови и долго смотрела на Костину стену против света.
Валину захватку Барсуков мерил последней.
Стену она сделала так, как делала всегда. Гладкую, матовую, ровную, как лист ватмана. После заглаживания Валя прошлась по ней своим правилом в шесть сторон и не нашла ни одной щели.
Барсуков приложил правило по вертикали, через середину. Отступил на шаг и посмотрел против света.
Под серединой правила, между кромкой и стеной, тонкой нитью светилось окно.
Барсуков подсунул клин. Клин вошёл на четыре миллиметра. По горизонтали четыре. По диагоналям четыре с половиной и снова четыре.
— Яма, — сказал он. — Четыре миллиметра. На пятый разряд положено два. Не аттестована.
Валя сначала не поняла. Потом засмеялась, коротко, как от щекотки.
— Пётр Ильич, этого не может быть, — сказала она. — Я маяки по лазеру ставила. Я её сейчас своим правилом шесть раз прошла.
— Своим, — повторил Барсуков.
Валя взяла своё правило, алюминиевое, купленное на строительном рынке за тысячу двести, и приложила к стене по вертикали, через ту же середину. Клин не пролез. Она приложила по горизонтали. Не пролез.
— Видите? — сказала Валя. — Ноль.
— Ты мне китайской линейкой не маши, — сказал Барсуков. — Она у тебя гнётся, как макаронина. Её под любую стену подогнать можно. А моё правило тридцать один год не врёт.
— Значит, на тридцать второй соврало, — сказала Валя.
Кто-то из молодых, кажется Гриша, прыснул в кулак. Барсуков повернулся к нему, и Гриша сделал вид, что закашлялся. Голубев отвернулся к окну. Лариса Игоревна, инженер по охране труда и третья в комиссии, уткнулась в протокол.
Барсуков медленно снял кепку, вытер лоб тыльной стороной ладони и надел кепку обратно.
— Вон, — сказал он и кивнул на пятую захватку. — Ерофеев полгода штукатурит. Полгода! И стену вытянул в ноль, ты сама видела. А ты, Ракитина, двадцать два года мажешь, а ямы оставляешь. Может, тебе обои клеить? Там ровнять не надо.
Тут засмеялись уже открыто. Гриша, двое парней из третьей и шестой захваток, даже тётя Шура, которая сама утром получила своё «через полгода». Смеялись не зло, а с облегчением, как смеются, когда досталось не тебе.
Костя не смеялся. Ему было неловко, что его ставят в пример человеку, у которого он полгода подсматривал, как держать полутёрок.
Валя ничего не ответила. Она сложила в сумку лазер, полутёрки, шпатели, свёрнутую тряпку. Сверху положила своё правило. Застегнула молнию. Руки у неё не дрожали. Дрожало что-то под ложечкой, и Валя боялась, что если откроет рот, это услышат все.
— Протокол подписываем завтра в восемь, в вагончике, — сказал Голубев, не глядя на неё. — Всем быть.
На лестнице между этажами Костя её догнал. Сам не знал зачем. Валя остановилась на площадке и посмотрела на него снизу вверх, потому что была ниже на голову.
— Пузо-то у тебя в середине было, Костя, — сказала она тихо. — Я своими глазами видела. А у Барсукова правило легло как влитое. Чудеса.
— Затёр, наверно, — сказал Костя. — Я тёркой долго ходил.
— Тёркой пузо не затрёшь, — сказала Валя. — Тёркой его только причешешь.
И пошла вниз.
Дома Валя ужинать не стала. Муж, Слава, водитель городского автобуса, пришёл со смены в десятом часу, увидел её лицо и разогревать ничего не стал. Сел напротив.
— Не дали? — спросил он.
— Не дали, — сказала Валя. — Яма, говорит. Четыре миллиметра. Иди, говорит, обои клей.
Слава выругался коротко, как ругаются водители, когда их подрезают.
Легла Валя в одиннадцать и не уснула. Лежала и мерила в голове свою стену. По вертикали четыре. По горизонтали четыре. По диагоналям четыре с половиной и четыре. И каждый раз щель ровно под серединой правила, будто яма ходила за ним следом, куда его ни положи.
А у Кости правило легло на пузо как влитое. На то самое пузо, на котором утром качалось его полутораметровое, как качели.
В два часа ночи Валя встала, вышла на кухню и включила свет над плитой. Принесла из прихожей своё правило, за тысячу двести, нашла карандаш и рулон обоев, оставшийся от ремонта в ванной. Раскатала рулон по столу изнанкой вверх, придавила края сахарницей и хлебницей.
Этому её научила ещё в две тысячи пятом бригадир Нина Фёдоровна, с которой Валя начинала. Правило кладут на ровное и проводят карандашом по кромке. Потом переворачивают и проводят ещё раз. Если линии легли одна в одну, правило прямое. Если разошлись, правило врёт, и врёт ровно на половину того, что между ними.
Валя провела линию. Перевернула правило и провела вторую. Линии легли одна в одну.
Значит, её правило не врёт. Значит, стена у неё ровная. А яма, которая ходит за правилом, сидит не в стене. Она сидит в самом правиле. Если середина у Барсуковского правила ушла внутрь, как у мелкой ложки, то на ровной стене под ней всегда будет щель. А на Костином пузе оно ляжет, как крышка на кастрюлю.
Валя нарисовала это на обоях: прямую стену, правило с ямкой, стену с бугром. Посидела над рисунком. Всё сходилось.
Сходилось и другое. Если завтра сказать это вслух и оказаться правой, Костину стену перемеряют. И четвёртого ему не видать. Того самого, с прибавки за который они с Лизой собирались покупать кроватку.
А если сказать и оказаться неправой, Барсук не простит. Тридцать один год никто не просил его проверить собственное правило. Тогда пятого разряда Вале не видать ни через полгода, ни через год, и на вокзал без неё найдут кого-нибудь ещё.
На кухню вышел Слава, в майке и трениках, щурясь от света.
— Ты чего тут? — спросил он.
Валя показала ему обои и объяснила. Слава долго смотрел на две линии и на кривые каракули под ними.
— Пацана-то потопишь, — сказал он наконец.
— Пацана не я потоплю, — сказала Валя. — Его пузо потопит. Я ему с утра говорила найти длинное правило. А если промолчу, будет он с этим четвёртым дальше пузатые стены тянуть и думать, что умеет. Это ему хуже, чем без разряда.
— А тебе?
— А мне обои клеить, — сказала Валя. — При всём коридоре велели.
Слава почесал затылок, свернул обои в трубку и легонько стукнул ею Валю по макушке.
— Иди спать, реставратор, — сказал он. — Тебе к восьми.
Утром в вагончике было жарко от масляного обогревателя и тесно. Пахло мокрыми спецовками и растворимым кофе. На столе лежал протокол, рядом ручка, привязанная бечёвкой к гвоздю, чтобы не уносили. Барсуков сидел у окна в очках, Голубев рядом, Лариса Игоревна на табуретке у двери. Чехол с правилом стоял в углу.
Подписывались по очереди. Гриша, тётя Шура, двое парней из третьей и шестой. Костя расписался против своего «аттестован» быстро, ни на кого не глядя.
Дошла очередь до Вали. Она взяла ручку на бечёвке, подержала и отпустила. Ручка закачалась над столом. Валя достала из кармана куртки плотницкий карандаш, красный и плоский, и положила его поперёк протокола.
— Пётр Ильич, — сказала она. — Пойдёмте наверх. Там у стены лист гипсокартона лежит. Проверьте своё правило. Две линии. При всех.
В вагончике стало тихо, только обогреватель потрескивал.
Барсуков снял очки.
— Чего? — спросил он.
— Две линии, — повторила Валя. — По кромке, потом перевернуть. Как в училище учат.
— Ты меня учить собралась, Ракитина? — Барсуков поднялся, и в вагончике сразу стало тесно. — Я этим правилом мерил, когда ты ещё фляги мыла.
— Знаю, — сказала Валя. — Тридцать один год вы им нас проверяли. Проверьте его один раз. Если линии сойдутся, я при всех напишу «согласна» и пойду клеить обои. Слово даю.
Голубев кашлянул. Лариса Игоревна смотрела в протокол так, будто там было написано что-то очень интересное. Костя стоял у двери и переводил глаза с Вали на Барсукова.
— Пётр Ильич, — осторожно сказал Голубев. — Ну пять минут же. Чтобы потом жалоб не было.
Барсуков постоял. Потом взял из угла чехол, сгрёб со стола карандаш и вышел, не оглянувшись. Дверь вагончика бахнула о стенку.
Наверх пошли все.
На втором этаже у стены лежал лист гипсокартона, приготовленный под перегородку. Барсуков вынул правило из чехла, положил его на лист плашмя и провёл красным карандашом по рабочей кромке линию, от конца до конца. Потом перевернул правило, приложил той же кромкой к тем же двум точкам и провёл вторую.
На концах линии сошлись. А к середине разошлись узкой лодочкой, и в самом широком месте между ними можно было уложить карандаш.
Барсуков долго стоял над листом. Никто не шевелился. Потом он поднял правило, поднёс к окну, упёр один конец себе в скулу и посмотрел вдоль кромки на свет одним глазом. Опустил.
— Дай своё, — сказал он Вале, не поворачиваясь.
Валя расстегнула сумку и подала ему правило, рыночное, за тысячу двести. Барсуков проделал с ним то же самое. Две линии легли одна на другую, как одна.
Он приложил Валино правило к её стене. По вертикали, по горизонтали, крест-накрест. Клин не пролез ни разу. Только у самого края, по диагонали, зашёл меньше чем на миллиметр.
Потом Барсуков подошёл к пятой захватке и приложил то же правило к Костиной стене, по горизонтали, через середину. Правило легло на бугор и закачалось. Клин под концом ушёл на пять.
Костя стоял белый, как свой гипс.
— Это я, — сказал он вдруг. — Пётр Ильич, это я его. Вчера в обед. Я вашим правилом пузо резал, коленом упирался. Оно щёлкнуло. Я думал, это гипс треснул.
Барсуков медленно повернулся к нему.
— Моё правило, — сказал он. — Коленом.
— Коленом, — тихо повторил Костя.
Внизу, в вагончике, Барсуков сел за стол, надел очки и взял ручку на бечёвке. Против Костиной фамилии зачеркнул «аттестован», написал «не аттестован» и расписался. Против Валиной зачеркнул «не аттестована», написал «аттестована, 5 разряд» и тоже расписался. Подвинул протокол Голубеву и Ларисе Игоревне. Те подписали молча.
Потом Барсуков встал. Все ждали, что он возьмёт чехол и пойдёт к машине, как уходил всегда. Он не пошёл.
— Валентина Сергеевна, — сказал он. — Вчера я тебе про обои сказал. При людях сказал. Вот при людях и беру назад. Стена у тебя на пятый. А я тридцать один год верил железке больше, чем рукам. Вот и доверился.
Валя хотела что-то ответить и не смогла. Только кивнула.
Барсуков повернулся к Косте и долго смотрел на него сверху вниз. Костя глаз не отвёл.
— За пузо четвёртый не дают, — сказал Барсуков. — А за колено на чужом правиле я бы с тебя и третий снял. Да сам виноват, бросил где попало. Хоть сказал, и на том спасибо. В марте приходи. С длинным правилом.
— Приду, — сказал Костя.
В понедельник Валина фамилия ушла в трест в списке вокзальной бригады. А в среду бригадир вокзальных, Сергей Павлович Дёмин, позвонил Голубеву и спросил, что за Ерофеев такой. Оказалось, Ракитина попросила себе подсобника на зиму, и именно этого.
— Того самого? — переспросил Голубев у Вали, когда встретил её у вагончика.
— Того самого, — сказала Валя. — Я ему четвёртый разряд сломала, мне и чинить. Пусть у меня пузо снимать учится. Руки у него есть, а голова, глядишь, нарастёт.
Всю зиму Костя мешал ей гипс, таскал мешки на леса под вокзальными колоннами и смотрел, как она тянет стену. Сначала смотрел, потом пробовал сам, потом Валя подходила с правилом и молча показывала пальцем, где переделать. К февралю показывать стала реже. Платили на вокзале и подсобникам неплохо, сдельно, так что на прибавку Костя почти не потерял. В январе у них с Лизой родилась дочка. Кроватку купили с рук, крепкую, с точёными столбиками. Костя сам её перешкурил и покрыл лаком в три слоя.
В марте он пришёл на аттестацию с двухметровым правилом. Барсуков сначала провёл две линии на гипсокартоне своим новым правилом, при всех. Потом Костиным. Потом приложил Костино к Костиной стене, крестом и косым крестом.
Клин не пролез ни разу.
— Четвёртый, — сказал Барсуков и протянул Косте руку.
Рука у Кости была в гипсе по запястье. Барсуков пожал её всё равно, прямо на объекте, и кто-то из молодых от удивления уронил шпатель.
Старое правило Барсуков выбрасывать не стал. Отвёз в учебный пункт треста и повесил в классе над доской, на два гвоздя, рабочей кромкой к стене. Рядом прибил полосу гипсокартона, вырезанную из того самого листа, с двумя красными линиями. Каждой новой группе в первый же день он рассказывает про них, коротко и без фамилий.
— Тридцать один год оно не врало, — говорит Барсуков. — А на тридцать второй соврало, и я поверил ему, а не человеку. Поэтому сначала проверяйте правило. А потом слушайте того, кто держит его в руках.
Если посмотреть на него сбоку, вдоль стены, между серединой правила и штукатуркой до сих пор светится тонкая полоска.
История основана на реальных жизненных ситуациях. Имена, места и детали изменены.
