Тимур Галиев бежал четвёртый круг, когда с него сорвало кепку.
Никто ничего не услышал. Ни свиста крыльев, ни хлопка. Просто на повороте, у старого тополя, голова Тимура дёрнулась вперёд, как от щелбана, кепка улетела на траву, а сам он пробежал ещё метров пять, остановился и схватился за макушку.
— Кто кинул? — заорал он, оглядываясь. — Кто, я спрашиваю?
Кидать было некому. Секция лёгкой атлетики в ключевской школе собиралась по вечерам, во вторник и четверг, и в тот вторник, двенадцатого мая, на стадионе было семь человек. Шестеро бежали по кругу, седьмой, Кирилл Андреевич Лапин, стоял у финишной черты с секундомером на шнурке.
Кириллу было двадцать четыре. В Ключевой он приехал прошлым сентябрём, сразу после педагогического, с одной спортивной сумкой, и снял комнату у бабы Шуры на Садовой. В институте он бегал четыреста метров, бегал неплохо, но до мастера спорта ему всю дорогу не хватало двух десятых секунды. Две десятые так и остались у него привычкой: секундомер он носил на шее даже на родительских собраниях. Дети за это звали его Секундомером. Не в глаза, конечно.
Кирилл подошёл к Тимуру, поднял кепку. На сером козырьке остались четыре свежие затяжки, будто ткань прихватили вилкой.
— Голова цела? — спросил он.
— Цела, — буркнул Тимур и потёр затылок. — Как дало, Кирилл Андреич. Будто мешком.
Кирилл задрал голову. Тополю у беговой дорожки было лет семьдесят, если не больше. Ствол в два обхвата, кора серая, в глубоких трещинах, нижние ветки давно спилены, а метрах в пяти от земли темнела большая овальная дыра, края которой затянуло наплывом. Школьники называли это дупло «почтовым ящиком» и лет двадцать кидали туда всякую ерунду, пока завхоз не отогнал всех от тополя.
На толстом суку, чуть выше дупла, сидела птица.
В сумерках её было трудно разглядеть. Серо-бурая, большая, с ворону, только круглее. Круглая голова без ушей, будто её вдавили в плечи. И глаза. Кирилл ждал жёлтых совиных глаз, как на картинках, а глаза у неё были тёмные, почти чёрные, влажные, как две смородины. Птица смотрела прямо на него и не мигала.
— Сова, — тихо сказал кто-то из девятиклассников. — Реально сова.
— Это она меня? — не поверил Тимур.
— Она, — сказал Кирилл. — Больше некому.
В тот вечер тренировку он закончил на пятнадцать минут раньше. Отпустил ребят, а сам остался у дорожки. Солнце село за крышу котельной, с реки потянуло сыростью, в школьном саду затрещали дрозды. Сова сидела. Потом бесшумно, одним движением, снялась с сука, прошла над самой травой футбольного поля и пропала в темноте у забора. Через минуту оттуда донеслось протяжное, с дрожью в конце: «Ху-у… ху-ху-ху-у-у».
Кирилл достал телефон и набрал в поиске: «сова нападает на людей весной».
Наутро видео было уже в родительском чате. Кто-то из девятиклассников успел снять на телефон кепку на траве и тополь. Саму сову в кадр не поймали, но подпись была такая, что хватило и этого: «На школьном стадионе бешеная сова, чуть не заклевала ребёнка!!!» Три восклицательных знака, сорок два сообщения к обеду.
К вечеру четверга сова отметилась ещё раз. На этот раз досталось Веронике Щегловой из седьмого «А», которая шла через стадион после продлёнки и срезала угол прямо у тополя. Что-то мягко толкнуло её в затылок, резинка слетела с хвоста, волосы рассыпались. Вероника не пострадала, но визжала так, что на крыльцо выскочила техничка. Дома она сказала маме, что сова пыталась её унести.
Лариса Щеглова работала в поселковой администрации бухгалтером и разговаривала так, будто сразу диктует протокол. В пятницу в восемь утра она уже сидела в приёмной директора.
Галине Петровне Суриковой было пятьдесят восемь, и школой она руководила шестнадцать лет. Ключевская школа при ней получила новую крышу, новые окна, а прошлой осенью по районной программе ещё и стадион. Настоящий, с резиновой дорожкой на четыре полосы, с сектором для прыжков в длину, с разметкой. До этого школьники бегали по утоптанной земле вокруг футбольного поля, в дождь по колено в грязи. Стадион был гордостью Галины Петровны, её победой, и на двадцать шестое мая на нём назначили районные соревнования по лёгкой атлетике. Первые за всю историю посёлка. Приедут восемь школ, судьи из района, начальство из управления образования.
— Галина Петровна, я не знаю, что вы собираетесь делать, — сказала Лариса Щеглова. — Но мою дочь на этот стадион я больше не пущу. И другие не пустят. Вы чат видели?
Галина Петровна чат видела.
— Разберёмся, — сказала она. — Сегодня же.
Разбираться она вызвала завхоза. Геннадию Семёновичу Пухову шёл шестьдесят четвёртый год, и в школе он проработал дольше, чем Галина Петровна в ней директорствовала. Всё хозяйство держалось на нём: котельная, трубы, парты, забор, картошка на пришкольном участке. Человек он был прямой, говорил мало и всегда по делу.
— Тополь я давно просил убрать, — сказал Пухов. — Он весь в сухих суках. В прошлом году ветром один сломало, прямо на дорожку лёг. Хорошо, ночью. Летом от него пуху по колено, на крыльце мести замучились. Дупло гнилое. Убрать его, и сова уйдёт сама, и вопрос закрыт.
— Сколько времени нужно? — спросила директор.
— Свояк у меня пилит. В субботу с утра подъедет, к обеду управимся. Только бумагу подпишите, что аварийное дерево.
Галина Петровна кивнула и потянулась за ручкой.
Кирилл узнал об этом на большой перемене, когда зашёл в учительскую за журналом. Завхоз стоял у окна и говорил по телефону: «Да, Серёга, в субботу. Бери большую пилу. Тополь, да, тот самый».
Кирилл положил журнал обратно на стол и пошёл к директору.
— Галина Петровна, тополь пилить нельзя, — сказал он с порога. — По крайней мере сейчас.
Директор сняла очки и посмотрела на него так, как смотрят на ученика, который пришёл без сменки.
— Это почему же, Кирилл Андреевич?
— Там совята. Сова не бешеная, она гнездо защищает. Я вчера почитал. Это серая неясыть, они весной всегда так. Пока птенцы маленькие, взрослые кидаются на всех, кто подходит близко. Недели через три-четыре птенцы встанут на крыло, и вся семья уйдёт сама.
— Через три-четыре недели, — повторила Галина Петровна. — А двадцать шестого у меня здесь восемь школ. Судьи, начальство, родители. Вы хотите, чтобы на районных соревнованиях сова сорвала кепку с чужого ребёнка? Или с судьи? И чтобы это потом показывали по всему району?
— Можно огородить угол. Перенести старт.
— Можно, — согласилась директор. — А можно спилить старое аварийное дерево, которое мы и так собирались спилить. Кирилл Андреевич, вы у нас без году неделя. Я понимаю, птичку жалко. Мне тоже жалко. Но у меня за спиной четыреста детей и родительский чат. Всё. Идите, у вас урок.
Кирилл вышел в коридор. Постоял у окна, из которого был виден тополь, и подумал, что терять ему нечего. Ещё в апреле институтский приятель Дима позвал его в областной центр, тренером в фитнес-клуб. Зарплата вдвое больше, служебная квартира на полгода, с июня можно выходить. Кирилл обещал подумать до конца мая, но, если честно, давно всё решил. Из Ключевой он уедет. Так что выговором его не напугаешь.
Вечером он написал на кафедру зоологии областного университета. Нашёл на сайте адрес, отправил письмо с двумя фотографиями тополя и видео, где сова сидит на суку. Ответа не было.
В субботу он пришёл на стадион в пять утра.
Над полем лежал туман, такой плотный, что ворота на дальнем конце едва угадывались. Кирилл сел на нижнюю скамейку трибуны, метрах в сорока от тополя, достал отцовский полевой бинокль и стал ждать. Отец брал этот бинокль во все походы, а Кирилл в детстве разглядывал в него соседских голубей.
Сначала он услышал. Тонкое, сиплое, будто кто-то протягивал сквозь зубы: «Пс-с-ить. Пс-с-ить». Звук шёл сверху, из кроны.
Потом он их увидел.
На толстом суку, под самым дуплом, сидели три пушистых серых комка. Размером с небольшую дыню каждый, в полосатом пуху, будто их связали из старой шерстяной варежки. Головы круглые, клювы едва видны, а глаза такие же, как у матери: тёмные, огромные. Один совёнок сидел ровно. Второй съехал набок и держался за кору, растопырив лапы. Третий пытался пройти по ветке, качался, взмахивал куцыми крыльями и снова садился.
— Ну вы даёте, — прошептал Кирилл.
Взрослая сова сидела выше, прижавшись к стволу, так что сливалась с корой. Кирилл её нашёл только тогда, когда она повернула голову. Вторая, чуть поменьше, прилетела из-за котельной без единого звука, села на край дупла и сунула что-то первому совёнку. Кирилл подкрутил бинокль. Полёвка. Совёнок проглотил её целиком, дёрнув головой, как пеликан.
Он просидел на трибуне два часа. Туман сошёл, над школой встало солнце, по дороге за забором проехал молоковоз. Совята задремали, прижавшись друг к другу. А в семь по асфальтовой дорожке к стадиону подкатил зелёный уазик завхоза.
Из уазика вылезли двое: Пухов в рабочей куртке и крепкий мужик лет пятидесяти, в оранжевой каске, с бензопилой в руке. Свояк, Серёга. Следом они сняли с багажника раздвижную лестницу. Через пять минут, пешком от своего дома через улицу, подошла Галина Петровна. В субботу, в спортивном костюме, с платком на плечах. Видно, решила проследить сама.
Кирилл спустился с трибуны.
— Геннадий Семёнович, там на ветке три птенца, — сказал он. — Посмотрите в бинокль. Вон, под дуплом.
Пухов бинокль не взял.
— Кирилл Андреич, иди домой, — сказал он незло. — Выходной у тебя. Сейчас дерево ляжет, и никаких птенцов.
— Они не улетят. Они не умеют ещё. Они упадут в траву, и мать будет на всех кидаться, по всему стадиону.
— Кирилл Андреевич, — вмешалась директор. — Мы это обсудили в пятницу.
Серёга тем временем приставил лестницу к стволу, с той стороны, где торчал самый толстый сухой сук. Надо было сначала снять нижние ветки, чтобы дерево не легло на дорожку. Пилу он повесил на ремень за спину, поправил каску и полез.
На сук над ним бесшумно опустилась взрослая сова. Раскрыла крылья, распушилась и стала вдвое больше. Потом раздался звук, от которого у Кирилла по спине побежали мурашки. Сухой, быстрый щелчок, будто кто-то стучал деревянными ложками. Сова щёлкала клювом.
— Серёга, осторожно, — крикнул снизу Пухов.
Серёга поднялся ещё на три ступеньки. Теперь его голова была вровень с суком, на котором сидели совята. До них было меньше метра. Он взялся за ствол, потянулся за пилой.
И замер.
Он стоял так, наверное, полминуты. Внизу молчали. Потом Серёга медленно снял руку с пилы.
Совята смотрели на него. Все трое, не мигая, шесть чёрных блестящих глаз. Тот, что сидел боком, вдруг выпрямился, распушился, раскачиваясь из стороны в сторону, и зашипел на Серёгу, как чайник. Совсем маленький, пушистый, беззубый чайник. Два других тут же начали раскачиваться тоже.
Серёга спустился вниз, аккуратно, ступенька за ступенькой. Снял каску, вытер лоб рукавом.
— Не, Гена, — сказал он. — Я не буду.
— Ты чего? — не понял Пухов.
— Там дети сидят. Трое. Шипят на меня. — Серёга хмыкнул и покачал головой. — У меня внучке полтора года, она вот так же на меня смотрит, когда я ей кашу не даю. Хочешь, сам лезь. Я пилу оставлю.
Пухов посмотрел на свояка, на лестницу, на директора. Лезть сам он не стал. В шестьдесят четыре года по лестнице на пять метров, под щёлкающую клювом сову, желающих мало.
Галина Петровна долго молчала. Потом повернулась к Кириллу.
— Неделю, — сказала она. — Одну неделю, Кирилл Андреевич. Если за неделю что-то случится, пусть хоть одна жалоба, дерево спилят, и вы за это ответите. Уроки физкультуры проводить на стадионе, по расписанию. У нас нормативы, у нас подготовка к соревнованиям. Никто их не отменял.
И ушла, запахнув платок.
В понедельник Кирилл провёл уроки не на стадионе.
За школьными гаражами, между садом и забором котельной, был старый пустырь. Когда-то там стояли турники, потом их вкопали обратно в землю, потом оторвали, и осталась просто утоптанная площадка, заросшая по краям одуванчиками. Кирилл приехал туда в семь утра на велосипеде бабы Шуры, с рулеткой, граблями и мешком извести. Разметил дорожку на шестьдесят метров, граблями выровнял старт, известью провёл черту. Потом взял моток красно-белой ленты, которую выпросил у знакомого дорожника, и десять деревянных колышков. Вбил их по кругу у тополя, метрах в тридцати от ствола, и натянул ленту. Угол стадиона вместе с поворотом беговой дорожки оказался внутри.
Шестой «Б» пришёл на первый урок и уставился на пустырь.
— Кирилл Андреич, а стадион? — спросил Максим Дорохов, главный спорщик класса.
— Стадион у нас сейчас занят, — сказал Кирилл. — Там совята. Кто будет по-честному бежать шестьдесят метров, потом пойдёт со мной смотреть.
Бежали по-честному все. Даже Сева Ковалёв.
Сева был самым тихим в шестом «Б» и самым медленным. Шестьдесят метров он бежал за двенадцать секунд, всегда последним, и всегда с таким видом, будто его заставили нести шкаф. В футбол его не брали, в вышибалах выбивали первым. На уроках физкультуры он обычно стоял у стенки и ждал, когда всё кончится. Зато, как выяснилось, Сева умел то, чего не умел никто: сидеть неподвижно.
После урока Кирилл привёл класс к ленте. Совята спали на суку, прижавшись друг к другу. Взрослую сову ребята искали минут пять и не нашли, пока Кирилл не показал пальцем. Большинство скоро заскучало и убежало. Сева остался.
Он простоял у ленты всю перемену. Потом пришёл после уроков. Потом пришёл вечером, когда Кирилл вёл секцию, и молча сидел на траве у колышка, обхватив колени.
— Кирилл Андреич, — сказал он наконец. — А можно записывать?
— Что записывать?
— Всё. Когда прилетают. Что приносят. Сколько раз кричат.
Кирилл отдал ему свою общую тетрадь в клетку, чистую, купленную для журнала секции. На обложке Сева вывел фломастером: «Дневник наблюдений. Серая неясыть. Стадион». Первая запись вышла короткой: «18 мая, 20:40. Совят три. Мать сидит у дупла. Отец принёс мышь. Самый толстый съел, остальные шипели».
Через два дня в дневнике было шесть страниц. Сева завёл таблицу: время, кто прилетел, что принёс. Кирилл стал давать ему на вечер свой секундомер, и Сева засекал, сколько проходит между прилётами. Выяснилось, что в сумерках отец таскает добычу каждые пятнадцать-двадцать минут, а мать почти не улетает от совят. Выяснилось, что самый толстый совёнок, которого Сева назвал Пончиком, всегда лезет первым. А самый маленький, Шнурок, уже пробует перепархивать с ветки на ветку.
Под тополем, у самой ленты, Сева нашёл странные серые комки размером с палец. Спрессованная шерсть, а внутри косточки. Кирилл объяснил, что это погадки: совы глотают добычу целиком, а шерсть и кости потом выплёвывают. Шестой «Б» воспринял это с восторгом. Погадки размачивали в баночке и разбирали пинцетом прямо на подоконнике кабинета биологии. Биологичка Тамара Ивановна поворчала для порядка, а потом принесла определитель. За три дня Сева насчитал в погадках тридцать один мышиный череп.
К дневнику подтянулись другие. Максим Дорохов нарисовал схему тополя с ветками. Двое девятиклассников из секции дежурили по вечерам, чтобы никто из малышей не лез за ленту. А в среду к ленте пришла Вероника Щеглова. Постояла, посмотрела на совят и спросила у Севы, можно ли ей тоже записывать.
— Это же она мне тогда резинку сорвала, — сказала Вероника почти с гордостью. — Мама её бешеной называла.
— Она не бешеная, — серьёзно ответил Сева. — Она мать.
Галине Петровне про пустырь доложили в первый же день, к обеду. Два дня она молчала.
В среду Кирилла вызвали к директору после шестого урока. Говорила она тихо, и от этого было хуже, чем если бы кричала.
— Я вам ясно сказала, Кирилл Андреевич. Уроки на стадионе. У нас стадион за одиннадцать миллионов, а вы детей гоняете за гаражами по одуванчикам. Лариса Щеглова уже пишет, что у школы нет нормального места для физкультуры. Это вы так соревнования готовите?
— Там никто не пострадал, — сказал Кирилл. — С субботы ни одной жалобы. Сова ни на кого не кидается, потому что никто не подходит.
— Выговор я вам объявлю, — сказала директор. — Приказом.
— Объявляйте, — ответил Кирилл.
И только выйдя на крыльцо, он заметил, что на телефоне висит пропущенный с незнакомого номера и сообщение: «Кирилл Андреевич, это Зотова с кафедры. Письмо ваше получила. Ради бога, никакой пилы. Буду у вас завтра, первым автобусом».
Вера Андреевна Зотова оказалась маленькой сухой женщиной лет шестидесяти пяти, в брезентовой куртке, с рюкзаком и холщовой сумкой через плечо. Сорок лет она кольцевала птиц по всей области, от болот на севере до речных пойм на юге, и говорила быстро, чуть в нос, как человек, которому некогда.
Первым делом она пошла не к директору, а к тополю. Постояла у ленты, посмотрела в бинокль, хмыкнула.
— Хорошие, — сказала она. — Дней тридцать пять им. Самое время. Из дупла вылезли, летать ещё толком не умеют, лазают по веткам. Орнитологи таких зовут «ветвенниками». Ещё недели две-три, и начнут перелетать. А к середине июня уведут их родители отсюда, в парк или к реке. Кто у вас тетрадь ведёт?
Сева молча протянул дневник. Он специально пришёл к первому автобусу.
Зотова листала тетрадь минут десять. Разглядывала таблицу, схему Максима, зарисовки погадок. Потом подняла глаза на Севу.
— У меня третьекурсники так полевые дневники не ведут, — сказала она. — Время, корм, интервалы. Ты это сам придумал, с секундомером?
Сева покраснел до ушей и кивнул.
В кабинете директора собрались в одиннадцать: Галина Петровна, Пухов, Кирилл и Зотова. Сева сидел в приёмной и слушал через приоткрытую дверь.
— Спилить вы можете, — сказала Зотова. — Дерево старое, сухие ветки и правда опасные. Только не сейчас. Сейчас совята полетят вниз вместе с ветками, сядут в траву, взлететь не смогут. А родители их не бросят, неясыть птенцов не бросает. Будут кормить на земле и кидаться на всех, кто пройдёт мимо. Не на одном повороте, Галина Петровна, а по всему стадиону. И так до июля. А если оставить как есть, через три недели птенцы окрепнут, и вся семья уйдёт сама.
— А соревнования? — спросила директор. — Двадцать шестого.
— Проводите. Днём неясыть спит. На людей она бросается, только если подойти к совятам близко. Лента у вас стоит, метров тридцать, этого хватит. Старт перенесите на другой поворот, и всё.
Пухов, который до этого сидел молча, скрестив руки, вдруг спросил:
— А что они жрут?
— Мышей, полёвок. Иногда лягушек, мелких птиц. А что?
— Мальчишка ваш насчитал тридцать один мышиный череп, — сказал Пухов, кивнув на дверь. — Я у себя в овощехранилище всю зиму с мышами воюю. Отраву сыплю, а им хоть бы что.
— Ну вот, — развела руками Зотова. — Бесплатный работник. Кормится сам, зарплату не просит. Спилите тополь, и работник уйдёт.
Пухов засмеялся. Первый раз за всю эту историю. Галина Петровна посмотрела на него, потом на Кирилла, потом в окно, где за лентой виднелся тополь.
— Хорошо, — сказала она. — До двадцатого июня. Лента остаётся. А сухие ветки осенью обрезать, аккуратно.
Приказ о выговоре Кириллу она так и не подписала. Он потом случайно увидел этот листок у неё на столе, под стопкой отчётов. Без подписи.
Вечером Зотова окольцевала совят. Кирилл держал лестницу, Пухов светил фонариком, Сева записывал номера колец в дневник. Зотова поднималась в плотных перчатках и защитных очках. Мать щёлкала клювом с соседнего сука, а когда Кирилл отвлёкся, бесшумно прошла над ним и сбила с него кепку. Ту самую, с которой всё началось, Тимур подарил её физруку «на счастье». Сева записал: «20:52. Мать атаковала К. А. Кепка упала. К. А. цел. Совята недовольны, но окольцованы». Пончику досталось кольцо с номером, который кончался на 17, Шнурку на 18, третьему, самому спокойному, на 19.
Соревнования прошли двадцать шестого мая при ясной погоде. Восемь школ, сорок два забега, судьи из района. Ключевская школа взяла два первых места и одно третье. Старт перенесли на дальний поворот, у ленты дежурили девятиклассники. Сова за весь день не показалась ни разу. Зато к ленте то и дело подходили гости, судьи, учителя из других школ. Сева с Вероникой стояли у колышков с дневником и объясняли всем, кто такая серая неясыть, почему у неё тёмные глаза, а не жёлтые, и что такое погадка. Начальник районного управления образования, солидный мужчина в светлой рубашке, простоял у ленты двадцать минут. Потом подошёл к Галине Петровне и сказал, что такого он ни на одних соревнованиях не видел.
Галина Петровна ответила, что это школьный экологический проект. И даже не покраснела.
Шнурок полетел первым, девятого июня. Сева записал время: 21:14. Совёнок сорвался с ветки, неловко спланировал, пролетел метров двадцать и сел на забор котельной. Качнулся, но удержался. Через три дня за ним полетели Пончик и третий. Тринадцатого июня Сева пришёл к тополю вечером и прождал до одиннадцати. Никто не прилетел. С реки, из прибрежных ив, еле слышно доносилось знакомое «пс-с-ить».
Последняя запись в дневнике была короткой: «14 июня. Ушли к реке. Все пятеро».
Дима позвонил Кириллу в конце июня.
— Ну что, тренер, — весело сказал он. — Квартира стоит, клиенты ждут. Когда тебя встречать?
Кирилл стоял в это время у тополя. Пухов с лестницы крепил к старой липе в дальнем углу стадиона большую дуплянку. Выдолбил он её сам, из обрезка осиновой колоды, три вечера сидел в котельной с долотом. Кирилл посмотрел на дуплянку, на пустую ленту, которую ещё не сняли, на Севу, который сидел на траве и что-то дописывал в тетрадь.
— Дим, я не приеду, — сказал Кирилл. — Тут у меня наблюдения. До следующего июня минимум.
Дима долго молчал в трубку. Потом спросил, всё ли у него в порядке с головой. Кирилл сказал, что всё в порядке, сова его ни разу не задела. Только кепку сбила.
Осенью Пухов со свояком обрезали на тополе все сухие суки. Ствол оставили. А в сентябре на доске приказов у учительской появился новый листок, подписанный Галиной Петровной: «Угол стадиона у тополя и старой липы объявить зоной тишины с 1 апреля по 20 июня ежегодно. Ответственный — учитель физкультуры К. А. Лапин».
Кирилл сфотографировал приказ на телефон и отправил Зотовой. Та ответила одним смайликом.
Следующей весной, в конце марта, Сева пришёл к Кириллу на перемене, запыхавшийся, будто пробежал свои шестьдесят метров за восемь секунд.
— Кирилл Андреич. Они в дуплянке. Мать сидит.
Серая неясыть не стала возвращаться в старое дупло. Выбрала новый дом, тот, что выдолбил Пухов. Пухов, узнав об этом, ничего не сказал, только ходил весь день довольный и даже починил в спортзале скамейку, которую полгода обещал.
А в апреле пришло письмо от Зотовой. Под Ольховкой, в пятнадцати километрах от Ключевой, её студенты поймали в сеть для кольцевания молодую серую неясыть. Кольцо на лапе кончалось на 18. Шнурок. Жив, здоров, весит четыреста девяносто граммов. Его взвесили, записали и отпустили.
Сева вклеил распечатку письма в новый дневник, уже третий по счёту.
Вечером того же дня Кирилл пришёл к ленте. Солнце садилось за котельную, с реки тянуло сыростью, в саду трещали дрозды. У колышка на траве сидели Сева и Вероника с тетрадью, на скамейке трибуны, чуть поодаль, Пухов. А рядом с ним, в спортивном костюме и с термосом, Галина Петровна. Сделала вид, что проходила мимо.
Из дуплянки на липе высунулась круглая серая голова.
Кирилл снял с шеи секундомер и протянул его Севе. Про свои две десятые он давно не вспоминал. Здесь время мерили другими отрезками: от первого крика до первой мыши.
История основана на реальных жизненных ситуациях. Имена, места и детали изменены.
