Валентина Ивановна Сизова, семьдесят один год, улица Строителей, дом четырнадцать, двенадцатая квартира на третьем этаже. Пятиэтажка серого кирпича, в подъезде пахнет кошками и чужими котлетами.
Тридцать восемь лет маляр-штукатур в СМУ-7, последние двенадцать бригадир. Пошла на стройку в семнадцать, ушла на пенсию в пятьдесят пять и ещё десять лет брала частные ремонты, пока колени позволяли.
Руки у неё до сих пор малярские: широкие, с короткими ногтями, и в складке большого пальца белая точка, которую не берёт никакое мыло. Потолок Валентина Ивановна читает, как другие читают газету. Посмотрит снизу, прищурится и скажет, где шпаклёвку клали в два слоя, а где хозяин пожалел денег.
Муж, Григорий Павлович, электрик с того же СМУ, умер одиннадцать лет назад, и в ящике под ванной до сих пор лежат его инструменты, завёрнутые в промасленную тряпку. Сын живёт за тысячу двести километров и звонит по воскресеньям.
Потолки у Валентины Ивановны всегда были белые. Так продолжалось до того ноября, пять лет назад, когда в шестнадцатую квартиру, прямо над ней, въехала Жанна.
Жанне Лукиной было тогда двадцать девять. Квартиру она взяла в ипотеку и въезжала громко: грузчики, колонка с музыкой на подоконнике, смех на лестнице до полуночи. Высокая, светлые волосы, накладные ресницы, каблуки. Эти каблуки над головой Валентина Ивановна за первую неделю научилась узнавать из тысячи.
Работала Жанна дома, маленькую комнату переделала под маникюрный кабинет. Клиентки поднимались на четвёртый этаж с девяти утра до девяти вечера, и подъезд быстро привык к запаху ацетона на лестнице.
Первый раз залило через две недели.
Двенадцатого ноября Валентина Ивановна чистила картошку у раковины, и ей что-то капнуло на плечо. Она подняла голову. Над раковиной по потолку ползло серое пятно, медленно, как чернила по промокашке.
Она поставила в раковину таз и пошла наверх.
— Жанна, у вас вода течёт, — сказала Валентина Ивановна. — У меня на кухне потолок мокрый.
— У меня ничего не течёт, — ответила Жанна и оглядела соседку с порога, сверху вниз. — Всё сухо.
Слив у Жанны выскочил. Шланг стиральной машины вывалился из-под раковины, и машина полчаса сливала мыльную воду прямо на пол. Это записала в акт техник управляющей компании Лидия Петровна Шмелёва.
Пятно на кухне сохло неделю и оставило рыжий контур: сто десять сантиметров на семьдесят, с отростком сбоку. Похоже на варежку. Ущерб по смете вышел восемнадцать тысяч четыреста рублей.
С актом Валентина Ивановна поднялась к Жанне второй раз.
— Вот акт, Жанна, — сказала она. — Здесь причина записана. Ваш шланг.
Жанна взяла листок двумя пальцами, чтобы не смазать свежий лак, пробежала глазами и засмеялась.
— Валентина Ивановна, это бумажка. Такую кто угодно напишет. Докажите, что это моя вода.
— Так в акте же…
— А может, у вас крыша течёт.
— Над вами ещё этаж, Жанна.
— Ну вот к ним и идите, — сказала Жанна и закрыла дверь.
За дверью ещё смеялись. У Жанны сидела клиентка.
Вечером Валентина Ивановна достала с антресолей картонную папку. Зелёную, с тесёмками, ещё со стройки: в таких у них в СМУ хранили акты на скрытые работы. Правило на стройке было простое и въелось за тридцать восемь лет, как краска в палец. Что уходит под штукатурку, должно остаться на бумаге.
Она положила в папку акт. Распечатала в фотокиоске снимок пятна, написала на обороте дату и размер, скрепкой приколола чеки. И сама перекрасила кухонный потолок. Три дня, со стремянки, с перерывами на колени.
Второй раз залило через год и четыре месяца, третьего марта. Жанна набирала ванну и заговорилась по телефону. Пятно в коридоре получилось длинное и узкое, с раздвоенным хвостом, как селёдка на газете. Двадцать три тысячи семьсот по акту.
— Ну налилось, — сказала Жанна на пороге, с полотенцем на голове. — Высохнет. Что вы ко мне бегаете, как на работу? У вас потолок и так старый был. Я вам его, считайте, освежила.
В тот же вечер Жанна заблокировала её номер.
Летом, три года назад, Жанна затеяла большой ремонт. Двадцать первого августа сантехники ушли на обед и оставили открытым отвод под новую раковину. У Валентины Ивановны в спальне вода пошла струйкой с потолка прямо на кровать, а обои отошли по всей стене и повисли, как мокрое бельё. Тридцать одна тысяча двести.
Жанна стояла в дверях чужой спальни в шлёпанцах, с телефоном в руке, и разглядывала мокрый матрас.
— И что вы от меня хотите? Это рабочие, с них и спрашивайте, — сказала Жанна и пожала плечами. — Ой, да сама подкрасишь, ты же маляр. Тебе это раз плюнуть.
Ремонт у Жанны закончили в декабре, и про него знал весь дом. Ламинат «беленый дуб», в коридоре штукатурка под шёлк, в ванной итальянская плитка и короб над трубами с аккуратным лючком.
— Шестьсот сорок тысяч, — говорила Жанна соседкам на лестнице. — Хоть сейчас в журнал.
Четвёртый залив случился прошлым летом, восемнадцатого июня, в Жаннин день рождения: кто-то из гостей заткнул раковину пробкой и оставил кран открытым. Новое пятно на кухне легло рядом со старой варежкой и было похоже на зайца с одним ухом. Четырнадцать тысяч девятьсот.
— У меня был праздник, я имею право, — бросила Жанна утром на лестнице, не останавливаясь. — Докажите, что это мои гости, а не ваша старая труба.
Пятый раз был этой осенью, девятого сентября, и самый большой. Лопнул шланг к стиральной машине, пока Жанна ездила в торговый центр. В большой комнате у Валентины Ивановны отвалился пласт шпаклёвки размером с тарелку, вода стояла в плафонах люстры.
На этот раз Валентина Ивановна позвала независимого оценщика и заплатила ему шесть тысяч пятьсот при пенсии двадцать одна тысяча четыреста. Жанна на осмотр не пришла. Ущерб вышел на сорок две тысячи шестьсот, и в октябре Валентина Ивановна отправила Жанне заказным письмом досудебную претензию.
— Пугаете? — спросила Жанна у почтовых ящиков и потрясла конвертом. — Подавайте в суд, если такая умная. Пять лет у вас одно и то же, и ничего вы не доказали.
А через неделю в управляющую компанию и председателю совета дома пришла жалоба. На Валентину Ивановну.
Всю осень Валентина Ивановна чинила потолок в большой комнате. По субботам начинала в восемь, потому что к обеду руки уже не держали. На рыжие разводы клала изолирующий грунт, иначе пятно проступит через любую краску. Грунт пах резко, растворителем, и запах через вентиляцию поднимался на четвёртый этаж.
Председатель совета дома, Анатолий Семёнович Пахомов, бывший машинист тепловоза, повесил на дверях объявление: общее собрание, шестнадцатое ноября, девятнадцать ноль-ноль. Первым пунктом почтовые ящики, вторым уборка подъезда. Третий Анатолий Семёнович дописал от руки, потому что Жанна стояла у него над душой: «Разное. Жалоба кв. 16 на кв. 12».
Собирались в бывшей колясочной на первом этаже. Стол под клеёнкой, электрический чайник, масляный обогреватель и четырнадцать стульев из закрывшейся школы. Пришли девятнадцать человек, кому не хватило стульев, стояли в дверях.
Жанна села в первый ряд нога на ногу, в светлом пальто, с телефоном на коленях.
Валентина Ивановна села во второй ряд, у стены. На коленях у неё лежала зелёная картонная папка, тесёмки завязаны бантиком.
— Разное, — сказал Анатолий Семёнович, когда ящики и уборку решили. — Жанна Витальевна, ваше слово.
Говорила Жанна громко, как говорят люди, привыкшие, что их слушают. Что у неё в квартире работа и санитарные нормы. Что по субботам с восьми утра под полом скребут, будто крысы. Что от запаха клиентка встала из кресла с недоделанной рукой, и её отпаивали водой на лестнице.
— Пять лет эта женщина ходит за мной с бумажками, — сказала Жанна и повернулась к залу. — Письма заказные шлёт. Теперь вот травит. Прошу вынести ей предупреждение и обязать делать ремонт, как все нормальные люди, с бригадой.
— Пахло, чего уж, — сказала Тамара Фёдоровна с первого этажа. — Я у себя чуяла.
— Валентина Ивановна, — сказал Анатолий Семёнович. — Вы что-нибудь скажете?
— Пахнет, это правда, — сказала Валентина Ивановна. — Это изолирующий грунт. Без него пятно через краску проступит.
— Какое ещё пятно? — спросил Серёжа Кузнецов из девятой квартиры.
— Пятое, — сказала Валентина Ивановна.
Она подошла к столу и развязала тесёмки.
Первым легло на клеёнку двенадцатое ноября пятилетней давности: акт, фотография варежки, чеки на скрепке. Анатолий Семёнович прочитал вслух причину: «выпал сливной шланг стиральной машины в кв. 16».
Потом третье марта. Селёдка, двадцать три тысячи семьсот.
Потом двадцать первое августа. Мокрая спальня, обои висят до пола, на кровати таз. Тридцать одна тысяча двести.
Потом восемнадцатое июня. Заяц с одним ухом. Четырнадцать тысяч девятьсот.
Потом девятое сентября. Кусок шпаклёвки на ковре, люстра с водой в плафонах, заключение оценщика на шести листах. Сорок две тысячи шестьсот.
Фотографии пошли по рядам. Серёжа Кузнецов присвистнул и передал дальше.
Анатолий Семёнович сложил суммы на телефоне.
— Сто тридцать тысяч восемьсот, — сказал он. — За пять лет. Жанна Витальевна, вы что-нибудь возмещали?
Жанна покраснела, но голос у неё не дрогнул.
— Это ничего не доказывает, — сказала Жанна. — Это всё старое, всё давно высохло. Было бы что серьёзное, она бы в суд пошла, а не бумажки пять лет копила. И вообще, — Жанна обвела взглядом комнату, — я в этом доме одна нормальный ремонт сделала. Вот и завидуют.
В колясочной стало тихо. Щёлкнул, выключаясь, чайник.
Валентина Ивановна ничего не ответила. Она перевернула папку и вытащила из самого низа последний лист. Он лежал отдельно от остальных, сложенный вчетверо, с рыжим разводом на уголке.
Валентина Ивановна развернула его на клеёнке и разгладила ладонью.
— Анатолий Семёнович, — сказала она. — Прочитайте и вот это. Вслух. Пусть Жанна тоже послушает.
Анатолий Семёнович поднёс лист к лампе.
Это был бланк аварийно-диспетчерской службы, заполненный от руки синей ручкой, с печатью управляющей компании внизу. Почерк крупный, мужской, с сильным наклоном вправо.
— Акт аварийного обследования, — прочитал Анатолий Семёнович. — Четвёртое января… — Он поднял глаза на Валентину Ивановну. — Это какого же года? Позапрошлого?
— Позапрошлого, — сказала Валентина Ивановна.
Анатолий Семёнович откашлялся и стал читать дальше, водя пальцем по строчкам.
— В два часа сорок семь минут поступила заявка от жительницы квартиры двенадцать Сизовой В. И. о течи горячей воды с потолка в санузле. При обследовании установлено: разрыв трубопровода стояка горячего водоснабжения на резьбовом соединении в санузле квартиры шестнадцать. Собственник квартиры шестнадцать отсутствует…
Жанна перестала качать ногой.
— Стояк перекрыт в подвальном помещении жительницей квартиры двенадцать в три часа пять минут, до прибытия бригады, — читал Анатолий Семёнович, уже медленнее. — Доступ в квартиру шестнадцать обеспечен жительницей квартиры двенадцать ключом из этажного электрощита, по согласованию с диспетчером. На момент прибытия бригады в три пятьдесят две в квартире шестнадцать вода на полу санузла, коридора и жилой комнаты, площадь около шестнадцати квадратных метров. Вода собрана жительницей квартиры двенадцать…
Он остановился, поправил очки и дочитал до конца.
— Выполнено: замена участка трубопровода. Подача воды восстановлена в пять сорок. Ущерб квартире шестнадцать не выявлен, незначительная деформация ламината у порога санузла. Квартира двенадцать: намокание потолка в санузле, претензий не имеет. Подписи: мастер Гаврилов, Сизова. Ниже техник Шмелёва, пятое января.
Никто в колясочной не шевелился. Гудел обогреватель.
— Какой стояк? — спросила Жанна. Голос у неё стал тонкий, не свой. — У меня никакой стояк не лопался.
— Лопался, — сказала Валентина Ивановна.
— Так это ж тогда было! — Тамара Фёдоровна хлопнула себя по коленке. — На праздниках, ночью. Аварийка у подъезда стояла с мигалкой. Я ещё подумала, опять у кого-то гулянка до драки дошла.
— Жанна Витальевна, — сказал Анатолий Семёнович. — Вас в январе позапрошлого года дома не было?
Жанна долго молчала.
— На море была, — сказала она наконец. — С тридцатого декабря по десятое.
А было так.
Мороз в ту ночь стоял двадцать шесть градусов. На морозе у Валентины Ивановны всегда крутит колени, и спала она плохо, вполглаза, с грелкой под одеялом.
В половине третьего она услышала над головой шипение. Ровное, сильное, как будто в квартире сверху забыли на плите большой чайник. Потом в трубах стукнуло, и шипение стало громче.
Валентина Ивановна накинула халат и пошла на звук. Звук шёл из ванной.
Она включила свет и подняла голову.
Потолок вокруг стояка потемнел. Не пятном, а кругом, и этот круг расходился прямо на глазах. По трубе вниз бежала вода, на кафеле собиралась лужа, и от лужи поднимался пар.
Вода была горячая.
Валентина Ивановна сразу поняла, что это такое. Не шланг и не ванна. Горячая вода под полным напором, из стояка, общего на весь подъезд. Такая вода за ночь проходит через перекрытия, как через марлю.
Она принесла из коридора стремянку, поставила её рядом с ванной, поднялась на две ступеньки и приложила ладонь к потолку. Потолок был тёплый, как бок у печки. Под ладонью набухала и пузырилась краска.
Таз под трубу она ставила уже на бегу.
Номер аварийно-диспетчерской службы висел на стенде в подъезде, но Валентина Ивановна знала его наизусть. Диспетчер ответила после девятого гудка.
— Бригада на прорыве в соседнем микрорайоне, — сказала диспетчер. — Ждите, час-полтора. Перекройте у себя воду.
— Мне перекрывать нечего, это стояк, — сказала Валентина Ивановна. — Разрыв у соседки сверху, в шестнадцатой. Её дома нет.
— Тогда ждите, — сказала диспетчер. — Бригада будет, как освободится.
Валентина Ивановна положила трубку и поднялась на четвёртый этаж прямо в тапках.
Из-под двери шестнадцатой квартиры шёл пар. На площадке у порога натекла лужа, и тонкая струйка уже подбиралась к ступенькам.
Она позвонила. Постучала. Прислушалась. За дверью шипело, как в бане.
Жанны дома не было, Валентина Ивановна это знала. Тридцатого утром слышала, как по лестнице прогрохотал чемодан на колёсиках и следом каблуки, а внизу хлопнула дверь такси.
Она стояла на площадке и считала, как на стройке. Полтора часа. Горячая вода под давлением. У Жанны ремонту едва исполнился год, ламинат, который от воды за пару часов встаёт горбом, штукатурка под шёлк в коридоре. Дальше вода пойдёт в двенадцатую, потом в восьмую, в четвёртую, до самого подвала. К утру от Жанниных шестисот сорока тысяч останется мокрое место.
Валентина Ивановна спустилась к себе, надела поверх халата старую фуфайку Григория Павловича, валенки и взяла фонарь. Из ящика под ванной достала газовый ключ, большой, второй номер, завёрнутый в промасленную тряпку.
В подвал вела железная дверь с торца дома. Замок на ней уже лет десять висел для вида, на проволоке, и об этом знал весь дом.
На улице мело. Валентина Ивановна обошла дом по сугробам, размотала застывшую проволоку и спустилась по бетонным ступенькам в темноту.
В подвале было тепло и сыро, пахло мокрой землёй и котами. Фонарь выхватывал трубы в стекловате, паутину, чьи-то старые лыжи, брошенные тут ещё в прошлом веке.
Подсказать, какой из стояков нужный, было некому. Схему дома она знала, потому что сорок лет назад сама отделывала такие же. Второй подъезд, левая сторона. Ванная у неё над третьим окном от угла. Она прошла вдоль стены, считая шаги, и остановилась у двух вертикальных труб, уходящих в потолок.
Одна была холодная. Вторая горячая, и если приложить к ней ухо, внутри шумела вода, как река под мостом.
Внизу на горячей трубе сидел вентиль. Ржавый, с облезлым красным маховиком, который, похоже, не трогали с тех пор, как сдали дом.
Валентина Ивановна взялась за маховик двумя руками. Маховик не шелохнулся.
Она надела на него газовый ключ, упёрлась валенком в трубу и повисла на рукоятке всем весом. Колени отозвались так, что потемнело в глазах.
Вентиль хрустнул и провернулся на четверть оборота.
Она перехватила ключ и повисла снова. Ещё четверть. Потом ещё. Шум в трубе стал тише, потом пропал совсем.
На телефоне было три часа пять минут.
Валентина Ивановна посидела на ступеньке, пока не отпустило колени, и позвонила диспетчеру.
— Стояк я перекрыла, — сказала она. — В подвале. Горячий, второй подъезд.
— Как перекрыли? — не поверила диспетчер. — Сами?
— Сама. Теперь у неё вода на полу стоит. Я знаю, где лежит ключ от квартиры. Хозяйки нет. Если я до бригады воду не соберу, у неё весь пол вспучит.
Диспетчер помолчала.
— Открывайте, — сказала она. — Я запишу, что по согласованию. Только ничего там не трогайте, кроме воды.
Про ключ Валентина Ивановна знала давно. Два раза видела с лестницы, как к Жанне приходила подруга, открывала электрощит на площадке и доставала ключ, который висел за счётчиком на загнутом гвоздике.
Ключ висел на месте.
Дверь шестнадцатой квартиры открылась, и навстречу вывалился пар.
Внутри было как в парной. Зеркало в прихожей запотело до самого низа. В ванной вода стояла вровень с порогом и переливалась через него в коридор, по белому ламинату к комнате. У двери мокли розовые меховые тапки. Из лючка в плиточном коробе, откуда торчал край трубы, ещё капало.
Валентина Ивановна спустилась к себе второй раз и вернулась с ведром, тазом, совком для мусора, половой тряпкой, восемью полотенцами и двумя старыми простынями.
И стала собирать воду.
Совком из ванной в ведро, из ведра в унитаз. Потом тряпкой. Потом полотенцами по коридору: положить, придавить коленом, отжать в таз, положить снова. Штукатурку под шёлк в коридоре она промокнула внизу простынёй, пока вода не впиталась. Белый пушистый коврик из комнаты вынесла в ванну и повесила на бортик. Пуфик на тонких золотых ножках переставила на сухое.
На полке в комнате стояла фотография в рамке. Девочка лет десяти в школьной форме рядом с худой женщиной в вязаной шапке, у крыльца длинного деревянного барака. Валентина Ивановна переставила рамку повыше, чтобы не задеть ведром.
Бригада приехала без восьми четыре. Двое: мастер, мужчина лет пятидесяти с усами, и молодой парень с ящиком инструментов.
Мастер остановился в дверях. Посреди чужого коридора на коленях стояла пожилая женщина в мужской фуфайке и валенках и выжимала полотенце в таз.
— Это вы стояк перекрыли? — спросил мастер.
— Я, — сказала Валентина Ивановна.
— В подвале? — Мастер посмотрел на неё внимательнее. — Вам же лет семьдесят.
— Шестьдесят девять, — сказала Валентина Ивановна. — Там вентиль внизу, на горячем. Он тугой.
Мастера звали Николай Гаврилов. Под утро он спускался в подвал проверить вентиль и вернулся с рыжей ржавчиной на ладонях.
— Его ж лет сорок никто не крутил, — сказал Гаврилов напарнику. — Я б сам с первого раза не сдвинул.
Трубу они меняли через лючок полтора часа. Сгон на резьбе сгнил и разошёлся по нитке. Валентина Ивановна тем временем ходила с тряпкой вокруг их ног и собирала то, что натекало из трубы.
В пять сорок воду дали. Ничего не шипело.
Акт Гаврилов писал на Жанниной кухне, на белом глянцевом столе, подложив под бланк рекламную газету. Писал долго, крупно, с наклоном.
— Я напишу, как было, — сказал Гаврилов. — Если б не вы, тут до утра был бы бассейн. И у вас, и ниже, до самого подвала. Потом бы год всем подъездом по судам ходили.
— Лишнего не пишите, — сказала Валентина Ивановна.
— Лишнего не пишу, — ответил Гаврилов. — Пишу, кто воду собирал. Подпишите вот тут. Хозяйке сами скажете?
— Скажу.
— Копию я ей в ящик брошу.
Бригада уехала в шесть. Валентина Ивановна до половины восьмого сушила пол. Принесла из дома тепловентилятор и поставила на самый слабый режим, почти без жара: от резкого тепла ламинат ведёт ещё хуже, чем от воды. Прошла сухим полотенцем по каждому стыку. У порога ванной три доски всё-таки приподнялись домиком, и с этим она уже ничего поделать не могла.
Мокрые розовые тапки и коврик она забрала к себе, высушила на батарее и через два дня занесла обратно. Проверила, всё ли стоит, как стояло. Закрыла дверь и повесила ключ за счётчик, на тот же гвоздик.
Дома она села на край ванны и подняла голову.
У неё на потолке, вокруг трубы, осталось пятно. Шестое по счёту. Ни на что не похожее, просто круглое и ровное, как блюдце.
Десятого января по лестнице прогрохотал чемодан.
Наутро Валентина Ивановна дождалась, когда Жанна пойдёт выносить мусор, и вышла ей навстречу на площадку.
— Жанна, тут, пока вас не было… — начала она.
— Только не начинайте, — сказала Жанна и прошла мимо с пакетом. — Я вчера прилетела, я не выспалась. Что, опять потолок? Мне сейчас вообще не до вас.
— С приездом, — сказала Валентина Ивановна ей в спину.
Больше она к этому разговору не возвращалась.
Копия акта, которую Гаврилов бросил в почтовый ящик шестнадцатой квартиры, ушла в мусор вместе с рекламой пиццы и пластиковых окон. Жанна выгребала ящик раз в месяц, не глядя.
Через две недели Жанна обнаружила, что у порога ванной вспучился ламинат. Она вызвала укладчиков, кричала на них по телефону так, что слышал весь подъезд, и добилась, чтобы три доски ей заменили бесплатно. Соседкам на лестнице она потом рассказывала, что укладчики сплошь жулики и что верить сейчас нельзя никому.
Свой экземпляр акта Валентина Ивановна положила в зелёную папку. Не поверх остальных, а под самый низ, отдельно, сложенный вчетверо. Этот акт был не про Жаннину вину. Какая с неё вина, если стояк общий.
А круглое пятно у себя в ванной она закрасила в феврале, когда потолок просох.
В колясочной было слышно, как гудит обогреватель.
Жанна смотрела на лист в руках у Анатолия Семёновича. Потом тихо сказала, ни к кому не обращаясь:
— Ламинат…
— Что? — не расслышал Анатолий Семёнович.
— Ламинат у порога, — повторила Жанна. — Я укладчиков… Я думала, это они.
Тамара Фёдоровна всем телом развернулась на стуле к Жанне.
— Вот тебе и «докажите», — сказала Тамара Фёдоровна. — Человек пять лет за тобой потолки перекрашивает, а ты его на собрание тащишь…
— Тамара, не надо, — сказала Валентина Ивановна.
— Это как это не надо?
— Не надо, — повторила Валентина Ивановна спокойно, но так, что Тамара Фёдоровна закрыла рот.
Серёжа Кузнецов почесал затылок.
— Валентина Ивановна, а почему вы молчали-то? — спросил Серёжа. — Почти два года. Хоть бы сказали ей, когда она вам это своё «докажите»…
— А чем тут хвалиться? — ответила Валентина Ивановна. — Стояк общий. Её вины там нет. А в подвал я лазила не за спасибо. Там вода шла.
Жанна встала. Пальто у неё соскользнуло со спинки стула на пол, и она не стала его поднимать.
— Анатолий Семёнович, — сказала Жанна, и голос у неё сорвался на первом же слове. — Жалобу мою… не пишите никуда.
— Отзываете? — спросил Анатолий Семёнович.
— Отзываю.
— Так и запишу.
— И запишите, что я… — Жанна запнулась и начала заново. — Что ущерб. По заливам. Что я возмещу.
Анатолий Семёнович пододвинул к себе тетрадь протоколов и долго писал, шевеля губами.
Жанна подняла пальто, прижала его к груди и вышла, не надевая. Каблуки простучали по коридору быстро и сбивчиво, а потом хлопнула дверь подъезда.
Валентина Ивановна собрала акты в стопку по датам, фотографии к актам, чеки к фотографиям, и завязала тесёмки бантиком.
У двери её догнал Анатолий Семёнович.
— Валентина Ивановна, — сказал он, понизив голос. — Я бы, наверное, так не смог. Промолчать.
— Смог бы, — ответила Валентина Ивановна. — Если б слышал, как оно шипит.
Дома она не стала включать телевизор. Прошла в большую комнату и постояла под потолком.
Стремянка стояла посередине, на старой простыне. Половина потолка была уже белая, вторая серая, в изолирующем грунте, и под грунтом ещё угадывалась граница пятого пятна, неровная, как берег на карте.
В двадцать один сорок в дверь постучали.
Не позвонили, а постучали, тихо, костяшками пальцев.
На площадке стояла Жанна. В спортивных штанах, в куртке, накинутой поверх домашней футболки, в шлёпанцах на босу ногу. Без ресниц, без помады, с красными глазами. В руках у неё ничего не было.
— Можно? — спросила Жанна.
Валентина Ивановна отступила от двери.
На кухне она поставила чайник. Жанна села на табуретку у холодильника и первым делом подняла голову к потолку.
— Где была варежка? — спросила Жанна.
— Вон там, над раковиной.
— Ничего же не видно.
— Тебе не видно, — сказала Валентина Ивановна. — А я знаю, где.
Жанна долго смотрела в угол над раковиной.
— Почему вы мне тогда не сказали? — спросила она.
— Я сказала, — ответила Валентина Ивановна. — Десятого января, на площадке. Ты мусор несла.
Жанна закрыла глаза.
— «Только не начинайте», — сказала Жанна. — Да. Я помню. Я помню, как это сказала.
Она заплакала некрасиво, по-детски, со всхлипами, и тёрла глаза рукавом куртки. Валентина Ивановна достала из шкафчика пачку бумажных салфеток, положила перед ней и налила чай в большую чашку с маками.
Потом Жанна говорила. Долго, сбиваясь, возвращаясь назад.
Про барак на краю посёлка, где она выросла: коридор на восемь семей, общая кухня, одна плита на четырёх хозяек. Про мать, Надежду Сергеевну, которая работала дояркой на ферме и воевала с соседками за каждую конфорку. Про материнское правило, которое Жанна слышала с пяти лет.
— Мама говорила: никогда не признавайся, — сказала Жанна. — Признаешься раз, всю жизнь платить будешь. Все только и ждут, чтобы с тебя что-нибудь взять. Я и не признавалась. Никому. Ни в школе, ни потом. Квартиру эту одна тяну, ипотека тридцать четыре тысячи в месяц. Мне казалось, если хоть раз скажу «да, это я», у меня всё заберут.
— На фотографии у тебя мама? — спросила Валентина Ивановна. — У барака.
Жанна подняла мокрое лицо.
— Вы и фотографию видели?
— Переставила повыше. Чтобы ведром не задеть.
Жанна опять закрыла лицо руками, но уже не плакала, а просто сидела так.
— А в суд вы почему не пошли? — спросила Жанна. — Вы же могли. У вас всё было.
— Могла, — сказала Валентина Ивановна. — Лидия Петровна мне ещё после третьего раза говорила: подавайте. А суд, Жанна, это год по кабинетам. Экспертизы, заседания, переносы. И ты мне потом весь этот год у почтовых ящиков в глаза смотришь, и я тебе. А жить нам с тобой на одной лестнице ещё долго.
— Я вам всё переведу, — сказала Жанна наконец. — Сто тридцать тысяч восемьсот. Не сразу, частями, за три месяца. Но всё.
Валентина Ивановна сходила в комнату за папкой. Развязала тесёмки и отцепила от актов скрепки с чеками.
— Работу свою я не продаю, — сказала Валентина Ивановна. — Я её для себя делала. Вот материалы. Двадцать семь тысяч шестьсот пятьдесят за пять лет, всё тут. И оценщику шесть с половиной. Это верни, и будем в расчёте.
— Так нечестно, — сказала Жанна. — По актам же больше.
— По актам можно и в суд, — ответила Валентина Ивановна. — Только тогда мы с тобой уже не соседи.
Жанна смотрела на чеки, разложенные веером по клеёнке. Грунтовка, шпаклёвка, краска, валик, обои, опять краска, опять грунтовка.
— А потолок в комнате? — спросила Жанна. — Который сейчас.
— Не доделан.
— Можно я… — Жанна запнулась. — Можно я помогу? Я не умею. Но я хочу.
Валентина Ивановна посмотрела на её руки. Тонкие пальцы, короткие ногти без лака, на среднем пальце мозоль от пилочки.
— Ногти людям рисуешь? — спросила Валентина Ивановна.
— Рисую.
— Значит, рука есть. Приходи в субботу к восьми. И в старом приходи, в чём не жалко.
В ту же ночь, в начале двенадцатого, у Валентины Ивановны пискнул телефон. Писала Жанна, с того самого номера, который когда-то заблокировала: «Какую краску брать? Напишите, пожалуйста, по буквам, куплю сама». Следом пришёл перевод. Тридцать четыре тысячи сто пятьдесят рублей.
В субботу Жанна позвонила в дверь без пяти восемь.
Серый спортивный костюм, волосы убраны под косынку, в руках два пакета. В одном ведро краски и валик, ровно те, что Валентина Ивановна продиктовала по буквам. В другом коробка конфет и две белые пластмассовые таблетки размером с пуговицу от пальто.
— Это датчики протечки, — сказала Жанна, разуваясь. — Мне вчера сантехник поставил такие же. Под стиралку, под ванну и под раковину. Если где-то капнет, кран сам перекроется. Шестнадцать тысяч девятьсот. А эти два вам. Под вашу трубу в ванной.
Валентина Ивановна повертела датчик в пальцах и положила на полку в прихожей.
Сначала она показала, как держать валик. Не давить. Набрать краски, откатать о ребристую площадку, чтобы не капало. Катать от окна к двери, и последний проход всегда к свету, тогда полос не видно.
— Кисть держи, как свою пилочку, — сказала Валентина Ивановна. — Углы кистью, а поле валиком.
Через двадцать минут у Жанны заныли плечи. Через сорок ей на щёку упала белая капля, она размазала её ладонью и засмеялась. Смеялась она теперь по-другому, негромко и с удивлением, как смеются над собой.
— Пять лет думала, что это легко, — сказала Жанна со стремянки. — «Сама подкрасишь». Господи.
— Не болтай, — сказала Валентина Ивановна снизу. — Полосу пропустила. Вон, у люстры.
Пока Жанна перемывала валик, Валентина Ивановна рассказала про свой первый потолок. Ей было семнадцать, детский сад на сто сорок мест, группа на втором этаже, и потолок ей доверили только на третью неделю. До этого она две недели шкурила откосы и носила вёдра. Бригадиром у них была Клавдия Степановна, маленькая, седая, с папиросой, которая никогда не горела. Клавдия Степановна становилась под свежим потолком, задирала голову и молчала. Если молчала долго, значит, всё переделывать.
— И переделывали? — спросила Жанна.
— Два раза, — сказала Валентина Ивановна. — А на третий она сказала: «Последний проход всегда к свету, Валя. Свет всё покажет, что ты спрятать хотела». Я это пятьдесят с лишним лет помню.
Жанна долго молчала, потом залезла обратно на стремянку и прошла полосу у люстры заново. К свету.
В одиннадцать в дверь заглянула Тамара Фёдоровна, будто бы за солью. Постояла на пороге комнаты, посмотрела на Жанну в косынке на стремянке, на Валентину Ивановну с кистью у плинтуса, взяла соль и ушла, так ничего и не сказав. К обеду про это знал весь второй подъезд.
Последний проход Жанна сделала в два часа дня. Слезла, отошла к двери и встала рядом с Валентиной Ивановной.
Потолок был белый. Ровный, без единой волны. От пятого пятна не осталось даже тени.
Жанна достала из кармана ключ на колечке. На колечке болтался маленький розовый брелок со стразами, из тех, что лежат у неё в кабинете на полке для клиенток.
— Это запасной, от шестнадцатой, — сказала Жанна и положила ключ на подоконник. — Из щитка я его забрала. Нечего ему там висеть, кто угодно возьмёт. Пусть лучше будет у вас. Если что… вы знаете, что делать. Лучше меня знаете.
Валентина Ивановна взяла ключ и вышла в прихожую. Там, на гвозде у зеркала, висели её собственные ключи и маленький ключик от почтового ящика. Розовый брелок она повесила рядом.
Потом вернулась в комнату с папкой, развязала тесёмки и достала последний лист, сложенный вчетверо, с рыжим разводом на уголке.
— Это твоё, — сказала Валентина Ивановна. — Твоя копия тогда в мусор ушла.
Жанна взяла акт обеими руками, как берут что-то горячее, и долго его не разворачивала.
Остальные пять актов Валентина Ивановна сложила обратно, завязала тесёмки и убрала папку на антресоль, в самую глубину, за коробку с ёлочными игрушками.
В конце декабря ударил мороз под двадцать пять.
Тридцатого утром в дверь к Валентине Ивановне постучали. На площадке стояла Жанна с чемоданом, в пуховике и в сапогах без каблуков.
— Я на праздники к маме, — сказала Жанна. — Первый раз за шесть лет. Воду я перекрыла, датчики включены, ключ у вас. И вот. — Она протянула пакет. — Это вам от неё. Я ей всё рассказала.
В пакете лежали толстые шерстяные носки, серые, с белой полоской по краю. Под валенки.
— Мама сказала, раз вы в валенках по подвалам лазите, то пусть хоть колени не мёрзнут, — сказала Жанна и впервые за пять лет покраснела не от злости.
— Езжай, — сказала Валентина Ивановна. — Маме поклон.
Чемодан прогрохотал по лестнице вниз. Хлопнула дверь такси.
В ту ночь Валентина Ивановна долго не могла уснуть и по привычке прислушивалась к трубам. Трубы молчали. Над головой было тихо, а на гвозде в прихожей, рядом с её ключами, висел розовый брелок.
Потом она уснула.
История основана на реальных жизненных ситуациях. Имена, места и детали изменены.
