В восемь пятьдесят две Тамара Ивановна Дроздова задёрнула в спальне шторы, легла и натянула одеяло до подбородка. Сутки на подстанции скорой помощи кончились в восемь утра. Шестнадцать вызовов: два ДТП на объездной, пьяный с разбитой бровью у вокзала, давление, давление, ещё раз давление и бабушка с улицы Гагарина, которая четвёртый раз за месяц вызывала бригаду, потому что ей было страшно ночью одной. Тамара Ивановна закрыла глаза. Спина отпускала постепенно, мышца за мышцей.
В девять ноль-ноль над головой завыл перфоратор.
Не около девяти и не в начале десятого. Ровно в девять. Однажды Тамара Ивановна проверила: включила на кухне радио, легла и стала ждать сигнала точного времени. Пикнуло шесть раз, и на шестом сверху ударило в бетон.
Над её спальней, на восьмом этаже, в тридцать первой квартире жил Кирилл Дьячков. Восьмой месяц он делал там ремонт.
Квартиру над ней продали в январе. Прежние хозяева, тихая пара пенсионеров, у которых даже телевизор работал шёпотом, уехали в Тюмень. В феврале в тридцать первую зашла бригада: трое крепких парней с перфораторами и болгаркой. Шесть дней они долбили с восьми утра до восьми вечера. Сбивали плитку, штукатурку, стяжку, всё до голого бетона. У Тамары Ивановны с потолка сыпалась побелка, один раз прямо в тарелку с супом. На седьмой день стало тихо, и она решила, что худшее позади.
В марте сверлить начал хозяин.
Впервые она увидела его у лифта. Высокий, коротко стриженный парень лет тридцати пяти в оранжевой куртке с серебристыми полосами, как у дорожных рабочих. На плече он держал мешок цемента и насвистывал.
В тот же вечер Тамара Ивановна приклеила ему на дверь записку. Написала крупно, на листке из блокнота для назначений, который таскала в кармане формы: «Совесть у вас есть? Кв. 27». Утром на её собственной двери висел ответ. Распечатка областного закона о тишине, и жёлтым маркером выделена строчка про ремонтные работы с девяти до девятнадцати часов в рабочие дни. А внизу шариковой ручкой, печатными буквами: «Есть. По закону. Купите беруши».
С того утра перфоратор включался в девять ноль-ноль. Ни минутой раньше, ни минутой позже.
Странно было то, что шум шёл волнами. Месяц ада, потом месяц тишины. В тихие месяцы квартира наверху стояла мёртвая: ни шагов, ни воды в трубах, ни щелчка выключателя. Потом сосед появлялся, и всё начиналось снова. Тамара Ивановна сначала гадала, куда он пропадает. Может, к женщине. Может, в запой. Потом решила, что ей всё равно куда, лишь бы подольше.
Она стучала шваброй в потолок. Сверху отвечали молотком, ровно столько же раз. Она три, ей три. Она пять, ей пять. Однажды она со злости простучала одиннадцать раз подряд, и сверху ей отбили что-то бодрое, с переливами, похожее на марш.
В чате подъезда было сто четырнадцать человек. Старшая по подъезду Лариса Борисовна Дубинина раньше писала туда про субботники и про то, кто опять оставил пакет с мусором у мусоропровода. С марта чат принадлежал Тамаре Ивановне. Сорок с лишним сообщений. Фотография побелки в тарелке. Аудиозапись: сигнал точного времени и сразу за ним вой перфоратора. Подсчёт, сколько часов она спала за неделю, с разбивкой по дням. Сосед прочитал первые два, написал «По закону. Претензии в письменном виде» и вышел из чата.
Подъезд разделился. Одни писали ей «держитесь, Тамара Ивановна». Другие спрашивали: «А что ему, без ремонта жить?» За глаза этих двоих теперь звали Швабра и Перфоратор.
В июле, в один из адских месяцев, перфоратор не замолчал в семь вечера. Тамара Ивановна стояла посреди кухни с телефоном в руке и смотрела на часы. Девятнадцать ноль восемь. Девятнадцать двенадцать. В девятнадцать тринадцать она набрала участкового. Участковый Денисов пришёл в половине девятого, когда было уже тихо, долго сопел над протоколом на подоконнике между этажами и выписал соседу штраф в полторы тысячи. Сосед расписался, ни разу на неё не взглянув.
В сентябре она пошла дальше. Мешки со смесями сосед возил в пассажирском лифте, по шесть-семь штук за раз. А лифт в их доме на Заречной был семьдесят девятого года, тесный, на триста двадцать килограммов, и застревал раз в месяц безо всяких мешков. Тамара Ивановна написала в управляющую компанию. Через неделю в кабине висело объявление в прозрачном файлике: «Перевозка строительных материалов в пассажирском лифте ЗАПРЕЩЕНА. Нарушители возмещают ущерб». Соседу принесли отдельное предупреждение, под роспись.
Весь сентябрь Тамара Ивановна по вечерам слушала, как он носит мешки пешком. Тяжёлые шаги по лестнице, мимо её двери, на пролёт выше. Глухой удар мешка о бетон. Шаги вниз. Двадцать пять килограммов, восемь этажей. Она лежала в темноте и считала эти удары, как другие считают овец. За сентябрь насчитала сорок восемь.
Жалко его не было. Ну, почти.
В ночь с воскресенья на понедельник, в середине октября, Тамара Ивановна возвращалась с подработки. Двенадцать часов, с одиннадцати утра до одиннадцати вечера, на чужой подстанции, где не хватало людей. Подработки она брала третий год: фельдшер в их городе получал пятьдесят две тысячи, а в ванной у неё двадцать лет подтекала одна и та же труба. Телефон сел ещё в десять, зарядку она забыла дома на тумбочке.
Дверь подъезда пискнула и впустила её в тёплый запах кошек и чужого ужина. На первом этаже стоял открытый лифт. В лифте стоял сосед в оранжевой куртке. У его ног лежали шесть серых бумажных мешков, и на каждом крупно было написано: «Клей плиточный. 25 кг».
Увидев её, Кирилл ткнул в кнопку. Двери поползли навстречу друг другу. Тамара Ивановна сунула между ними сумку.
— Мне тоже на седьмой, — сказала она.
Двери нехотя разъехались. Она вошла и встала к стенке так, чтобы не касаться ни мешков, ни его. Лифт качнулся и пошёл вверх.
— Объявление читали? — спросила Тамара Ивановна, глядя прямо перед собой.
— Читал, — ответил Кирилл. — Половина двенадцатого ночи. Кому я мешаю?
— Лифту.
— Лифту всё равно.
— Лифту семьдесят девятого года не всё равно, — сказала она. — Тут на табличке триста двадцать килограммов. Сто пятьдесят у вас в мешках. В вас сколько?
— Восемьдесят пять. А в вас?
— Женщин о таком не спрашивают.
— Тогда и не считайте, — сказал Кирилл.
Между шестым и седьмым лифт вздрогнул. Наверху что-то лязгнуло, будто в шахту уронили железную трубу. Кабину тряхнуло, свет мигнул, погас и зажёгся снова, только тусклый и жёлтый, из маленькой аварийной лампочки над дверью. Лифт стоял.
Кирилл нажал на семёрку. Потом на восьмёрку. Потом на единицу. Потом на все подряд.
— Ну вот, — сказала Тамара Ивановна. — Доездились.
Она нажала кнопку вызова диспетчера. Динамик долго шипел, потом сонный женский голос сказал:
— Диспетчерская. Говорите.
— Заречная, девять, второй подъезд, — отчеканила Тамара Ивановна, как отчитывалась по рации на вызовах. — Застряли между шестым и седьмым. Двое.
— Пострадавшие есть?
— Пока нет, — сказала Тамара Ивановна и посмотрела на Кирилла.
— Механик один на весь левый берег, — ответила диспетчер. — На Гагарина у него двое в кабине, потом на Мира. Ждите. Час-полтора.
— Девушка, а побыстрее никак? — спросил Кирилл, нагнувшись к динамику.
— Мужчина, ночь на понедельник, — сказал динамик и щёлкнул.
Первый час они простояли молча, по разным углам. Тамара Ивановна смотрела на дверь. Кирилл смотрел на мешки. Кабина была метр на метр с небольшим, стены под тёмное дерево, исцарапанные ключами за сорок пять лет. Пахло мокрым бетоном и соляркой от его куртки.
В двенадцать сорок динамик снова зашипел, сказал что-то неразборчивое и замолчал насовсем. Тамара Ивановна давила на кнопку вызова, пока не заболел палец. Ничего.
— Телефон, — сказала она.
Кирилл достал телефон. Шесть процентов зарядки и ни одной палочки связи: шахта была бетонная, как бункер. Он посветил фонариком на потолок, на щель между створками, выключил фонарик и сунул телефон обратно в карман.
— Батарею берегу, — объяснил он.
Тогда они начали стучать. Сначала по очереди, потом вместе: кулаками в двери, ладонями в стены. Кричали «помогите» и «застряли». Кирилл кричал басом, Тамара Ивановна пронзительно, тем голосом, каким на вызовах раздвигала толпу в подъездах: «Скорая, пропустите!» Никто не отозвался.
Она перебрала в уме соседей. На шестом, прямо под кабиной, была квартира Дымовых, но Дымовы с мая по ноябрь жили на даче. На седьмом жил глуховатый старик из двадцать пятой, а ещё две квартиры сдавали студентам, и студенты на выходные уезжали домой. Двадцать седьмая, её собственная, стояла пустая. Выше, на восьмом, пустовала его тридцать первая.
— Застряли ровно между нами, — сказала Тамара Ивановна. — Как на заказ.
— Это вы так шваброй стучите? — спросил Кирилл, потирая отбитый кулак. — Похоже.
Она не улыбнулась.
К часу ночи в кабине стало холодно. Октябрь, из шахты тянуло ледяным сквозняком с крыши. Тамару Ивановну начало трясти. Под тонким плащом у неё была только синяя форменная куртка скорой со светоотражающими полосками, а после двенадцати часов на ногах тело держало тепло плохо. Кирилл молча расстегнул оранжевую куртку, снял и протянул ей.
— Не надо, — сказала Тамара Ивановна.
— Надо, — сказал Кирилл. — У вас зубы стучат громче моего перфоратора.
Она взяла. Куртка была тяжёлая, на толстом синтепоне, внутри ещё тёплая, и пахла соляркой, бетонной пылью и почему-то хвоей.
Кирилл сел на мешки. Тамара Ивановна постояла ещё немного, потом тоже села, на самый край, подальше от него. Других мест в кабине не было.
— Вы правда на скорой? — спросил он и кивнул на синий рукав, торчавший из оранжевого. — Я думал, вы на пенсии.
— А кем вы думали? — спросила Тамара Ивановна. — Склочной бабкой, которой скучно?
Кирилл подумал.
— Ну, да, — признался он. — Которая спит до обеда и ищет, к кому прицепиться.
— Я сплю до обеда, — сказала Тамара Ивановна. — Потому что на сутках с восьми утра до восьми утра. Сутки через двое, плюс подработки. Домой прихожу без двадцати девять. Ложусь без десяти. В девять ноль-ноль начинаете вы.
Кирилл молчал долго. В шахте подвывал сквозняк.
— Я не знал, — сказал он наконец.
— Я в чате писала.
— Я чат выключил на второй день. Там были вы.
— Я вам на дверь писала.
— Вы написали «совесть у вас есть». Про сутки ни слова. — Кирилл потёр лицо ладонями. — А я после вашей записки стал начинать ровно в девять. Будильник ставил на без пяти, чтобы успеть розетку найти. Назло.
— Я догадывалась, — сказала Тамара Ивановна.
Помолчали. Лампочка над дверью тихо потрескивала.
— А куда вы на месяц пропадаете? — спросила она. — Я полподъезда опросила, никто не знает.
— На Ямал, — сказал Кирилл. — Помощник бурильщика. Месяц там, месяц дома. Бурю.
Тамара Ивановна повернула к нему голову. Кирилл, кажется, и сам услышал, как это прозвучало.
— Там тоже бурю, — уточнил он. — Только там за это платят.
И тогда он рассказал. Квартиру купил в январе, в ипотеку на двадцать лет, первую свою, до этого двенадцать лет снимал углы. Бригаду нашёл по объявлению, всё вроде честно: договор, смета на четырёх листах, бригадир Стас с хорошими отзывами. Отдал аванс, двести восемьдесят тысяч, которые три года копил с вахты, и улетел. Вернулся в марте. В квартире был голый бетон. Ни стен в санузле, ни пола, ни бригады. Телефон Стаса был выключен. Паспортные данные в договоре оказались чужими.
— В полицию ходил, — сказал Кирилл. — Заявление приняли. Восьмой месяц ищут.
— А почему других не наняли?
— На что? — спросил он. — Ипотека тридцать одна в месяц. А руки свои.
Свои руки он учил по роликам из интернета. Плитку в ванной клал три раза. В первый раз криво. Во второй она отвалилась через неделю, потому что взял не тот клей. В третий почти ровно, но он всё равно сбил её, потому что «почти». Отсюда и восемь месяцев. Отсюда и перфоратор.
— А живёте вы где? — спросила Тамара Ивановна.
— Там и живу. На раскладушке.
— В бетоне?
— В бетоне. Плитка электрическая, чайник. Моюсь в бассейне «Олимп», абонемент взял на месяц. Унитаз есть, раковины нет, зубы чищу над ведром. — Он усмехнулся. — Хотел вам это в чат написать, когда вы про побелку в супе выложили. Потом думаю: ещё пожалеет. Обойдусь.
Тамара Ивановна смотрела на свои колени в его оранжевой куртке.
— Мешки зачем ночью потащили?
— В среду утром самолёт. Хотел до отъезда пол в ванной положить. Четыре квадрата. Чтоб хоть раз прийти с вахты и помыться дома. — Он помолчал. — А пешком уже не могу. Спину сорвал в сентябре. На сорок восьмом мешке.
Тамара Ивановна вспомнила, как считала эти мешки, лёжа в темноте. Сорок восемь. Дальше она тогда не считала, потому что дальше было тихо.
Двадцать два года назад, в двадцать семь, она сама купила эту однушку на седьмом. Убитую, с обоями в три слоя и газетами девяносто первого года под ними. Работала тогда в поликлинике, на мастеров денег не было, и ремонт она делала одна, по вечерам. Под ней на шестом жила тогда старуха, которая ровно в семь вечера начинала стучать ложкой по батарее. Минута в минуту. Тамара плакала от злости, а назавтра клеила обои до семи ровно, назло, до последней секунды.
— У меня, когда я ремонт делала, тоже соседка была, — сказала она вслух. — Снизу. В семь вечера ровно начинала стучать ложкой по батарее. Я её ненавидела. Знаете, как её звали в подъезде? Ложка.
— А вас Швабра, — сказал Кирилл.
— Я знаю.
Кирилл вдруг засмеялся, тихо, в кулак, и Тамара Ивановна, сама от себя не ожидая, засмеялась тоже.
— А там вы спите? — спросила она, отсмеявшись. — На буровой?
— В вагончике. Шесть человек, а вышка в сорока метрах, гудит круглые сутки. Первые полгода я не спал вообще. Потом привык.
— К этому нельзя привыкнуть, — сказала Тамара Ивановна. — Можно только устать сильнее.
Кирилл повернулся к ней. В жёлтом свете лампочки было видно, что под глазами у него такие же серые тени, как у неё по утрам в зеркале.
— Это точно, — сказал он.
Около трёх она уснула. Сама не заметила как: сидела, привалившись плечом к стенке, рассказывала что-то про бабушку с Гагарина, и голова вдруг поехала вбок, на мешки. Так засыпают только на скорой, между вызовами: сразу и намертво, будто кто-то опустил рубильник.
Кирилл сидел рядом и не шевелился. В кабине было тихо так, как не бывает в квартирах. Ни холодильника, ни воды в трубах, ни чужого телевизора за стенкой. Только её ровное дыхание и далёкий гул где-то в глубине шахты. Через полчаса у него затекла левая нога. Через час он перестал её чувствовать. Телефон в кармане пискнул и умер, но доставать его, чтобы посмотреть время, Кирилл не стал: пришлось бы пошевелиться.
Он сидел и думал, что за восемь месяцев ни разу не спросил, кто живёт под ним.
В четыре сорок в шахте загрохотало. Наверху бахнула железная дверь машинного отделения, по стенкам кабины прошла дрожь, и прямо над головой хриплый мужской голос рявкнул:
— Живые есть?
Тамара Ивановна подскочила. Секунду не понимала, где она: темно, тесно, на плечах чужая куртка. Потом вспомнила всё сразу.
— Есть! — крикнул Кирилл. — Двое!
Кабина дёрнулась и поползла вверх, медленно, рывками, по сантиметру: механик крутил наверху штурвал вручную. Встала. Потом по лестнице загремели сапоги, снаружи заскрежетал ключ, двери седьмого этажа разъехались, и в кабину ударил свет фонаря.
Механик Виктор Степанович Дронов был немолодой и широкий, в ватнике поверх спецовки, с фонарём на лбу. Он оглядел обоих, убедился, что стоят на ногах, и опустил луч на пол.
Луч остановился на мешках.
— Так, — сказал Виктор Степанович. — Строительные. В пассажирском. У меня тормоз на лебёдке сгорел, колодки в пыль, электромагнит перегрелся. Из-за вот таких умников. Объявление в кабине для красоты висит?
Никто не ответил.
— Акт пишу, — сказал механик и вытащил из-за пазухи планшетку с бланками. — Управляющая выставит счёт за ремонт, тысяч на сорок, не меньше. Чьи мешки?
Кирилл открыл рот. Но Тамара Ивановна ответила первой.
— Мои, — сказала она.
Кирилл повернулся к ней. Она смотрела на механика.
— Мои, — повторила Тамара Ивановна. — Ремонт в ванной затеяла. Молодой человек по-соседски помог донести. Пишите: Дроздова Тамара Ивановна, квартира двадцать семь.
— Тамара Ивановна, — начал Кирилл. — Вы что…
Она наступила ему на ногу. На ту самую, левую, которую он не чувствовал уже полтора часа, так что он даже не сразу понял, что ему наступили.
— Вам в среду на самолёт, — сказала она тихо, не поворачивая головы. — Несите мешки.
Виктор Степанович посмотрел на неё, на Кирилла, на оранжевую куртку у неё на плечах, хмыкнул и стал писать.
Зачем она это сделала, Тамара Ивановна потом и сама толком не могла объяснить. Может, из-за раскладушки в бетоне. Может, из-за ноги, которую он полтора часа не двигал. А может, из-за старухи с ложкой, которой она когда-то желала провалиться вместе с батареей.
Домой Тамара Ивановна вошла без пяти пять, поставила телефон на зарядку и до утра просидела на кухне, не зажигая света.
Акт ушёл в управляющую к началу рабочего дня. В половине девятого его фотографию выложила в чат подъезда Лариса Борисовна Дубинина: инженер из УК прислал ей по старой дружбе. «Лифт стоит до среды, ждём запчасти. Причина: перевозка строительных материалов. Нарушитель: кв. 27». И ниже от себя: «Тамара Ивановна, это как понимать?»
Чат взорвался. Люди с семи утра топали по лестнице с колясками и сумками и теперь знали, кого за это благодарить. «Сама жаловалась, сама и возит». «Восемь месяцев нам про побелку рассказывала, а у самой ремонт». «Швабра с мешками». Кто-то выложил её сентябрьское сообщение про лифт семьдесят девятого года с подписью «классика».
Тамара Ивановна прочитала всё до конца и не ответила ни слова. Выключила телефон и легла. Было без пяти девять.
В девять ноль-ноль сверху было тихо.
В девять ноль пять тоже. В десять тоже. Тамара Ивановна лежала с открытыми глазами и ждала удара, но наверху только изредка что-то сухо щёлкало, будто ломали печенье. Она уснула и проснулась в три часа дня, впервые за восемь месяцев сама, без перфоратора.
Потом она узнала, что весь понедельник Кирилл клал пол в ванной без единого электрического инструмента. Клей мешал руками, кельмой в ведре, хотя для этого есть миксер. Плитку резал ручным плиткорезом, с тем самым сухим щелчком. А во вторник, когда Тамара Ивановна ушла на сутки, наверху весь день выло и визжало, так что даже глуховатый старик из двадцать пятой спросил у неё вечером на лестнице, не сносят ли их дом. Она сказала, что нет, это сосед торопится.
В среду в восемь сорок, вернувшись с суток, Тамара Ивановна нашла на дверной ручке целлофановый пакет. В нём лежал ключ и обрывок серой бумаги от мешка, на котором было написано печатными буквами: «Т. И. Ключ от 31-й. Если зальёт, вентиль слева за унитазом. Вернусь 20 ноября. Оставьте свой график дежурств. Сверлить буду только когда вы на сутках. К.»
Вечером она поднялась на восьмой и открыла тридцать первую.
Голый бетон. Раскладушка со спальником у окна. Электрическая плитка на табуретке, чайник, одна кружка, вымытая и перевёрнутая. В углу веник и совок: бетонную пыль он, видно, подметал каждый вечер. И ванная. Серая плитка на полу легла шов в шов, ровно, как по линейке, и в ней отражалась лампочка без плафона. Единственная доделанная комната во всей квартире.
Тамара Ивановна долго стояла на пороге ванной. Потом достала из сумки распечатку графика подстанции на ноябрь и декабрь, обвела свои сутки красной ручкой и приклеила лист малярным скотчем к голому бетону над раскладушкой.
Через неделю в почтовом ящике лежал счёт из управляющей: тридцать восемь тысяч шестьсот рублей по акту о повреждении лифта. Почти три четверти её зарплаты. Тамара Ивановна посидела над ним на кухне, положила в конверт тринадцать тысяч и пошла в управляющую просить рассрочку на три месяца.
Кассирша Оксана полистала журнал и подняла на неё глаза.
— Так оплачено у вас, — сказала она. — В понедельник ещё, до всякого счёта. Мужчина пришёл к самому открытию, в оранжевой куртке. Говорит: за Дроздову из двадцать седьмой, по акту про лифт. Сорок тысяч наличными. Мы не знали, куда это проводить, бухгалтер ругалась. У вас ещё переплата тысяча четыреста, в квартплату пойдёт.
— Он что-нибудь сказал? — спросила Тамара Ивановна.
— Сказал, если вы спорить будете, то это вы ему должны. За доставку мешков. — Оксана пожала плечами. — Я не поняла.
Тамара Ивановна поняла.
Двадцатого ноября в восемь сорок утра она возвращалась с суток. У подъезда стоял Кирилл с рюкзаком, обветренный до красноты. Лифт работал: новые колодки, новая лампочка, объявление про стройматериалы в новом файлике. Наверх они поехали вместе.
— С суток? — спросил Кирилл.
— С суток, — ответила Тамара Ивановна.
— Значит, сегодня не сверлю.
Ремонт у Кирилла кончился в марте, ещё через две вахты. Сверлил он только в обведённые красным дни. В остальные клал, затирал и красил, а однажды Тамара Ивановна услышала сверху тихое радио и мужской голос, который фальшиво подпевал.
График теперь висит у него на холодильнике. Каждый месяц новый: Тамара Ивановна сама бросает его в почтовый ящик тридцать первой.
Правду в чате подъезда так никто и не узнал. Лариса Борисовна до сих пор, встречая Тамару Ивановну у лифта, с прищуром спрашивает, как там её ремонт.
— Идёт, — отвечает Тамара Ивановна. — По графику.
История основана на реальных жизненных ситуациях. Имена, места и детали изменены.
