Ночной город Касьян Митрофанович Дергачёв знал лучше, чем собственную кухню. Двадцать вторую зиму он водил оранжевую комбинированную дорожную машину, по-простому КДМ, с отвалом впереди и пескоразбрасывателем сзади, и с восьми вечера до восьми утра улицы принадлежали ему, таксистам и редким собачникам. Он знал, на каком перекрёстке в три часа ночи мигает жёлтым светофор, у какой остановки всегда наметает сугроб по колено и в каком дворе на проспекте Строителей до утра горит одно-единственное окно на пятом этаже.
Сменщики жаловались, что ночью скучно. Касьяну скучно не было. Скрежет отвала по асфальту, ровный гул мотора, рация, в которой диспетчер изредка хрипел номер маршрута. Снег летел в фары, как мошкара в июле. Касьян любил эту работу так, как любят то, что умеешь делать лучше других, и никому в этом не признавался.
Зато днём у него был сон. Сон Касьян Митрофанович берёг, как другие берегут сберкнижку.
Жил он один в двухкомнатной квартире на шестом этаже панельной девятиэтажки. Спальню давно переделал под свой график: плотные тёмно-синие шторы в два слоя, на окне снаружи ещё и фольга, которую соседи снизу считали чудачеством. Вентилятор на тумбочке гудел ровно, как мотор, и Касьян без этого гула уже не засыпал. Домой он приходил в восемь сорок, со стуком ронял в прихожей тяжёлые рабочие ботинки, совал робу в стиральную машину, потому что реагент разъедает ткань, если оставить её до вечера, съедал яичницу, включал в спальне телевизор с таймером на сорок минут и ложился. Стиральная машина в ванной за стенкой гремела на отжиме, как его КДМ на разбитом переезде, но Касьяну это не мешало. Под утренние новости засыпал за пять минут. Будильник стоял на пять вечера. Девять часов тишины, и снова город.
Стены в девятиэтажке были тонкие. Через них было слышно, как у соседей щёлкает выключатель. Но слева жила глуховатая пара, которая днём пропадала на даче или у внуков, а за правой стеной, той самой, к которой Касьян придвинул кровать, полгода стояла пустая однокомнатная квартира. Прежний жилец, тихий старик-бухгалтер, весной уехал к дочери в другой город, и квартиру сдали.
В начале ноября, в воскресенье, Касьян сквозь сон слышал, как по лестнице что-то тяжело тащили. Мужские голоса, «взяли, ещё взяли», глухой удар о дверной косяк и ругательство. Он перевернулся на другой бок и уснул.
А в понедельник ровно в одиннадцать за стеной фыркнула лошадь.
Касьян открыл глаза. Лошадь фыркнула снова, долго, с переливами, как фыркает мерин у колодца, когда ему холодно. Потом звук пополз вверх, будто кто-то тянул губами длинную резинку, и сорвался. И опять сначала.
— Что за… — пробормотал Касьян в подушку.
Через пару минут резинка кончилась, и началось другое.
— Ми-и-и, мэ-э-э, ма-а-а, мо-о-о, му-у-у, — пропел за стеной женский голос.
Голос был низкий, плотный и такой сильный, что у Касьяна на тумбочке дзынькнул стакан с водой. Пропел, помолчал, взял на тон выше. Ещё выше. Ещё. Где-то там же, за стеной, кто-то нажимал одну клавишу пианино, и каждая нота входила Касьяну прямо в висок.
Он лежал и считал. На двадцать третьей ступеньке голос пошёл обратно вниз. Касьян понял, что уже не уснёт, и сел на кровати.
В половине двенадцатого лесенки кончились. Наступила тишина. Касьян, не веря счастью, снова лёг, натянул одеяло на ухо и почти задремал, когда за стеной ударил аккорд, и голос, теперь уже в полную силу, запел что-то нерусское, весёлое и тягучее разом:
— Ламур… — и дальше непонятно, быстро, с переливом вниз.
Голос оборвался на середине. Пианино стукнуло тот же аккорд.
— Ламур… — снова начала соседка.
И снова оборвалась на том же самом месте.
К тридцатому «ламуру» Касьян Митрофанович решил, что у новой соседки есть кот по кличке Ламур, который всё время от неё убегает. К сороковому он понял, что кота нет, а есть одна-единственная фраза, которую она поёт снова и снова, как будто никак не может попасть ключом в замок. В час дня всё стихло, хлопнула дверь, по лестнице зацокали каблуки. Касьян посмотрел на будильник. До подъёма оставалось четыре часа, а спать уже не хотелось совсем. Хотелось есть, ругаться и выйти на работу пораньше.
Во вторник в одиннадцать за стеной снова фыркнула лошадь.
На этот раз Касьян не стал ждать лесенок. Он сжал кулак и три раза грохнул в стену над кроватью. Получилось солидно: с полки упала коробка с запасными предохранителями.
За стеной замолчали. Касьян довольно лёг на спину. Прошла минута. Две. Потом очень вежливо, как будто извиняясь, голос за стеной снова сказал «ми-и-и» и пошёл вверх по лесенке, только чуть тише. Через двадцать минут «чуть тише» кончилось, и всё стало как в понедельник.
— Ну ладно, — сказал Касьян потолку.
Неделю он стучал. Кулаком, потом пяткой, потом, когда отбил пятку, черенком от швабры, который держал теперь у кровати, как ружьё у сторожа. Соседка каждый раз замолкала на минуту и каждый раз начинала снова. Иногда, ему казалось, даже громче.
А в среду второй недели случилось то, чего Касьян уже совсем не ждал. Он пришёл со смены, снял ботинки, поставил яичницу и включил телевизор. Шёл прогноз погоды. Синоптик как раз показывал на карте, откуда к ночи придёт циклон, когда в стену над его кроватью застучали с той стороны. Три раза, резко, сердито.
Касьян так и сел с вилкой в руке.
— Ещё и мстит, — сказал он вслух.
С тех пор война шла по расписанию. В одиннадцать за стеной фыркала лошадь, Касьян брался за черенок. В восемь сорок пять следующего утра, едва он включал телевизор, с той стороны стучали в ответ. Иногда стук приходил и в девять десять, ровно когда стиральная машина набирала обороты на отжиме. Касьян думал, что соседка нарочно подгадывает, чтобы испортить ему единственные спокойные полчаса за день. Убавлять телевизор он из принципа не стал.
— Пусть знает, — сказал он стиральной машине.
Видеть соседку он ни разу не видел. Слышал каблуки на лестнице в час дня и щелчок её замка поздно вечером, когда сам уже был на смене. Об этом щелчке ему рассказала женщина с первого этажа, которая знала всё обо всех. Она же сообщила, что «новенькая из восемьдесят восьмой одна, при пианино, а чем занимается, бог её знает». Касьян представлял себе крупную скандальную тётку лет шестидесяти в бигудях, которой на пенсии нечего делать, вот она и голосит.
На третьей неделе он сдался и купил в аптеке беруши. Оранжевые, мягкие, «до тридцати пяти децибел», как было написано на коробке. Касьян скатал их в тонкие колбаски, вставил поглубже, накрыл голову подушкой и победно уснул.
В одиннадцать ноль две его разбудило «ми-и-и».
Беруши прекрасно глушили вентилятор, холодильник и лифт. Меццо-сопрано они не глушили никак. Голос проходил сквозь оранжевую пену, сквозь подушку и сквозь череп, как отвал проходит сквозь свежий снег, не замечая его. Касьян купил восковые, потом какие-то силиконовые, похожие на маленькие ёлочки. Без толку. Ёлочки он потом нашёл в простыне и долго не мог понять, что это.
Тогда он перебрался в машину.
Его старенькая серая «Лада» стояла за гаражами, в тупичке, куда редко кто заезжал. Касьян откинул водительское кресло, накрылся курткой, завёл мотор для тепла и проспал целых два часа. На третьем часу в стекло постучали. Женщина в пуховике с собакой на поводке смотрела на него с ужасом.
— Мужчина, вы живой? — громко спросила она через стекло.
— Живой, — буркнул Касьян.
— А что вы тут лежите с мотором? Угореть же можно!
Назавтра его разбудил дворник с лопатой. Лопата скребла по асфальту прямо у переднего колеса, долго, старательно и с тем самым звуком, которым Касьян двадцать два года будил по ночам весь город. Он вылез, посмотрел на дворника, хотел что-то сказать и не сказал. Только махнул рукой и поехал на смену с больной шеей.
Брат жил на другом конце города, в сорока минутах на автобусе. Он выслушал Касьяна, хохотал так, что пролил чай, и постелил ему на диване в большой комнате.
— Спи хоть до морковкина заговенья, — сказал брат. — У нас тихо.
У них действительно было тихо ровно до десяти утра. В десять жена брата села в той же комнате за швейную машинку шить шторы на дачу и включила для компании сериал. Брат каждый час заглядывал в дверь и шёпотом спрашивал:
— Ну как, спится?
На третий день Касьян поблагодарил, сложил плед уголком и уехал домой. Жена брата проводила его с явным облегчением. Шторы были дошиты.
К концу ноября он спал по пять часов в сутки, кусками. Глаза стали красные, как у кролика. Однажды в четыре утра на пустом проспекте он поймал себя на том, что во всё горло поёт в кабине: «Ламур, ламур, та-ра-ра-ра-рам!» Песня, которая днём не давала ему спать, ночью не давала ему уснуть за рулём. Рация хрюкнула, и диспетчер сонно спросил:
— Дергачёв, ты там что, поёшь?
— Нет, — соврал Касьян и отпустил кнопку.
Через неделю он опустил отвал на полсекунды позже, чем надо, и оставил у остановки на Заводской длинный вал снега высотой по колено. Утром первый автобус остановился перед этим валом, и пассажиры полезли через него, как через забор. Днём в депо позвонили. Касьяну впервые за двадцать два года сделали замечание. Начальник колонны сказал это мягко, почти виновато, и от этого было ещё обиднее.
— Ты, Митрофаныч, отдохни, что ли, — сказал он. — На тебе лица нет.
— Отдохнёшь тут, — ответил Касьян.
Всё кончилось во вторник, в первую неделю декабря.
В тот день соседка начала, как всегда, ровно в одиннадцать. Лошадь, лесенки, «ламур». Касьян лежал, смотрел в потолок и считал. Ламур тридцать шестой. Тридцать седьмой. На тридцать восьмом голос вдруг оборвался не там, где обычно, а раньше, и больше не зазвучал. Пианино тоже замолчало.
Касьян полежал, не веря тишине. Закрыл глаза.
И тут за стеной загрохотало. Что-то большое и тяжёлое со скрежетом проехало по полу. Застучали шаги, много шагов. Мужской голос гаркнул: «Взяли! Ещё взяли! Ногу, ногу береги!» Глухо ударило в стену так, что у Касьяна опять дзынькнул стакан.
— Ремонт, — сказал Касьян Митрофанович, садясь на кровати. — Ремонт она теперь затеяла.
Это было последней каплей. Он натянул поверх трико рабочие брюки, сунул ноги в тапки, пригладил ладонью волосы и вышел на площадку. Месяц он готовил эту речь. Про ночные смены, про двадцать два года без единого замечания, про вал снега на Заводской, про беруши-ёлочки, про то, что пусть она хоть в филармонию идёт, а у людей есть право на сон. Он подошёл к двери восемьдесят восьмой и надавил на кнопку звонка. Звонок не работал. Касьян постучал кулаком, тем самым, который за месяц отлично натренировался.
Замок щёлкнул. Дверь распахнулась во всю ширину, и из квартиры ему навстречу, медленно, задом вперёд, вышло пианино.
Касьян отступил к лифту. Пианино было старое, ореховое, с потёртым углом и двумя медными подсвечниками, привинченными к передней стенке. Его несли четверо грузчиков в синих комбинезонах на широких брезентовых лямках. Первый, пятясь, выдохнул:
— Мужик, посторонись. Сто восемьдесят кило.
Касьян прижался спиной к холодной стене. Пианино проплыло мимо его живота, качнулось, и из глубины корпуса долго и жалобно отозвалась какая-то струна.
За пианино вышла хозяйка. Никаких бигудей и никаких шестидесяти лет. Худая темноволосая женщина под сорок, в длинном сером пальто, с волосами, стянутыми в тугой узел, и с шерстяным шарфом, намотанным на горло в три оборота. Под мышкой она держала толстую папку с нотами. Глаза у неё были красные, почти как у самого Касьяна.
Она посмотрела на его трико под брюками, на тапки, на кулак, который он всё ещё не разжал, и сразу всё поняла.
— Восемьдесят седьмая, — сказала она без вопроса. — Не беспокойтесь, больше не повторится. Пианино едет в театр. Мне там дали класс в подвале, под сценой, с девяти до десяти утра. А квартиру я до Нового года найду другую.
Речь, которую Касьян готовил месяц, куда-то делась целиком, вся, вместе с валом снега на Заводской.
— В какой театр? — спросил он вместо речи.
— В оперный. Я там служу.
— Вы что, певица?
— Солистка. Меццо-сопрано. Меня Сабина зовут. — Она поправила папку. — В конце декабря у меня премьера, «Кармен». Это вот то, что вы месяц слушали. «Хабанера».
— Ламур, — сказал Касьян.
— L’amour, — кивнула она. — Это значит «любовь».
— А я думал, кот.
Сабина посмотрела на него внимательно, как будто впервые увидела. Уголок рта у неё дрогнул, но она удержалась.
— И вот что ещё, раз уж мы встретились, — сказала она. — Я не за себя прошу, я уезжаю. Но тем, кто въедет после меня. Сделайте, пожалуйста, телевизор по утрам потише. И то, что у вас там грохочет в ванной.
— Какой телевизор? — не понял Касьян.
— В восемь сорок пять. Каждый день. Новости, потом прогноз погоды, циклон с запада. Потом у вас в ванной начинает ехать трактор. — Сабина говорила ровно, будто давно репетировала. — Спектакль кончается в десять. Пока снимешь грим, пока доедешь, уже двенадцатый час. Засыпаю в два. После спектакля сразу не уснёшь, голос гудит. А в восемь сорок пять у вас циклон.
— Так я со смены прихожу, — сказал Касьян. — С ночной.
— С какой ночной?
— Снег чищу. На КДМ. С восьми вечера до восьми утра.
На площадке стало тихо. Даже грузчики притихли, держа пианино на весу между этажами.
— То есть вы днём спите? — медленно спросила Сабина.
— А вы утром, — сказал Касьян.
Они посмотрели друг на друга. Месяц они воевали через стену. Он стучал ей кулаком в её единственную рабочую пару часов. Она стучала ему в ответ в его единственные полчаса отдыха. И каждый был уверен, что за стеной сидит бездельник, который мучает его со скуки.
— Хозяева, — подал голос снизу старший грузчик. — Мы его вообще-то держим. Вниз несём или как?
Касьян посмотрел на пианино. На потёртый угол, на подсвечники, на две пустые дырочки от шурупов, где раньше, видимо, была табличка.
— Ваше? — спросил он.
— Моё. С шести лет на нём, — ответила Сабина. — Его со мной везде возят.
— Ясно, — сказал Касьян Митрофанович. И повернулся к лестнице. — Мужики, заносите обратно.
— Чего? — не поверил старший.
— Обратно, говорю. На то же место.
— Это за отдельные деньги, — тут же сказал старший.
— Будут деньги.
— Касьян… — Сабина запнулась, она не знала отчества. — Подождите. Не надо. Я всё равно не смогу здесь петь, вы же…
Но Касьян уже ушёл к себе. Через минуту он вернулся с тремя тысячами, которые лежали в ящике комода на новый аккумулятор, сунул их старшему в нагрудный карман, а сам взялся за свободную лямку у заднего угла.
— Я с этого края, — сказал он. — Двадцать два года отвал вожу, удержу.
Пианино понесли обратно. Оно снова качнулось на пороге, снова отозвалось струной, и Касьяну показалось, что на этот раз струна звенит веселее. Грузчики поставили его к той же стене, где на обоях остались четыре светлых следа от колёсиков, получили своё и, переглядываясь, ушли вниз пешком.
Сабина стояла посреди полупустой комнаты в пальто и не знала, что сказать. Касьян стоял у двери в тапках и тоже не знал.
— Чаю хотите? — наконец спросила она. — Я всё равно уже не распоюсь сегодня.
— Можно, — сказал Касьян.
Кухня у неё была крошечная, на двоих там было не развернуться, поэтому пили в комнате. Стол Сабина ещё утром разобрала, он лежал у стены, перевязанный бечёвкой. Она поставила чашку с чаем прямо на крышку пианино, а вторую дала Касьяну в руки. Потом вытащила из папки верхний нотный лист, перевернула его чистой стороной вверх, положила на пюпитр и взяла карандаш.
— Давайте считать, — сказала она. — Вы во сколько приходите?
— В восемь сорок.
— А до какого вам нужно тихо?
— До пяти. А лучше до семи, в восемь мне на смену.
Касьян пил чай, Сабина писала. Из окна сквозь тюль падал мягкий серый свет, и пар над её чашкой на крышке пианино поднимался прямо вверх, потому что в комнате не было ни сквозняка, ни шагов, ни голосов.
Через десять минут на обороте «Хабанеры» было расписание на двоих, крупными буквами, со стрелками.
Расписание получилось такое. В восемь сорок Касьян приходит со смены и не включает ничего. Ботинки снимает на площадке. Робу кладёт в таз. В девять ложится, без телевизора, с одним вентилятором. Спит до без пяти одиннадцать. Сабина спит до половины одиннадцатого, варит кофе и молчит.
В одиннадцать начинается то, что Сабина подписала словом «шум». Она распевается и поёт. Он в это же время делает всё, что раньше делал утром: стирает робу, жарит картошку, бреется электробритвой, смотрит свои новости в записи и разговаривает с братом по телефону громко, как привык в кабине. В час дня она уходит в театр. В половине второго он ложится второй раз, до семи вечера. Квартира за стеной пустая до полуночи.
— Это сколько выходит? — спросила Сабина, подчёркивая.
Касьян посчитал на пальцах.
— Два и пять с половиной. Семь с половиной часов.
— А вам надо восемь?
— Мне тишина надо, — сказал Касьян. — А часы я сам доберу.
Сабина подумала и дописала внизу мелко: «Ламур не больше тридцати раз». Потом зачеркнула «тридцати» и написала «сорока».
— Честно, — сказала она. — Меньше не получится. Там есть одно место, где я всё время раньше времени ухожу вниз.
— На слове после ламура, — кивнул Касьян. — Я знаю. Я его месяц слушал.
Лист с расписанием он унёс к себе и приклеил скотчем на дверцу холодильника.
Первые дни они оба просыпались по старой привычке и лежали, прислушиваясь, не начнётся ли за стеной война. Не начиналась. В среду Касьян встал в без пяти одиннадцать отдохнувшим впервые за месяц и удивился, какой у него на кухне светлый день. В одиннадцать ноль-ноль за стеной фыркнула лошадь, и он, как по команде, нажал на стиральной машине кнопку «Пуск». Барабан закрутился. Ми-мэ-ма-мо-му пошло вверх по лесенке. Масло на сковородке зашипело. Шум стоял такой, что сосед сверху, наверное, решил, что на шестом этаже открыли цех. Но сосед сверху днём был на работе, и шуметь можно было в четыре руки.
Недели через две, в час дня, к Касьяну постучали. На пороге стояла Сабина, уже в пальто, с папкой.
— Касьян Митрофанович, — сказала она. Отчество она к тому времени выучила. — Вы же всё слышите. Какой сегодня был лучший?
Касьян вытер руки о полотенце и подумал. Честно подумал, как думал, на какой передаче брать подъём на мост.
— Двадцать шестой, — сказал он. — Там вы не поехали вниз раньше времени. А потом начали давить. Как будто вам кто-то не верит.
Сабина постояла молча.
— Мне ровно это вчера сказал дирижёр, — проговорила она. — Только он сказал полчаса и с терминами.
С тех пор она иногда стучала к нему в час дня, на минуту, перед автобусом. Не каждый день. Касьян отвечал коротко: «Девятый», «Сегодня никакой, отдохните», «Тридцать первый, и хватит». Однажды за стеной прозвучало всего двенадцать «ламуров», и после двенадцатого Касьян, сам того не заметив, выключил стиральную машину на середине отжима, чтобы дослушать. Сабина за стеной это услышала. Больше в тот день она эту фразу не пела.
Премьера была двадцать седьмого декабря. В тот вечер шёл снег, крупный и плотный, и Касьян с восьми вечера был на маршруте. Около одиннадцати он провёл свою КДМ по улице мимо театра. У служебного входа стояли люди с цветами, из дверей валил пар. Касьян опустил отвал, сделал широкий проход от входа до самой остановки и поехал дальше на Заводскую. У остановки на Заводской в ту ночь было чисто до самого асфальта.
Билет она ему отдала в январе, на спектакль в понедельник, его выходной. Касьян надел единственный костюм, купленный когда-то на юбилей начальника колонны, и долго не мог завязать галстук. С собой он взял брата, чтобы тот своими глазами увидел, из-за кого Касьян три дня спал у них на диване. Сидели они на балконе, в первом ряду. Когда на сцене началась «Хабанера», брат покосился на Касьяна: седой мужчина в тесном пиджаке беззвучно шевелил губами в такт и на одном слове едва заметно кивнул, как кивают, когда водитель впереди наконец включил поворотник.
После спектакля он дождался её у служебного входа.
— Ну? — спросила Сабина. Она была ещё в гриме, с чёрными стрелками до висков.
— Громко, — сказал Касьян Митрофанович. Подумал и добавил: — И хорошо. Как на двадцать шестой.
Сабина засмеялась так, что обернулась вахтёрша.
Расписание до сих пор висит у него на холодильнике, на обороте «Хабанеры», чуть пожелтевшее от кухонного пара. По утрам в восемь сорок на площадке шестого этажа здоровенный мужчина в рабочей куртке снимает ботинки и несёт их в руках, на цыпочках, мимо восемьдесят восьмой. А в четыре утра, на пустом проспекте, в оранжевой кабине он поёт во весь голос: «Ламур, ламур!» И не всегда замечает, что держит палец на кнопке рации. Диспетчер по рации больше не спрашивает, что там у него в кабине. Только однажды, в совсем тихую ночь, сонно хрюкнул:
— Дергачёв, это какой по счёту?
— Двадцать шестой, — ответил Касьян Митрофанович. — Лучший.
История основана на реальных жизненных ситуациях. Имена, места и детали изменены.
