Смету Марина Аркадьевна прочитала до конца. Потом ещё раз, медленно, водя пальцем по строчкам.
Двести четырнадцать тысяч восемьсот рублей. Восемь пунктов, сумма к каждому, внизу число и подпись синей ручкой с сильным нажимом.
На четвёртом пункте она остановилась. Там значилось: «Демонтаж и монтаж натяжного потолка, ванная и коридор, 38 000». У Виктора Павловича в ванной натяжного потолка не было. Там были пластиковые панели, белые, с желтоватой полосой вдоль вытяжки, и Марина Аркадьевна видела их своими глазами ровно семь дней назад, когда он затащил её посмотреть на пятно.
Она свернула лист вчетверо и убрала в карман халата. Пока что говорить об этом было некому.
Дом на Заводской, шесть, второй подъезд, панельная девятиэтажка восемьдесят девятого года постройки. Четыре квартиры на площадке, лифт с исцарапанной кнопкой пятого этажа, батарея на первом, на которой зимой сохнут детские варежки.
Марине Аркадьевне Кузиной было сорок девять. Квартира сорок семь, четвёртый этаж, окна во двор. Двенадцать лет она стояла за первым столом в аптеке «Вита» на Кирова, знала половину района по фамилиям и по диагнозам и научилась говорить «этого нет, но есть аналог» так, что люди не обижались. Дочь Настя жила в Ярославле, звонила по воскресеньям и присылала фотографии кота.
Виктор Павлович Ремизов жил под ней, в сорок третьей. Шестьдесят семь лет, двадцать шесть из них мастер сборочного цеха на «Автоприборе». Ходил в кепке круглый год, здоровался первым, умел починить домофонную дверь и любил повторять, что порядок держится не на людях, а на бумаге.
Над Мариной Аркадьевной, в пятьдесят первой, жила Люба Сысоева, сорока трёх лет, оператор на почте. С осени у Любы лежала мать, Клавдия Ивановна, восемьдесят один год, после второго инсульта. Из пятьдесят первой теперь всегда пахло варёной курицей и аптекой, а по утрам к ней поднималась сиделка Тамара, на четыре часа, девятьсот рублей за выход, три раза в неделю.
Двадцать шестого февраля, в двадцать сорок, в дверь сорок седьмой постучали. Не позвонили, а именно постучали, костяшками, четыре раза.
Виктор Павлович стоял на площадке в тапках и в спортивных штанах.
— Марина, спускайся, — сказал он. — Показать надо.
В его ванной горела лампочка без плафона. Пахло не плесенью даже, а сырой штукатуркой, как пахнет в подъезде после того, как красят стены. В углу, над коробом, где уходил вверх толстый чугунный стояк, потолочная панель вспучилась и по ней расползлось жёлтое пятно, сантиметров семьдесят в длину, с коричневой каймой по краю. Такое же, поменьше, темнело на потолке коридора, у самого косяка.
— Вторую неделю растёт, — сказал Виктор Павлович и потыкал в пятно черенком швабры. — Вчера капать начало. Таз вон стоит.
Таз стоял. Зелёный, пластмассовый, и в нём на дне действительно было воды на палец.
— Виктор Павлович, у меня сухо, — сказала Марина Аркадьевна. — Совсем сухо.
— Ну а откуда оно тогда? — спросил он, не оборачиваясь. — Вода вниз идёт, Марина. Не вверх.
Дома она первым делом сдвинула стиральную машину и посветила фонариком телефона за неё. Сухо. Провела ладонью по полу вдоль ванны, под раковиной, у порожка. Сухо. Открыла ревизионный лючок в коробе, тот самый, который два года назад плиточник Рустам вырезал ей аккуратным квадратом и посадил на магниты, и потрогала трубы внутри. Холодная холодная, горячая горячая, чугунная сухая и шершавая, как наждак.
Плитку в той ванной она клала два года назад, в рассрочку. Шестьдесят восемь тысяч четыреста, двенадцать платежей по пять семьсот, и последний она закрыла прошлой весной. Рустам тогда сказал, что раз уж всё разобрано, надо пройти по стояку цементом у самого пола, чтобы из-под низа не тянуло. Взял за это ещё две тысячи. Она заплатила и забыла.
Третьего марта, во вторник, Виктор Павлович пришёл со сметой.
Он не стал садиться. Положил лист на кухонный стол, разгладил ладонью и отошёл на шаг, чтобы удобнее было смотреть, как она читает.
— Демонтаж и монтаж натяжного потолка, ванная и коридор, тридцать восемь тысяч, — читал он вслух вместе с ней, хотя она читала про себя. — Шпаклёвка и покраска потолка, двадцать четыре пятьсот. Плитка в ванной, шесть и два квадрата, сорок одна тысяча. Дверь межкомнатная, девятнадцать восемьсот, её повело уже. Ламинат в коридоре, семь и четыре квадрата, тридцать три шестьсот. Электрика, светильник и подрозетники, двенадцать четыреста. Работа и вывоз мусора, восемнадцать пятьсот. И моральный, двадцать семь.
— Моральный? — переспросила Марина Аркадьевна.
— А ты в тазу поспи месяц, — сказал Виктор Павлович. — Итого двести четырнадцать восемьсот. Денис считал, зять мой, он в этом деле.
— Виктор Павлович, у меня сухо.
— Все так говорят, — сказал он спокойно, без злости, как говорил когда-то в цеху. — Я не в суд иду, Марина. Я по-соседски. До конца марта отдашь, и разошлись.
Она сказала, что вызовет управляющую компанию. Он сказал, что уже вызвал, что заявка у него в «Жилкомфорте» под номером и что там всё и так ясно, а мастер придёт, когда придёт.
Вот только ждать, когда придёт мастер, Виктор Павлович не стал.
Через два дня в общем чате «Заводская 6, подъезд 2», где было пятьдесят четыре человека и где обычно писали про машину у мусорных баков, появилась фотография потолка с тазом.
«Соседи, — писал он. — Кв. 47 заливает меня вторую неделю. На контакт не идёт, ущерб отказывается возмещать. Прошу иметь в виду, у кого сверху трубы».
Дальше пошло быстро, как всегда идёт в таких чатах. Тётя Галя из сорок четвёртой написала, что у неё на общем балконе тоже сырость. Кто-то вспомнил, что в сорок седьмой «года два назад долбили целый месяц». Сергей из сорок восьмой, у которого овчарка, написал одно слово: «понятно».
А седьмого числа под фотографией потолка появилось сообщение от Любы Сысоевой из пятьдесят первой.
«У нас по стояку тоже сыростью тянет, — писала она. — Виктор Павлович, пишите заявление, я подпишу. Сорок седьмая, ну сколько можно».
Восьмого марта на двери подъезда, под козырьком, висел напечатанный на принтере лист, приклеенный скотчем крест-накрест. Крупно: «ЖИЛЬЦЫ КВ. 47! ПРЕКРАТИТЕ ЗАЛИВАТЬ СОСЕДЕЙ!» И ниже, помельче, про ущерб и про то, что дело передаётся в суд.
Марина Аркадьевна прошла мимо него утром, в половине восьмого, на смену. И вечером, в девятом часу, обратно.
В субботу её позвала на чай Зоя Ивановна из тридцать девятой, старшая по подъезду, семьдесят один год, бывшая заведующая детским садом.
Чай был в чашках с ромашками, к чаю сушки и варенье из чёрной смородины в стеклянной вазочке с отбитым краем. Зоя Ивановна слушала внимательно, кивала в нужных местах, один раз даже сказала «ой, Мариночка».
— Я сама ходила смотреть, Зоя Ивановна, — говорила Марина Аркадьевна, грея ладони о чашку. — Всё сухо у меня. Я и лючок открывала, и за машинкой смотрела.
— Ну так а кто ж тогда, — сказала Зоя Ивановна и вздохнула. — Витя-то зря шуметь не станет, он мужик обстоятельный.
Марина Аркадьевна допила чай, поблагодарила и пошла к двери. И уже в прихожей, надевая сапоги, увидела на холодильнике, под магнитом в виде помидора, сложенный вдвое лист. Верхняя строка торчала из-под магнита. Она была напечатана и начиналась со слов «Мы, нижеподписавшиеся жильцы подъезда №2».
— Это Витя оставил, — сказала Зоя Ивановна у неё за спиной, ровным голосом. — Я ещё не решила.
В понедельник в аптеку пришла тётя Галя из сорок четвёртой. Взяла номер очереди, дождалась, положила на стойку рецепт и сказала громко, на весь зал, где сидели ещё четыре человека:
— Марин, ты бы трубы-то проверила. Люди мучаются.
Марина Аркадьевна пробила рецепт, отсчитала сдачу и сказала «следующий». Руки у неё дрожали ровно настолько, чтобы монеты звякнули два раза вместо одного.
Мастер пришёл одиннадцатого марта, во вторник, в двадцать минут одиннадцатого.
Сергей Ильич Кондратьев, слесарь-сантехник третьего участка управляющей компании «Жилкомфорт», человек лет пятидесяти с жёлтым ящиком для инструмента и с фонариком на резинке вокруг головы. Виктор Павлович встретил его у подъезда и завёл к себе первым.
В ванной сорок третьей Сергей Ильич простоял минут пять. Посветил на пятно, потрогал панели, отогнул одну и посмотрел в щель. Потом сел на корточки у короба, там, где чугунный стояк уходил в перекрытие, и долго водил там фонариком.
— Пятно у вас по стояку идёт, — сказал он наконец. — Не посередине потолка, а вот тут, по трубе. Значит, вода по трубе спускается.
— Ну так я и говорю, — сказал Виктор Павлович. — Сверху.
— Сверху, — согласился Сергей Ильич. — Вопрос, с какого сверху.
Он поднялся на четвёртый и постучал в сорок седьмую. Марина Аркадьевна была дома, отпросилась на два часа.
Он снял ботинки, не спрашивая, прошёл в ванную и включил фонарик. Отодвинул стиральную машину. Открыл лючок. Посветил внутрь короба, потом провёл ладонью по чугунному стояку сверху вниз, до самого пола, где труба входила в цементную юбку.
— Кто цементировал? — спросил Сергей Ильич.
— Плиточник, два года назад.
— Аккуратно сделал, — сказал он и вытер ладонь о штанину. — Сухо у вас. Совсем сухо.
Всё это заняло четыре минуты. Потом он подхватил ящик и вышел на площадку.
— Так а? — начал Виктор Павлович, стоявший всё это время в дверях.
Сергей Ильич не ответил. Он пошёл вверх по лестнице, на пятый.
Виктор Павлович постоял секунду, потом двинулся следом, стуча тапками по ступеням, и уже на повороте крикнул в пролёт, снизу вверх:
— Да куда вы?! Вот она стоит, сорок седьмая!
Сергей Ильич позвонил в пятьдесят первую. За дверью щёлкнуло, но не открылось.
— Мать спит, — сказал через дверь голос Любы. — Приходите потом.
— Любовь Николаевна, я слесарь из «Жилкомфорта», — сказал Сергей Ильич. — Мне посмотреть надо под ванной.
— Потом, — повторил голос. — Я на смену собираюсь.
Замок щёлкнул второй раз, изнутри, и на площадке стало очень тихо.
Тринадцатого марта, в четверг, в подъезд приехали втроём: тот же Сергей Ильич, инженер «Жилкомфорта» Оксана Валерьевна с папкой на кнопке и Зоя Ивановна как старшая по подъезду, потому что акт без свидетеля не составляют.
В пятьдесят первую звонили восемь минут. Потом Оксана Валерьевна сказала через дверь про вскрытие по акту в присутствии участкового, и дверь открылась.
Люба стояла в халате, с волосами, схваченными резинкой, и не смотрела ни на кого.
В ванной под ванной стоял таз. Не зелёный, как у Виктора Павловича, а белый эмалированный, старый, с чёрным сколом на боку. Рядом лежала свёрнутая тряпка, мокрая. Из-под ванны тянуло тем самым запахом, который в подъезде ни с чем не спутаешь.
Сергей Ильич лёг на пол, посветил и сказал:
— Ну вот.
Раструб. То место, где отвод от ванны входит в чугунный стояк-сотку, ту самую трубу, которую в этом доме не меняли с восемьдесят девятого года. Пакля в раструбе рассохлась, цемент вокруг неё пошёл трещинами, и вода из него не била и не текла, а просачивалась, по капле, по стенке трубы вниз.
— Давно? — спросила Оксана Валерьевна, открывая папку.
Люба молчала.
— Любовь Николаевна, давно?
— С Нового года, — сказала Люба. — С середины января.
Дальше Сергей Ильич объяснил всё то, что для него было очевидно, а для стоявших на площадке оказалось новостью.
Вода из раструба шла не по полу, а по наружной стенке чугунной трубы, в закрытом коробе. Через перекрытие между пятым и четвёртым этажами она прошла по щели вокруг трубы, которую в этом доме никто никогда не заделывал, и попала в короб сорок седьмой квартиры. А там внизу, у самого пола, два года назад чужой плиточник аккуратно залил трубу цементом по кругу. И вода, не найдя выхода, пошла дальше по единственной дороге, вниз, в перекрытие между четвёртым и третьим. И вышла на потолке у Виктора Павловича, в углу, по стояку.
— То есть сорок седьмая ни при чём? — спросила Зоя Ивановна.
— Сорок седьмая у нас, получается, сухая как раз потому, что у неё хорошо сделано, — сказал Сергей Ильич. — Было бы у неё щели, было бы у неё мокро. И вопросов бы к ней не было.
Оксана Валерьевна писала в акте. Виктор Павлович стоял в дверях пятьдесят первой, очень прямой, в своей кепке, и смотрел на белый таз со сколом.
А потом он сделал ровно то, чего Марина Аркадьевна ждала меньше всего. Он полез во внутренний карман, достал сложенную вчетверо смету и развернул её.
— Люба, — сказал Виктор Павлович. — Тогда с тебя.
Люба посмотрела на лист, и у неё задрожал подбородок.
— Виктор Палыч, у меня мать лежит, — сказала она. — У меня сиделка девятьсот за выход. Мне сантехника вызвать нечем было, я ждала, когда отпускные дадут, в апреле.
— Двести четырнадцать восемьсот, — сказал он, глядя в лист. — Тут всё по пунктам.
И тогда Марина Аркадьевна шагнула вперёд и сказала:
— Виктор Павлович, дайте сюда.
Он отдал, сам не понимая зачем. Может, по привычке отдавать бумагу тому, кто её спрашивает уверенно.
Марина Аркадьевна развернула смету на всю ширину, повернула её так, чтобы видели Оксана Валерьевна и Зоя Ивановна, и стала читать вслух, по одному пункту, останавливаясь после каждого.
— Демонтаж и монтаж натяжного потолка, тридцать восемь тысяч, — прочитала она. — Зоя Ивановна, вы у Виктора Павловича в ванной были?
— Была, в январе, за ключом от щитовой заходила.
— Какой там потолок?
Зоя Ивановна помолчала.
— Панели, — сказала она. — Пластиковые.
— Дальше, — сказала Марина Аркадьевна. — Плитка в ванной, шесть и два квадрата, сорок одна тысяча. Пятно на потолке, до плитки вода не дошла, у него плитка сухая, я её трогала. Ламинат в коридоре, тридцать три шестьсот. Виктор Павлович, вы же сами рассказывали, как одиннадцать лет назад его стелили, вдвоём с Денисом, за выходные.
— Стелили, — сказал Виктор Павлович.
— Дверь межкомнатная, девятнадцать восемьсот, повело. Она вон стоит, та же самая, с царапиной от собаки, которую вы держали. Моральный, двадцать семь тысяч. Оксана Валерьевна, у вас в акте бывает графа «моральный»?
— Не бывает, — сказала Оксана Валерьевна, не поднимая головы от папки.
На площадке было слышно, как на седьмом кто-то открыл воду.
— Это Денис составлял, — сказал наконец Виктор Павлович. — Он натяжными занимается. У него бланк такой, он по бланку и написал, чтоб солиднее было.
— Чтобы солиднее, — повторила Марина Аркадьевна.
Больше он в тот день не сказал ничего.
Акт составили на месте. Источник протечки: негерметичное соединение отвода с канализационным стояком в квартире пятьдесят один, зона ответственности собственника. Дефект перекрытия по проходу стояка между этажами: отмечен отдельной строкой, на управляющую компанию, с предписанием заделать при ближайшем ремонте. В квартире сорок семь следов протечки не обнаружено. Так и записали, отдельным предложением, потому что Марина Аркадьевна попросила записать.
Ущерб посчитали по смете «Жилкомфорта»: покраска потолка в ванной и участка коридора девять четыреста, две панели ПВХ две шестьсот, светильник тысяча девятьсот, работа девять девятьсот. Двадцать три тысячи восемьсот.
Люба выплатила их шестью частями, по четыре тысячи, последний платёж в августе был на три восемьсот. Раструб ей перечеканили в тот же четверг, Сергей Ильич сделал это за сорок минут и взял тысячу двести, потому что внутриквартирная разводка в тариф не входит.
Копию акта Марина Аркадьевна распечатала в аптеке и повесила на доске объявлений в подъезде, рядом с графиком вывоза мусора. Провисела она три дня, потом исчезла. Кто снял, так и не выяснилось.
Никто не извинился.
Это, если честно, и было самое странное. Зоя Ивановна через неделю принесла банку варенья, поставила на стол и сказала: «Ну ты же понимаешь, Мариночка, я по-соседски». И всё, и про лист под магнитом ни слова. Тётя Галя из сорок четвёртой стала здороваться подчёркнуто громко. Сергей из сорок восьмой в чате не написал ничего.
Люба Сысоева перестала здороваться совсем. Не отворачивалась, не грубила, просто смотрела мимо и шла дальше. Марина Аркадьевна сначала обижалась, а потом поняла: человеку, которого при всём подъезде вытащили за руку из-под ванны, легче не видеть того, кто при этом стоял рядом.
Клавдия Ивановна умерла в конце июля. Хоронили в среду, из подъезда пошли четверо. Марина Аркадьевна была среди них и на поминках сидела с краю.
Объявление с двери подъезда никто не снимал. Оно висело и висело, буквы под дождём поплыли, скотч отошёл с одного угла, и лист хлопал на ветру. Марина Аркадьевна каждый день проходила мимо и ждала, что его сорвёт кто-нибудь другой. Второго мая, поздно вечером, возвращаясь со смены, она сорвала его сама, скатала в комок и бросила в урну у баков.
В октябре Виктор Павлович снова пошёл по подъезду с листом.
На этот раз лист был про стояки. В тридцать девятой, у Зои Ивановны, потекло по тому же чугуну, только теперь в кухне, и она две недели ловила капли в кастрюлю. Виктор Павлович напечатал коллективное обращение в «Жилкомфорт» с требованием включить второй подъезд в план замены канализационных стояков и пошёл собирать подписи.
Ему не открывали. А кто открывал, говорил примерно одно и то же: «Ты уже собирал, Палыч, мы помним».
К Марине Аркадьевне он поднялся последним, в восьмом часу вечера, в той же кепке. Постучал костяшками, четыре раза, как в тот февральский вечер.
— Тут это, — сказал Виктор Павлович и протянул лист, глядя куда-то в сторону дверного косяка. — По стоякам. Не хотят подписывать.
Марина Аркадьевна взяла лист и посмотрела. Строчки были пустые, все двенадцать.
Она сходила за ручкой, вернулась, положила лист на тумбочку в прихожей и расписалась в первой строке. Рядом, в графе «квартира», она написала цифры покрупнее: 47.
— Заходите, чай будете? — спросила она.
— Не, — сказал Виктор Павлович. — Пойду ещё раз к Сергею схожу, с собакой который.
И пошёл вниз, стуча по ступеням, а она стояла в дверях и слушала, пока он не дошёл до третьего.
История основана на реальных жизненных ситуациях. Имена, места и детали изменены.
