Оксана переехала в дом на Заводской в ноябре и первую же зиму удивлялась одной вещи: у четвёртого подъезда всегда чисто.
По всему двору снег лежал буграми, машины стояли в сугробах по зеркала, а от четвёртого подъезда к дороге тянулась ровная дорожка шириной в две лопаты. Проскребённая до асфальта. Ступени тоже очищены и присыпаны песком из ржавого ведра, которое кто-то оставлял под лестницей.
Жильцы решили, что расстарался ЖЭК. Написали в управляющую компанию благодарность, от руки, с подписями в столбик, и отнесли на вахту.
Из компании ответили вежливо и непонятно: дворник закреплён за двором целиком, отдельных нарядов на четвёртый подъезд никто не выдавал.
Дворник на вопрос только пожал плечами. У него по графику первый и второй подъезды, и выходит он в семь, когда снег у четвёртого уже убран.
— Значит, кто-то из жильцов старается, — сказала Тамара Петровна с третьего этажа. — Только на работу все к восьми, а тут к шести уже чисто.
Оксана работала в пекарне и вставала в пять. В январе, в четверг, она подошла к окну с кружкой и увидела во дворе фигуру.
Человек в тулупе и шапке греб снег от четвёртого подъезда. Работал ровно, без спешки. Каждые несколько минут останавливался, опирался на черенок и стоял так, глядя в землю, потом брался снова.
Он развернулся к фонарю, и Оксана узнала его по походке. Пётр Семёнович. Первый подъезд, первый этаж, квартира прямо у почтовых ящиков.
Она накинула куртку и спустилась во двор. Пётр Семёнович уже собирал скребок и ведро.
— Пётр Семёнович, вы же в первом живёте, — сказала Оксана.
— Живу, — согласился он и сунул скребок под мышку.
— А чистите четвёртый.
— Ну чищу, — ответил он и посмотрел куда-то мимо неё. — Вам мешает?
В четвёртом подъезде, во второй квартире, живёт Анна Кирилловна. Восемьдесят один год, ходит с палочкой, в магазин выбирается через день и всегда одной и той же дорогой.
Её муж, Василий Тимофеевич, двадцать шесть лет проработал с Петром Семёновичем в одном цехе, на соседних станках. Вместе ездили на рыбалку, вместе строили гараж, вместе получали премии и вместе их пропивали в заводской столовой.
В феврале девяносто восьмого, в ночную смену, Василию Тимофеевичу стало плохо у станка.
Пётр Семёнович уложил его на пол, расстегнул ворот, качал грудную клетку и считал вслух, как учили на инструктаже раз в году. Скорая ехала сорок минут. Дорогу к проходной перемело, машина села в снег у переезда, и водитель с фельдшером толкали её вдвоём.
Василия Тимофеевича не довезли.
Про ту ночь Пётр Семёнович не говорил ни с кем. Ни с женой, пока она была жива, ни с мужиками из цеха, ни тем более с Анной Кирилловной. К ней он приходил чинить кран, привозил с дачи картошку в клетчатой сумке, менял лампочку в коридоре и уходил, отказавшись от чая.
Про гололёд он думал иначе, чем остальные. Не как про неудобство, а как про цифру. Восемьдесят один год, палочка, шейка бедра, и дальше кровать до конца.
Поэтому он вставал в четыре. Чистил, посыпал песком, убирал ведро под лестницу и уходил домой раньше, чем в подъезде начнут хлопать двери.
— Чтобы не благодарила, — объяснил он Оксане позже, когда всё-таки разговорился на лавочке у первого подъезда. — Начнёт благодарить, придётся объяснять. А объяснять я не умею.
Оксана рассказала жильцам. Не сразу, недели через две, когда решила, что имеет право.
Скидываться на подарок не стали. Все понимали, что Пётр Семёнович конверт не возьмёт и ещё обидится. Сделали проще: собрали деньги и договорились с дворником, чтобы тот отдельно, за отдельную плату, чистил первый подъезд и дорожку от него к дороге.
Пётр Семёнович недели три ходил мимо чистого асфальта и делал вид, что не замечает.
А весной у четвёртого подъезда поставили лавочку. Синюю, с чугунными боками, купленную вскладчину у мужика с соседней улицы. На спинку привинтили табличку из нержавейки: «Скамейка Петра Семёновича».
Он ворчал, что это дурость, позорище и что люди будут пальцем показывать. Табличку отвинчивать не стал.
Сидит на ней каждый вечер, после программы «Время». Минут через десять выходит Анна Кирилловна, ставит палочку между колен и садится рядом.
Разговаривают они про рассаду, про цены на лук и про то, что зима нынче ранняя. Про февраль девяносто восьмого не говорят никогда.
История основана на реальных жизненных ситуациях. Имена, места и детали изменены.
