Сорок лет в её ящик опускали газету, которую она не выписывала. Каждую субботу, без единой записки.
Началось это в восемьдесят четвёртом, на почте.
Нина Петровна стояла в очереди с двумя детьми и, когда дошло до подписки, сказала вслух то, что и так было понятно: в этом году не потянет.
Сказала спокойно, без жалобы. Просто вслух, самой себе, как говорят про погоду.
Через неделю, в субботу, в её ящике лежала районная газета.
Она решила, что перепутали ящики, и отнесла её вниз, соседке. Соседка пожала плечами:
— Не моя. У нас «Труд».
В следующую субботу газета лежала снова.
Нина Петровна пошла на почту. Там подняли книгу подписки, повели пальцем по строчкам и сказали: на вашу квартиру ничего не оформлено. Ни на вас, ни на мужа, ни на кого.
Она вернулась домой и посмотрела на свой ящик так, будто он мог что-то объяснить.
Газета приходила каждую субботу.
Приходила летом, когда весь подъезд разъезжался по дачам. Приходила в январе, когда лифт стоял и почтальон бросал всю корреспонденцию внизу, на подоконнике.
В те недели она всё равно находила её у себя, аккуратно сложенную пополам, чтобы влезла в щель.
Первые года три Нина Петровна пыталась понять. Спрашивала у соседей, дежурила у окна, один раз даже вышла в шесть утра и просидела на лестнице до восьми.
В то субботнее утро газеты не было. Она появилась к обеду.
Потом она перестала выяснять.
Дети выросли и разъехались: сын в Иркутск, дочь в Подольск. Муж умер в двухтысячном, тихо, во сне. Нина Петровна вышла на пенсию и осталась в квартире одна.
Субботняя газета к тому времени стала распорядком.
Она заваривала чай, доставала очки и читала всё подряд — от расписания автобусов до объявлений о продаже коз.
Иногда ей казалось, что кто-то в этом доме просто не хочет, чтобы она забывала, какой сегодня день недели.
А в марте этого года газета не пришла.
Ни в субботу, ни в следующую.
На третью Нина Петровна надела пальто и пошла по подъезду.
Она начала снизу и на каждом этаже задавала один и тот же вопрос: не знает ли кто, кто носил ей газету.
На четвёртом ей открыла женщина из тридцать восьмой квартиры и сказала:
— Так Аркадий Ильич же. Он в больнице лежит, с февраля. Упал у гаражей, шейку бедра сломал.
Аркадия Ильича Нина Петровна знала сорок лет — ровно столько, сколько нужно, чтобы здороваться и ни разу не поговорить.
Он работал наборщиком в районной типографии. Молчаливый, невысокий, всегда в одной и той же серой куртке.
В больницу она поехала в тот же день.
Он лежал у окна и, увидев её, смутился так, что отвернулся.
Разговор был короткий.
В восемьдесят четвёртом Аркадий Ильич стоял в той же очереди на почте, через два человека позади. Он слышал, что она сказала. Дома у него была своя подписка на ту же газету, служебная, от типографии.
И он начал забирать в цеху второй экземпляр.
— Их всё равно списывали, — сказал он. — Я думал, на полгода. Пока у вас там наладится.
Через полгода не наладилось. Потом он привык.
В девяносто третьем типографию закрыли. Об этом Нина Петровна узнала только сейчас, в палате.
С девяносто третьего он покупал газету в киоске у остановки. На свои. Каждую пятницу, чтобы в субботу утром положить в ящик.
Тридцать с лишним лет.
— Аркадий Ильич, — сказала она, — почему вы ни разу не сказали?
Он посмотрел в окно и ответил, что тогда пришлось бы объяснять, а объяснять он не умеет.
Из больницы его выписали в конце апреля.
Теперь по субботам к нему поднимается она — с газетой, купленной в том же киоске у остановки, и с термосом.
Он всё так же смущается.
Но дверь открывает уже к восьми, не дожидаясь звонка.
История основана на реальных жизненных ситуациях. Имена, места и детали изменены.
