Ремонтно-механический завод строили в пятьдесят восьмом, а закрывали в две тысячи двадцать шестом, и на всё про всё ушло полтора года бумаг.
К вторнику, когда приехала комиссия, от завода остались корпуса, забор и один сторож.
Николая Фёдоровича взяли сюда в двадцать девять лет, слесарем шестого разряда. Потом были мастер, потом снова слесарь, потом девяностые, потом сокращения, потом должность сторожа, на которую он согласился, потому что уходить было некуда.
Сорок лет одной проходной.
— Отец, открывай по списку, — сказал старший комиссии. Ему было лет тридцать пять, куртка поверх костюма, планшет в руке.
Первый корпус, второй, склад, гараж.
Везде было пусто, как и написано в описи. Станки вывезли ещё в две тысячи первом, кран-балку срезали в две тысячи девятом, остальное разошлось само.
— Третий, — сказал старший. — «Не используется с 1998 года».
— Не используется, — согласился Николай Фёдорович.
Он снял с пояса связку и долго искал ключ, хотя ключей было четыре.
Замок открылся с первого раза, потому что его смазывали.
Внутри стояли станки.
Одиннадцать штук: токарные, два фрезерных, зубодолбёжный, шлифовальный в углу. Все вымыты, все смазаны, ручки блестят от рук, направляющие затянуты промасленной ветошью. На каждом станке висела фанерная бирка с датой последнего осмотра. Самая свежая была позавчерашняя.
Пол подметён. Стёкла в окнах целы, а где были выбиты, там вставлена фанера и промазаны швы.
Вдоль левой стены шли самодельные стенды из ДВП, и на них плотно, ряд за рядом, были прикноплены фотографии. Групповые, с досок почёта, с проходной, с демонстраций, с юбилеев. Под каждой шёл ярлычок, подписанный от руки: фамилия, цех, годы.
— Это откуда? — спросил старший.
— С помойки, — сказал Николай Фёдорович. — Когда контору расселяли, всё выкинули в контейнер. Я вытащил.
Он рассказывал ровно, как отчитываются о выполненной работе.
В девяносто восьмом цех остановили и приготовили под металлолом. Приёмщики приехали, но денег на резку в тот год не нашлось, и всё отложили. Про цех забыли, а ключ остался у сторожа, потому что больше держать его было не у кого.
Первую зиму он просто проверял, не течёт ли крыша.
Потом заметил, что станина у токарного пошла ржавчиной, и принёс из дома солидол. Потом починил окно. Потом ещё одно.
— Я так рассудил, — сказал он. — Резать всегда успеют. А обратно уже не соберёшь.
Сорок лет он делал обход, и в обход входил третий цех, которого не было ни в одной бумаге.
Он менял масло, протягивал крепёж, прокручивал шпиндели, чтобы не прикипели. Раз в год белил стены. Из дому носил ветошь, потому что ветошь на заводе давно не выдавали.
Фотографии он собирал двадцать лет.
— Тут почти весь завод, — сказал он комиссии. — Кого нашёл. Кого не нашёл, того нет.
В цеху стало очень тихо.
Молодой мужчина в куртке прошёл вдоль стендов до конца, вернулся, постоял у зубодолбёжного, потрогал ручку.
— Он рабочий? — спросил он.
— Все рабочие, — сказал Николай Фёдорович. — Включай да работай. Только питание кинуть.
Комиссия уехала в пятом часу, ничего толком не сказав.
Через две недели пришло письмо. Городской краеведческий музей просил передать «предметы и фотоматериалы» и отдельной строкой спрашивал, согласится ли Николай Фёдорович консультировать при разборе.
Ещё через месяц на торгах третий корпус купила небольшая фирма, которая делает запчасти для сельхозтехники. Станки покупатель просил не трогать: сказал, что такой парк ему проще запустить, чем искать новый.
Сторожа оставили на проходной.
Он ходит в обход по расписанию, как ходил сорок лет, и ключ от третьего цеха по-прежнему у него на связке.
Только теперь этот цех есть в бумагах.
История основана на реальных жизненных ситуациях. Имена, места и детали изменены.
