Летом 1887 года в начальной школе японского городка Хамамацу замолчал орган. Не большой церковный, а маленький, комнатный, с клавиатурой и педалями, которые качают воздух. Такие инструменты по-русски называют фисгармониями. Его привезли из Америки, и стоил он сорок пять иен. Простой человек в те годы получал две-три иены в месяц. Получается, школа отдала за эту коробку с клавишами столько, сколько простой человек зарабатывал больше чем за год, а то и почти за два.
Пели под него на уроках: школы тогда только начинали учить детей петь по западным нотам, и орган купили как раз для этого. Починить его в Хамамацу оказалось некому.
Тогда директор школы позвал человека, которого в городе знали как мастера по медицинским приборам. Он же чинил часы. Звали его Торакусу Ямаха, ему было тридцать шесть лет, и музыке он не учился ни дня.
Через несколько месяцев этот человек понесёт на коромысле через горы собственный орган, чтобы показать его главному музыкальному специалисту страны. И услышит, что строй никуда не годится. Вот как это было.
Сын княжеского звездочёта
Торакусу родился в 1851 году в призамковом городе Вакаяма, в княжестве Кии, на юге большого острова Хонсю. По японскому лунному календарю это был двадцатый день четвёртого месяца, по нашему выходит май. В английских справочниках иногда пишут 20 апреля, но это, похоже, просто перенос лунной даты без пересчёта.
Семья была самурайская, но небогатая. Отец, Ямаха Коносукэ, служил княжеству по астрономической части. Японская энциклопедия добавляет, что он чертил карты, строил мосты и мастерил каракури, механических кукол на пружинах и шестерёнках, которыми в Японии забавлялись ещё задолго до западных машин. Английские биографы пишут, что от отца в доме остались книги по астрономии и что мальчик рано потянулся к механизмам.
Торакусу был третьим сыном. Третьему сыну наследство обычно не светит, и рассчитывать ему приходилось на себя.
В шестнадцать лет он ушёл из Вакаямы в соседнюю провинцию Ямато учиться фехтованию у мастера школы Оно-ха Итто-рю. Об этом пишет и японская энциклопедия, и детская книжка-раскладушка, которую выпустил научный музей Хамамацу вместе с самой Yamaha. Меч, впрочем, ему так и не пригодился. Пока он упражнялся, страна менялась так быстро, что самурайское ремесло стало никому не нужным.
Часы, Нагасаки и англичанин
В 1871 году двадцатилетний Торакусу отправился в Нагасаки. Это был портовый город, через который в Японию веками шло всё западное, от лекарств до книг и часов. Там он поступил в ученики к англичанину и выучился часовому делу.
Учитель был иностранец, язык чужой, инструменты незнакомые. Сколько именно он там провёл, источники не уточняют, английские пишут осторожно: «несколько лет». В корпоративной истории фирмы сказано, что он мечтал открыть собственную часовую фабрику, но денег на неё не нашлось.
Тогда он заинтересовался другим ремеслом. В Осаке, торговом сердце страны, продавали медицинские инструменты: шприцы, весы, термометры, хирургические щипцы, западные приборы для больниц. Торакусу устроился в такую лавку ремонтником. По английской версии, жил он там же, в задней комнате, за прилавком.
В середине 1880-х лавка отправила его в Хамамацу. Город стоял на старой дороге Токайдо, между Киото и Токио, и был небольшим. Год переезда источники называют по-разному: 1883-й, 1884-й, 1886-й. Корпоративная летопись Yamaha пишет, что позвала его местная больница: ей нужен был человек, который разбирается в приборах.
Работы для такого специалиста в маленьком городе было немного. Торакусу чинил больничную технику, часы и вообще всё, что тикает, щёлкает и крутится. Директор больницы Фукусима Тоёсаку его ценил. Именно он, как пишет японская история фирмы, и подсказал школе, кого звать к сломанному органу.
Сорок пять иен в коробке
Итак, июль 1887 года. Официальный англоязычный сайт Yamaha даже называет число, 15 июля. Директор школы просит посмотреть инструмент.
Торакусу никогда прежде не держал в руках ничего музыкального. Но фисгармония по устройству вещь не такая уж хитрая, если ты всю жизнь возишься с пружинками. Педали качают меха. Меха гонят воздух. Когда нажимаешь клавишу, воздух проходит через узкую щель, а в щели дрожит латунный язычок. Каждый язычок звучит на своей ноте.
По одной из версий, в органе лопнули две пружины. Торакусу нашёл поломку и починил инструмент. Орган снова заиграл.
А дальше случилось то, ради чего эту историю пересказывают уже почти полтора века. Мастер не закрыл крышку и не ушёл. Он сел и начал перерисовывать устройство органа, деталь за деталью. Размеры, расположение язычков, ход клапанов, меха.
Детская книжка научного музея Хамамацу, которую проверяла сама Yamaha, передаёт его слова директору школы так: такой орган он сможет сделать дешевле заграничного. Японская энциклопедия приводит фразу ещё смелее: якобы мастер был уверен, что уложится в три иены. Эту цифру больше никто не повторяет, так что считать её точной не стоит. Но смысл понятен. Сорок пять иен за инструмент, который он только что разобрал по винтику, показались ему ценой несправедливой.
Каваи, мастер по украшениям
Одному такое не поднять. Торакусу пошёл к Каваи Кисабуро, хамамацкому мастеру-кадзари. Так в Японии называли ремесленников, которые работали с тонким металлом: делали украшения, накладки, шпильки, оправы. Человек, привыкший к мелкой работе по металлу, был как раз тем, кто нужен для латунных язычков.
Купить детали было негде. В Японии фисгармоний почти не делали, запчастей не продавали, а заказывать из Америки было и долго, и не по карману. Всё приходилось мастерить самим, из того, что удавалось достать и обработать в мастерской. Деньгами помог тот самый директор больницы, Фукусима Тоёсаку.
Мастерскую они устроили в старом храмовом здании. Детская книжка музея уточняет, что это было неподалёку от храма Хориндзи, на месте бывшего храма Фудайдзи. Сегодня там проходит улица, которую в Хамамацу до сих пор зовут Органным склоном.
Работали около двух месяцев. Язычок нужно было выпилить, вставить в рамку, проверить, подпилить, снова проверить. Меха сшить так, чтобы не травили воздух. Корпус собрать так, чтобы не дребезжал. Ни Торакусу, ни Каваи не знали нотной грамоты, и как должна звучать правильная гамма, им приходилось угадывать на слух и по образцу.
Где-то на рубеже 1887 и 1888 годов первый орган был готов. Он выглядел как настоящий, у него были клавиши и педали, и он звучал.
Японская энциклопедия пишет, что в школах Хамамацу и Сидзуоки новый инструмент оценили невысоко. Музейная книжка, наоборот, говорит, что учитель педагогического училища в Сидзуоке его похвалил. Как бы то ни было, у мастеров осталось одно желание: чтобы инструмент посмотрел человек, чьё слово в стране что-то значит.
Коромысло через Хаконэ
Таким человеком был Исава Сюдзи. Он учился в Америке, вернулся оттуда убеждённым сторонником того, что японские дети должны петь по нотам, и возглавлял в Токио государственный Институт изучения музыки. Позже это заведение станет Токийской музыкальной школой, Исава будет её первым директором, а сегодня это Токийский университет искусств.
От Хамамацу до Токио по дороге Токайдо около двухсот пятидесяти километров. Железную дорогу вдоль побережья ещё только строили, поезд из Токио доходил лишь до станции Кодзу. Всё, что лежало западнее, включая горный перевал Хаконэ, надо было пройти ногами.
И они пошли. Орган подвесили к тэмбимбо, длинному коромыслу, на каком японские торговцы носили товар, и понесли на плечах. По корпоративной летописи, несли вдвоём, Торакусу и Каваи. По пути была широкая река Ои. Поднимались на Хаконэ, где старая дорога вымощена камнем и петляет между кедрами. Путь занял несколько дней.
Сама Yamaha рассказывает эту историю осторожно, со словом «говорят». Но рассказывает охотно: сцену с коромыслом и горами фирма увековечила в барельефе. Всякий, кто хоть раз нёс по лестнице пианино, может представить себе этот путь. А здесь был не лестничный пролёт, а горный перевал, и не грузчики, а двое мастеров, которые понятия не имели, что им скажут в конце.
«Форма хорошая, а строя нет»
В Токио Исава Сюдзи орган осмотрел и послушал. Он оценил упорство, с каким два провинциала притащили инструмент через полстраны. И вынес приговор, который все источники передают почти одинаково: строй неточный, играть на таком нельзя.
В детской книжке музея Хамамацу его слова звучат так: «Форма у органа хорошая, а строя нет. Оставайтесь здесь и поучитесь музыке». Деловое издание BCN цитирует вердикт жёстче: орган, мол, только видом орган, а настроен так неточно, что пользоваться им невозможно.
Для человека, который несколько дней тащил свою работу на плечах, такое слышать было, наверное, тяжело. Но Торакусу поступил неожиданно. Он не стал спорить и не поехал домой. Он остался.
Примерно месяц он ходил на занятия в Институт изучения музыки. Учил то, чего не знал совсем: что такое лад, как строится гамма, почему одна нота должна быть выше другой ровно настолько, а не чуть больше. Учился тому, без чего фисгармония остаётся просто деревянным ящиком с мехами. Японская энциклопедия прямо пишет, что знаний о строе и звукорядах у него до этого не было никаких.
Для школьного органа это не мелочь. Под него поют дети. Если ля на клавише звучит чуть ниже, чем должно, класс будет петь чуть ниже, и учитель этого даже не заметит, пока не услышит настоящий инструмент. Исава сам добивался, чтобы японские школьники пели по нотам, и строй для него был главным в инструменте.
Потом он вернулся в Хамамацу и сел за орган заново. С Каваи они сделали второй инструмент. По корпоративной истории, он был готов в марте 1888 года, и его снова показали Исаве. На этот раз, если верить музейной книжке, ответ был другим: «Не хуже иностранного».
Двести пятьдесят органов
После этого заказы пошли сами. Корпоративная летопись называет первые: пять органов для префектуры Сидзуока и два для педагогического училища там же. Для мастерской на двоих это был уже серьёзный объём.
В марте 1889 года Торакусу открыл мастерскую органов. Рабочих было меньше десяти: столяры, плотники, мастера по металлу. В том же году он собрал тридцать тысяч иен, превратил дело в товарищество и, по подсчётам самой фирмы, продал около двухсот пятидесяти органов. Покупали их в основном школы. Страна училась петь, и инструменты нужны были в каждом классе.
В 1890 году в токийском парке Уэно открылась Третья национальная промышленная выставка. Орган Ямахи получил там награду второй степени и оказался первым среди всех органов. На втором месте среди органостроителей был Нисикава Торакити из Иокогамы. Это имя ещё вернётся в нашу историю.
В 1891 году первые компаньоны вышли из дела, товарищество распалось. Торакусу не сдался и вместе с Каваи Кисабуро основал новую мастерскую. А в 1892-м, по данным научного музея Хамамацу, органы из Хамамацу впервые поехали за границу. Японская летопись фирмы называет и число, восемьдесят штук, и страну, Англию.
За пять лет до этого Япония ввозила такие инструменты по сорок пять иен за штуку. Теперь она их продавала.
Пианино сложнее
12 октября 1897 года мастерская стала акционерным обществом «Ниппон Гакки», то есть «Японские музыкальные инструменты». Капитал составил сто тысяч иен. Первым президентом стал Торакусу Ямаха. Ему было сорок шесть лет.
Через год у фирмы появилась эмблема. По официальной хронике Yamaha, в 1898 году знаком компании стал камертон, а торговой маркой феникс, держащий камертон в клюве. Американский блог Yamaha объясняет выбор просто: камертон напоминал о том, с чего всё началось, о строе, который у первого органа не получился.
Органы шли хорошо, но Торакусу смотрел дальше. Пианино устроено намного сложнее фисгармонии. Там не язычки, а натянутые стальные струны, чугунная рама, молоточки, сотни деталей механики. Перерисовать его с одного образца, как когда-то орган, не выйдет.
В 1899 году он уехал в Соединённые Штаты и провёл там пять месяцев. Побывал на фабриках Kimball, Mason & Hamlin и Steinway & Sons. Музейная книжка пишет, что ездил он один и что смотрел всё: и как делают инструмент, и какими инструментами его делают. Заодно купил детали.
В 1900 году «Ниппон Гакки» выпустила первое пианино. В 1902-м сделала рояль.
Как быстро всё это росло, видно по одной старой американской книге. В 1911 году Альфред Дольге, фабрикант, который много лет делал фетр и другие детали для пианино, издал в Калифорнии толстый справочник «Пианино и их создатели». В главе о Японии там помещён портрет Торакусу, тот самый, что стоит в начале этой статьи. Подпись под ним, правда, с опечаткой: Yamaba. А рядом цифры. Фирма из Хамамацу, пишет Дольге, выпускает в год около шестисот пианино, восьми тысяч органов и тринадцати тысяч скрипок.
Тринадцать тысяч скрипок в год. И всё это у человека, который в тридцать шесть лет не знал нотной грамоты.
Мальчик Каваи
В истории Торакусу есть ещё один Каваи, не родственник Кисабуро. Мальчика звали Каваи Коити, он жил в Хамамацу и с детства возился с механизмами. Английская энциклопедия пишет, что Торакусу взял его учиться ремеслу, когда тому было одиннадцать.
Коити много лет проработал на фирме, и японская энциклопедия называет его среди главных учеников Торакусу. А в 1927 году, уже после смерти учителя, Каваи Коити основал собственную компанию по выпуску пианино. Сегодня она называется Kawai, и уже почти сто лет это главный японский соперник Yamaha. Хамамацкий научный музей даже нарисовал в своей книжке карту под названием «Места, где работали Ямаха Торакусу и Каваи Коити». Ученик и учитель на ней соседствуют.
Что говорят историки
Красивую историю про сломанный школьный орган Yamaha рассказывает больше ста лет. Но у неё есть оговорка, и честнее её назвать.
В 2015 году муниципальный музей музыкальных инструментов Хамамацу устроил выставку о фисгармониях. В его бюллетене сказано прямо: история о том, что Торакусу начал делать органы после ремонта школьного инструмента в 1887 году, широко известна, но новые исследования документов того времени показывают, что органы он делал и раньше. И ещё одно уточнение оттуда же: в Токио Сайта Мицунори и в Иокогаме Нисикава Торакити, тот самый соперник с выставки 1890 года, собирали фисгармонии ещё до Торакусу. Многие в Японии тогда пробовали наладить своё производство, потому что привозные инструменты были слишком дороги для школ.
Интересно, что и Альфред Дольге в 1911 году давал свои даты: дело, по его сведениям, началось в 1880 году, первый орган появился в 1885-м. Откуда он их взял, в книге не сказано.
Так что «первый японский орган» в рекламных пересказах лучше читать как «первый орган Ямахи, о котором рассказывает фирма». Коромысло и перевал Хаконэ сама Yamaha подаёт как предание. А вот приговор Исавы Сюдзи, месяц учёбы в Токио и второй орган, сделанный заново, повторяются во всех источниках, от энциклопедий до корпоративной летописи.
Без торга
Японская энциклопедия сохранила несколько правил, по которым Торакусу вёл дела. Он не торговался с покупателями. Цену считал от себестоимости и не наживался на тех, кто приходит за инструментом. И считал, что за качество каждой вещи фирма отвечает целиком, без оговорок.
Для человека, который однажды услышал от профессора, что его работа звучит фальшиво, последнее правило понятно. Строй, который у первого органа не получился, он потом поставил на эмблему.
Он был женат на Нобу, дочери Цудзи Такахисы. У них было двое сыновей и две дочери. По сведениям японской энциклопедии, старшего сына, Масао, родившегося в 1889 году, усыновил Каваи Кисабуро. Так компаньон по коромыслу стал ещё и почти родственником.
Склон, который назвали Органным
Торакусу Ямаха умер 8 августа 1916 года. Ему было шестьдесят пять лет. Японская энциклопедия называет местом смерти Хамамацу, английская Токио. Во главе фирмы его сменил вице-президент Амано Тиёмару.
Фирма ещё долго называлась «Ниппон Гакки». В 1955 году из неё выделился мотоциклетный завод, Yamaha Motor, и камертоны переехали на бензобаки. А в 1987 году, ровно через сто лет после того ремонта в Хамамацу, «Ниппон Гакки» переименовали в Yamaha Corporation, по фамилии основателя.
Сегодня на логотипе три скрещённых камертона. Их видят на роялях в концертных залах, на синтезаторах, на школьных пианино и на мотоциклах. Мало кто, глядя на них, вспоминает о строе, который когда-то не удался.
В Хамамацу о Торакусу помнят иначе. На месте старого храма, где они с Каваи собирали свои первые органы, есть улица с подъёмом, и горожане зовут её Органным склоном. А начальная школа, где летом 1887 года замолчал американский инструмент за сорок пять иен, сегодня называется Мотосиро. Музей Хамамацу уточняет, что стояла она южнее нынешнего здания.
А в Токио, в университете искусств, который вырос из института Исавы Сюдзи, учат музыке, как и сто сорок лет назад. Когда-то в этих стенах месяц учился тридцатишестилетний мастер по часам и медицинским приборам. Учился тому, чем одна нота отличается от другой.
Фото: портрет из книги Alfred Dolge, «Pianos and Their Makers» (Covina, California, 1911), с. 266; скан Cornell University Library, Internet Archive; общественное достояние; кадрировано.
