Про поход Дарина Лапшина сказала маме в воскресенье, за пельменями, между делом. Так говорят о вещах, которые уже решены и обсуждению не подлежат.
— В пятницу уезжаю на четыре дня, — сказала Дарина, макая пельмень в сметану. — На Таганай. С ребятами.
— С какими ребятами? — спросила Эвелина Альбертовна и отложила вилку.
— С однокурсницей, её мужем и одним парнем из нашей студии. Мам, ты их не знаешь, неважно. Палатки, горы, костёр. Всё как у людей.
Эвелина Альбертовна Лапшина двадцать восемь лет проработала инженером-технологом на водоканале. Человек, который отвечает за то, чтобы из крана у целого района текла чистая вода, привыкает думать на три шага вперёд и ещё на два вбок. На работе у неё в шкафу хранился запасной реагент «на всякий случай», в сумке запасные колготки «на всякий случай», в машине вторая аптечка, буксировочный трос и лопата, тоже на всякий случай. Лопата за двенадцать лет пригодилась один раз, зато соседке по парковке. Соседка до сих пор здоровалась с Эвелиной Альбертовной особенно тепло.
— Какой маршрут? — спросила она.
— Мам.
— Я спрашиваю, какой маршрут.
— Ну… от Златоуста через Каменную реку на Белый ключ, — сдалась Дарина. — Потом Откликной гребень, Круглица, ночёвка в лесу. Потом Долина сказок и назад. Там всё размечено, там половина Челябинска каждые выходные ходит.
Эвелина Альбертовна помолчала. Потом встала, вытерла руки полотенцем и сказала тоном, каким на планёрке сообщала, что отключение воды переносится на четверг:
— Я с вами.
Дарина подавилась пельменем.
Откашлявшись, она привела все доводы, какие пришли в голову. Что едут на электричке в шесть утра. Что спать в палатке, на земле, а земля в конце сентября холодная. Что ребята молодые, пойдут быстро. И главное, хотя вслух Дарина это сказала только с третьего раза: ей двадцать шесть лет, она дизайнер интерьеров, у неё свои клиенты и своя съёмная квартира с окном на сосны, и приходить в горы с мамой ей стыдно.
— Стыдно, — повторила Эвелина Альбертовна, будто пробовала слово на вкус.
— Мам, ну пойми. Однокурсница с мужем пятый раз туда идут. Они ходят по-взрослому, понимаешь? У них всё лёгкое, мембраны, титановая посуда. А я приду… с мамой. Как в пятом классе на экскурсию.
— В пятом классе я тебя на экскурсию не отпустила, — заметила Эвелина Альбертовна. — Потому что у тебя был насморк.
— Вот! — сказала Дарина. — Вот именно об этом я и говорю!
Спорили до чая и после чая. Дарина обещала звонить с каждой вершины, а мама напомнила, что связи там нет. Ещё Дарина пообещала надеть шапку. Эвелина Альбертовна кивала, соглашалась и смотрела куда-то поверх дочериной головы, на антресоль в прихожей.
В среду вечером Дарине пришло сообщение. Мама прислала фотографию двух электричечных билетов до Златоуста и подпись: «Я не с вами. Я рядом. Таганай общий».
Дарина положила телефон экраном вниз и долго лежала, глядя в потолок.
Когда в четверг вечером она приехала к маме за спальником, рюкзак уже стоял посреди прихожей. Вернее, не стоял, а возвышался. Это был старый брезентовый абалаковский рюкзак цвета выгоревшей травы, с кожаными ремнями, потёртыми до замши, с двумя боковыми карманами и огромным нижним клапаном на трёх пряжках. Последний раз Дарина видела его в детстве, когда лазила на антресоль за ёлочными игрушками. Тогда рюкзак лежал в углу, как спящая собака, и пах нафталином. Пах он им и сейчас.
— Мам, — тихо сказала Дарина. — Нет.
— Что нет? — спросила Эвелина Альбертовна, утрамбовывая что-то в боковой карман.
— С этим ты не пойдёшь.
— С этим я ходила на Таганай в девяносто первом, — ответила Эвелина Альбертовна. — На тот же самый Белый ключ. Он тогда был моложе, и я была моложе. Но гора та же.
Дарина присела на обувную полку и начала, как археолог, вынимать находки одну за другой. Алюминиевая кастрюля на три литра, с крышкой, примотанной резинкой от банки. Два термоса, большой и поменьше. Катушка толстых капроновых ниток и игла длиной с карандаш, воткнутая в пробку от шампанского. Свёрнутая в тугой рулон кухонная клеёнка в крупных жёлтых подсолнухах. Аптечка в жестяной коробке из-под печенья. И пять полиэтиленовых пакетов, плотно закатанных и перетянутых резинками.
— А это что? — спросила Дарина, подняв пакет.
— Сухое, — ответила мама. — Шерстяные носки, тёплое бельё, кофта. На всех.
— На каких всех, мам?
— На тебя, на меня и на твоих друзей. Я размеры прикинула по фотографиям.
— По каким фотографиям?!
— Ты мне сама показывала, с дня рождения твоей однокурсницы. Высокий мальчик в очках, бородатый и девочка с чёлкой. Я взяла с запасом.
Дарина уронила пакет обратно в рюкзак и закрыла лицо руками.
— Мама. Это клеёнка. Кухонная. В подсолнухах. Ты понимаешь, что наш визуализатор снимает всё на телефон? Ты понимаешь, что эта клеёнка будет в сторис?
— Красивая клеёнка, — не смутилась Эвелина Альбертовна. — Я её в «Хозтоварах» в две тысячи девятом брала.
Рюкзак они взвесили на напольных весах в ванной. Сначала встала Эвелина Альбертовна, потом она же с рюкзаком, потом посчитали. Вышло девятнадцать килограммов. Дарина сказала, что рюкзак весит как мама, и это было нечестно, но очень хотелось. Мама ответила, что носила и больше, и что в девяносто первом у неё в рюкзаке ехал ещё топор.
— Топор я в этот раз не беру, — успокоила она. — Там теперь костры только на оборудованных стоянках, и дрова лежат.
Ночью Дарина написала однокурснице длинное сообщение. Стёрла. Написала короче. Стёрла. В итоге отправила одно слово: «Прости», а следом: «Со мной будет мама». Однокурсница ответила через минуту тремя смеющимися смайликами и сердечком. Ещё через минуту пришло: «Круто, пусть идёт!» Дарину почему-то это совсем не успокоило.
В пятницу без двадцати шесть утра на перроне челябинского вокзала стояли трое в одинаковых серых мембранах, с аккуратными тугими рюкзаками, похожими на большие капли. И двое Лапшиных. Дарина в такой же мембране, только синей. И Эвелина Альбертовна в штормовке цвета хаки, в вязаной шапке с помпоном и с рюкзаком, который возвышался у неё над головой сантиметров на двадцать.
— Здравствуйте, — сказала Эвелина Альбертовна. — Я мама. Не обращайте внимания.
Не обращать внимания не получилось ни у кого. Бородатый муж однокурсницы, который вёл группу и пятый раз шёл на Таганай, обошёл рюкзак кругом, как машину на авторынке.
— Ого, — уважительно сказал он. — Абалаковский. Настоящий. Я такой только в музее турклуба видел.
— Он и есть из турклуба, — кивнула Эвелина Альбертовна.
— А килограммов сколько? — спросил он.
— Девятнадцать, — тихо ответила за маму Дарина и посмотрела на рельсы. Хотелось, чтобы электричка пришла прямо сейчас, лучше бы вчера.
Длинный визуализатор в очках сфотографировал рюкзак на телефон. Однокурсница с чёлкой ткнула его локтем, он смутился и сфотографировал заодно перрон, делая вид, что с самого начала снимал именно его.
В электричке Эвелина Альбертовна достала маленький термос, разлила по крышкам чай с шиповником и раздала всем. Ребята вежливо пили и переглядывались. Бородатый спросил, правда ли, что в девяносто первом на Таганай ходили с топором. Эвелина Альбертовна подтвердила, что правда, и что палатки были брезентовые, тяжёлые, как ковёр. Однокурсница шёпотом спросила у Дарины, сколько маме лет. Дарина шёпотом ответила, что пятьдесят четыре, и почему-то покраснела, как будто это была её вина.
В Златоусте заплатили за вход в нацпарк, расписались в журнале и пошли. Первые полчаса Дарина держалась возле мамы, готовая в любую секунду подхватить, поддержать, извиниться перед остальными за медленный темп. Подхватывать никого не пришлось. Эвелина Альбертовна шла ровно и не быстро, как ходят люди, у которых в ногах свой метроном, и на подъёмах не обгоняла никого, но и не отставала. Отставал, как ни странно, длинный визуализатор, который за последние три года дальше офиса и спортзала не уходил.
Шутки начались к обеду. На привале у Каменной реки, где серые валуны лежат сплошным потоком, словно река течёт с горы и застыла, Эвелина Альбертовна достала из рюкзака кастрюлю. Бородатый в это время раскладывал крошечную газовую горелку размером с кулак и титановую кружку, лёгкую, как бумага.
— Эвелина Альбертовна, — спросил он, — а самовар вы тоже взяли?
— Самовар в следующий раз, — серьёзно ответила она. — Если позовёте.
Все засмеялись. Эвелина Альбертовна тоже. Дарина засмеялась последней и громче всех, чтобы было видно, что она тоже понимает, как это смешно.
Кастрюлю мама в тот день так и не открыла. Ребята залили кипятком пакеты с сублимированным ризотто, а Эвелина Альбертовна съела два варёных яйца, огурец и бутерброд с сыром и сказала, что ризотто пахнет вкусно и очень по-итальянски.
Вечером на Белом ключе, когда поставили палатки, она достала катушку капроновых ниток и пришила длинному визуализатору оторванную петлю на куртке. Он поблагодарил с таким видом, будто ему пришили пуговицу на выпускном.
— А клеёнку когда покажете? — спросил бородатый. — Дарина говорила, у вас клеёнка есть.
Дарина посмотрела на него так, что он поперхнулся чаем.
— Клеёнка на всякий случай, — ответила Эвелина Альбертовна. — Случая пока нет.
Ночью Дарина лежала в палатке рядом с мамой и слушала, как та дышит. Мама спала, как в детстве, на боку, подложив ладонь под щёку. Брезентовый рюкзак стоял в тамбуре, привалившись к стенке, и в темноте был похож на ещё одного, очень терпеливого участника похода.
Утро на Белом ключе началось с тумана. Он лежал между ёлками такой густой, что палатку бородатого в десяти шагах было почти не видно. Пожелтевшая трава вокруг стоянки стояла седая от росы. Эвелина Альбертовна проснулась раньше всех, вынесла свой рюкзак из тамбура и прислонила его к большому валуну на краю поляны. Рядом, на плоском камне, поставила эмалированную кружку с чаем, и от кружки в холодный воздух поднимался пар. Дарина вылезла из палатки, увидела эту картину и впервые не захотела, чтобы её кто-нибудь сфотографировал. Не от стыда. Просто было жалко спугнуть.
К девяти туман сполз в долину, и небо над Откликным гребнем стало такое чистое и синее, что длинный визуализатор сделал, кажется, тысячу снимков и ни одного с рюкзаком. Наверху ветер дул ровно и холодно, и пока все стояли на камнях и разглядывали волнистые синие хребты до горизонта, Эвелина Альбертовна молчала дольше обычного.
— Тридцать пять лет, — сказала она наконец, ни к кому особенно не обращаясь. — А он такой же.
Дарина хотела что-то ответить, но не нашлась.
После Круглицы погода начала портиться. С запада тянуло ватными облаками, сначала белыми, потом серыми, потом такими, что бородатый перестал шутить и прибавил шагу. Стоянку в лесу под горой заняли уже в сумерках, палатки поставили быстро, на скорость, а дождь пошёл, когда натягивали последнюю растяжку.
Сначала он был просто осенним. Через полчаса стал холодным, крупным и косым, и ветер начал швырять его то с одной стороны, то с другой. Деревья над стоянкой загудели.
Первой не выдержала палатка однокурсницы с мужем. Тент, туго натянутый на лёгких дугах, зацепило ломаной еловой веткой, которую сорвало ветром, и по нему пошла длинная прореха с ладонь. Вода хлынула во внутреннюю палатку, прямо на спальники. Через двадцать минут закапало и у длинного: потекли швы, тонкие и красивые в магазине, а здесь неожиданно беззащитные.
Скоро все пятеро стояли под ёлкой у кострища, где костёр так и не разгорелся. Мокрые были все. Спальники у однокурсницы и её мужа можно было выжимать. Длинный визуализатор стучал зубами так, что это было слышно сквозь дождь. Однокурсница прятала руки в рукава и молчала. Бородатый держал фонарик и в первый раз за два дня выглядел растерянным.
— Ничего, — бормотал он. — Ничего, сейчас придумаем.
Придумать ничего не получалось. Дарина обхватила себя руками и чувствовала, как холод ползёт по мокрой спине вниз, к пояснице.
И тут Эвелина Альбертовна, которая всё это время стояла у своего рюкзака и молчала, нагнулась, нащупала в темноте три пряжки нижнего клапана, того самого, над которым все два дня шутили, и начала их расстёгивать одну за другой.
Первым на свет фонарика вылез тугой рулон. Эвелина Альбертовна встряхнула его, и в мокрой темноте, под ледяным дождём, раскрылась огромная кухонная клеёнка в жёлтых подсолнухах. Два метра на три. Подсолнухи блестели от воды так весело, будто их только что протёрли тряпкой.
— Верёвка в левом кармане, — сказала Эвелина Альбертовна бородатому. — Тянем между вон той ёлкой и той. Повыше, чтобы горелку можно было ставить. Углы вниз, к колышкам, чтобы вода уходила за спину, а не за шиворот.
Бородатый посмотрел на неё секунду, потом на клеёнку, потом снова на неё. И молча полез в левый карман.
Через десять минут над кострищем висел пёстрый навес. Дождь барабанил по подсолнухам громко, как по жестяной крыше, но под ними было сухо. Сухо! Длинный визуализатор встал под навес и смотрел вверх с таким лицом, будто попал в собор.
Вторым из клапана появилась жестяная коробка из-под печенья. Эвелина Альбертовна открыла её, нашла рулон широкого лейкопластыря и протянула длинному.
— Швы у тебя текут изнутри, — сказала она. — Выверни тент, протри насухо рукавом, у кого рукав посуше, и заклеивай полосами внахлёст. До утра продержит. А завтра на солнце досушишь.
— Пластырем? — переспросил длинный.
— Пластырем, — кивнула Эвелина Альбертовна. — В девяносто первом мы так клеили палатку старосты. Она потом ещё два сезона ходила.
С прорехой было сложнее. Эвелина Альбертовна сдвинула мокрую шапку на затылок, вынула из пробки от шампанского длинную цыганскую иглу и вдела в неё капроновую нитку. Бородатый держал фонарь, однокурсница держала тент, натягивая край, а Эвелина Альбертовна шила. Мелкими стежками, через край, двойной ниткой, ровно и быстро, как будто зашивала не палатку, а наволочку у себя на кухне. Дождь стекал у неё по шапке и капал с кончика носа. Она не обращала внимания.
— Вы как на швейной машинке, — сказала однокурсница.
— У меня мама была швея, — ответила Эвелина Альбертовна, перекусывая нитку. — А я технолог. Технолог должен уметь всё, что умеет швея, только в полевых условиях.
Шов получился кривоватый, но прореху закрыл. Поверх него Эвелина Альбертовна наклеила ещё две полосы пластыря крест-накрест, как на детскую коленку.
Потом из глубины клапана появились пакеты. Пять штук, туго закатанных, перетянутых резинками. Только теперь при свете фонаря стало видно, что на каждом маркером на полоске малярного скотча было что-то написано.
Эвелина Альбертовна раздала их, как Дед Мороз подарки, щурясь на надписи.
— Дарина, — прочитала она и протянула дочери пакет. — Это ты. Борода. Это вам, молодой человек. Девочка с чёлкой. Длинный.
Секунду все стояли с пакетами в руках. А потом длинный визуализатор посмотрел на свою надпись, «Длинный», печатными буквами, и захохотал. Захохотал так, что зубы перестали стучать. Следом засмеялась однокурсница, потом бородатый, который был теперь Бородой окончательно и, видимо, навсегда.
— Когда я подписывала, я не знала, как вас зовут, — объяснила Эвелина Альбертовна. — Дарина мне не сказала. Сказала, что я вас всё равно не знаю.
В пакетах оказались шерстяные носки домашней вязки, серые, толстые, пахнущие шкафом. Тёплые кальсоны и рубахи, у кого-то мужские, у кого-то женские. И по шерстяной кофте. Кофта Длинного была явно с чужого плеча, видимо, принадлежала когда-то дедушке Дарины и была на размер больше, чем нужно, рукава пришлось подвернуть дважды. Зато она была сухая, вся, до последней нитки. Длинный надел её прямо под навесом, снял очки, протёр их краем рукава и сказал:
— Эвелина Альбертовна. Я вас люблю.
— Это от холода, — ответила Эвелина Альбертовна. — Пройдёт.
Переодевались по очереди в палатке Лапшиных, единственной, которая не промокла ни капли, потому что Эвелина Альбертовна ещё на стоянке заставила Дарину натянуть тент по-человечески, на все растяжки. Дарина тогда ворчала. Сейчас она переодевалась молча.
Последним из рюкзака появился большой термос. Эвелина Альбертовна наполнила его утром на Белом ключе кипятком и заварила шиповник с мятой. Чай был всё ещё горячий. Не тёплый, а горячий, так что крышку пришлось держать двумя руками. Пили по кругу, передавая её друг другу, и на каждом глотке от людей шёл пар.
А потом Борода запустил свою крошечную горелку под подсолнухами, и Эвелина Альбертовна наконец поставила на неё свою кастрюлю. Ту самую, трёхлитровую, над которой шутили два дня. В титановую кружку помещалось ровно на одного, а в кастрюлю на всех. Гречка с тушёнкой, которую Эвелина Альбертовна, как выяснилось, тоже несла всю дорогу в двух железных банках, сварилась за двадцать минут. Ели из кастрюли по очереди, ложками, прямо стоя под навесом. Дождь колотил по клеёнке. Длинный сказал, что ничего вкуснее за всю жизнь не ел, и что в итальянском ресторане рядом с их студией гречку с тушёнкой надо продавать за полторы тысячи.
— За две, — уточнила однокурсница с набитым ртом.
Спальники однокурсницы и Бороды за ночь бы не высохли. Поэтому спали так: Дарина, мама, однокурсница и Борода вчетвером в трёхместной палатке Лапшиных, плечом к плечу, под двумя сухими спальниками, расстёгнутыми и разложенными, как одеяла. Борода сказал, что так даже теплее, и через пять минут захрапел. Длинный в своей заклеенной палатке, в дедушкиной кофте и в двух парах носков. Утром он признался, что спал как убитый и что даже снилось ему что-то тёплое и в подсолнухах.
Утром третьего дня солнце вышло так, будто ему было неловко за вчерашнее. Всю стоянку завесили мокрым: спальники на ветках, носки на кустах черники, тент с пластырным крестом на двух палках. Клеёнку снимали последней, и Длинный, теперь уже все звали его только так, попросил разрешения сфотографировать её на прощание. Эвелина Альбертовна разрешила.
В Долину сказок шли медленнее, чем планировали, и никто не жаловался. На крутом месте однокурсница подала Эвелине Альбертовне руку, и та руку приняла, хотя в ней не нуждалась. Длинный шёл последним в дедушкиной кофте поверх мембраны и время от времени похлопывал себя по бокам, как будто проверял, на месте ли она.
К вечеру вышли на оборудованную стоянку у ручья. Там были навес, костровище и сухие дрова под крышей. Костёр развели быстро, и он загорелся сразу, с первой спички, словно тоже решил больше никого не огорчать. Эвелина Альбертовна сварила в своей кастрюле суп из всего, что осталось у всех: вермишель, остатки ризотто, полбанки тушёнки и сухой лук Бороды. Самый странный суп в истории Таганая ели и хвалили.
Когда стемнело, Дарина поднялась с бревна. Она стояла у костра, держала в руках кружку и долго не начинала. Однокурсница подтолкнула мужа, тот замолчал на полуслове. Длинный опустил телефон.
— Я хочу сказать, — начала Дарина и откашлялась. — Вот при всех. Чтобы потом не отпереться.
Эвелина Альбертовна подняла глаза от кастрюли.
— Мама была права, — сказала Дарина. — Во всём. Про шапку, про тент на все растяжки, про сухое на всех. Даже про клеёнку. Особенно про клеёнку. Я в четверг полвечера уговаривала её не брать ни кастрюлю, ни клеёнку, ни этот рюкзак. А если бы уговорила, мы бы сейчас сидели не здесь, а в электричке. Мокрые и злые. И вы бы меня ещё год вспоминали этим походом.
Она помолчала и добавила:
— Мам, прости, что стеснялась.
У костра стало тихо. Только сучья трещали и где-то внизу шумел ручей.
— Я тоже хочу сказать, — поднял руку Борода. — Я пятый раз на Таганае, и в первый раз нас спасла кастрюля.
— И подсолнухи, — сказала однокурсница.
— И «Длинный», — сказал Длинный и показал всем свою полоску скотча, которую так и не выбросил, а аккуратно приклеил на чехол от телефона.
Эвелина Альбертовна смеялась вместе со всеми, а потом, когда смех улёгся, вдруг рассказала про девяносто первый год. Как она, девятнадцатилетняя студентка, пошла на Таганай в турклубе от института, в кедах и с чужим спальником. Как на второй вечер, на этой же самой горе, их накрыл ливень и у всей группы промокло всё до нитки. И как руководительница клуба, пожилая женщина, технолог с завода, над которой все неделю посмеивались за огромный рюкзак, молча расстегнула нижний клапан и достала оттуда кусок плёнки, нитки и шерстяные носки на всех.
— Вот этот рюкзак, — сказала Эвелина Альбертовна и похлопала брезент рядом с собой. — Она мне его потом подарила. Сказала: «Эвелиночка, у тебя глаза на всякий случай. Тебе пригодится». Я тогда не поняла, о чём она. А потом двадцать восемь лет на водоканале, и поняла.
— А носки? — спросил Длинный. — Носки тоже те?
— Носки другие, — успокоила его Эвелина Альбертовна. — Эти я в августе вязала. На всякий случай.
Дарина фыркнула в кружку. Борода записал что-то в телефон и показал жене. Жена прочитала и кивнула.
— Мы тут подумали, — сказал Борода. — Следующим летом Хибины. Вы с нами?
Эвелина Альбертовна посмотрела на дочь. Дарина пожала плечами и улыбнулась, впервые за поход совершенно без стыда.
— Посмотрим, — сказала Эвелина Альбертовна. — Если кастрюлю несёт Длинный.
— Несу, — тут же согласился Длинный. — И клеёнку. Если можно, ту же.
Домой ехали той же электричкой, только вечерней. Ребята уснули, едва тронулись: Борода сидя, запрокинув голову, однокурсница у него на плече, Длинный в обнимку со своим лёгким рюкзаком, к которому сверху была привязана трёхлитровая алюминиевая кастрюля. Он настоял нести её до самого Челябинска.
Дарина сидела рядом с мамой у окна. За стеклом в темноте проплывали огоньки станций. На ногах у Дарины до сих пор были мамины серые носки, в которые она переоделась той ночью и которые так и не сняла.
— Мам, — тихо сказала она, не поворачивая головы. — А на меня ты в августе тоже вязала?
— На тебя я вязала в июле, — ответила Эвелина Альбертовна. — Ты у меня первая в списке.
Дарина положила голову маме на плечо. Брезентовый рюкзак стоял у них в ногах, привалившись к стенке вагона, похудевший килограммов на семь и очень довольный собой. Нижний клапан на всякий случай был застёгнут на все три пряжки.
История основана на реальных жизненных ситуациях. Имена, места и детали изменены.
