Декабрь 1911 года, Германия. В аптеках и аптекарских лавках появляется новая круглая жестянка. Она бледно-жёлтая, по краю вьются завитки в духе модерна, а внутри лежит густой белый крем. Пахнет он розой и ландышем, причём одинаково в каждой банке, что по тем временам само по себе было новостью. Самая маленькая баночка, по подсчётам биографа, стоила 10 пфеннигов.
На крышке стояло слово Nivea. По-латыни «снег» будет nix, nivis, а nivea значит «белоснежная». Так имя объясняют и биограф, и фирменная хроника: крем назван по цвету.
Только слово было не новое. Хозяин фирмы подал заявку на эту марку в патентное ведомство ещё летом 1905 года, её внесли в реестр 9 ноября 1905-го под номером 82840. И первым товаром с этим именем стал вовсе не крем, а мыло. Мягкое, без лекарственных добавок, такое, что покупатели звали его детским. Белая мыльная «Нивея» продавалась с 1906 года, и крему название досталось через несколько лет, уже готовым.
Хозяином фирмы был аптекарь Оскар Троплович. В декабре 1911-го ему было сорок восемь. Фирма при этом носила чужую фамилию, и в Гамбурге он оказался благодаря объявлению на пару строчек в профессиональной газете.
Объявление в аптекарской газете
Оскар Троплович родился 18 января 1863 года в Глайвице, в Верхней Силезии. Сейчас этот город называется Гливице. Когда мальчику было семь, семья переехала в Бреслау, большой и шумный город, и детство его прошло уже там.
Немецкая газета, писавшая о нём в 2010 году, утверждает, что юношу тянуло к философии и искусству. Отец рассудил по-своему: сын станет аптекарем. Так Оскар попал на три года в ученики к дяде по матери, Густаву Манкевичу. Потом были годы помощником провизора в Берлине и Позене, с 1884-го учёба на фармацевта в университете Бреслау, а в 1888 году в Гейдельберге ему присвоили степень доктора философии.
Биограф Хеннинг Альбрехт, выпустивший о нём большую книгу в 2020 году, описывает его так: среднего роста, тёмно-русые волосы, усы и очень светлые серо-голубые глаза. Держался сдержанно, без напора.
21 мая 1890 года в «Фармацевтической газете» вышло объявление. Альбрехт приводит его дословно: продаётся «фабрика и склад химико-фармацевтических аппаратов и принадлежностей, только оптом, отлично налажено, по особым обстоятельствам недорого». И последняя строчка: «Требуется около 70 000 марок».
Кто продаёт и где, из объявления понять было нельзя. Это выяснялось только через посредника. Продавал фирму пятидесятичетырёхлетний аптекарь Пауль Карл Байерсдорф из Альтоны, городка вплотную к Гамбургу.
На объявление откликнулись трое. Троплович, которому было двадцать семь, был, по всей видимости, самым молодым из них.
Лаборатория в подвале
Что за фирму он покупал, стоит рассказать подробнее.
Байерсдорф держал аптеку в Гамбурге, но дела в ней шли так себе. Зато у него была лаборатория, и он работал с врачами. Одним из них был гамбургский дерматолог Пауль Герсон Унна, человек въедливый и требовательный. Унна мечтал о мазевых повязках, которые не пачкают одежду, не трут больную кожу и плотно закрывают её от воздуха.
Байерсдорф придумал, как это сделать. На хлопковую марлю наносили раствор гуттаперчи, это такой каучукоподобный сок тропического дерева, а уже поверх него лекарство. Пластырь получался тонким, держался на коже и не промокал. 28 марта 1882 года Байерсдорф получил на него патент. Этот день и принято считать днём рождения фирмы.
Уже в первом сохранившемся прейскуранте 1882 года было 54 вида таких пластырей с разными лекарствами. Через два года их стало 71. Потом Байерсдорф перебрался в Альтону и устроил лабораторию прямо в подвале своего дома на Волерс-аллее, 40.
Троплович до поездки засыпал продавца письмами: какой оборот, какие расходы, как устроены отношения с доктором Унной. Байерсдорф отвечал неохотно и всё сердитее. В начале июня он написал: «Рекламного счёта у меня нет, и что это такое, я не знаю». И чуть ниже: «Я не за рекламу».
Альбрехт заметил в этой переписке смешную деталь. В фирменном бланке Байерсдорфа название его собственной улицы было напечатано с ошибкой, без одной буквы. Хозяин этого так и не увидел.
Седьмого июня Байерсдорф взмолился: «Избавьте меня от дальнейших письменных сообщений. Уверяю вас, что, если вы возьмёте дело, вы сделаете превосходную покупку». Вопрос о том, не платит ли он Унне, он воспринял как обиду и ответил «честным словом»: нет. Унна, писал он, богатый человек и пользуется его аптекарскими знаниями так же, как сам он пользуется знаниями врача.
14 июня 1890 года Троплович приехал в Альтону, вместе с тем самым дядей Густавом. К этому дню решение уже было принято.
Десять тысяч сверху
Торг вышел удачным. В записи о сделке, составленной в тот же день, цена была уже не 70 000 марок, а 60 000. Тридцать тысяч задатком. Фирма переходила к новому хозяину 1 июля 1891 года, а до этого, с 1 августа 1890-го, оба аптекаря должны были почти год вести дело вместе, как компаньоны.
Год совместной работы не продержался и месяца. Он даже толком не начался.
Байерсдорф поучал молодого компаньона, звал его в Альтону раньше срока, отговаривал ехать на большой съезд врачей в Берлин, где Троплович собирался показывать врачам образцы. Потом вдруг сам вызвался туда поехать. Потом обиделся и перестал отвечать на письма. Два человека одной профессии оказались совсем разными. Один был учёный старой школы, которому реклама казалась чем-то неприличным. Другой с первого дня думал о том, кто купит товар и как он о нём узнает.
В начале августа они договорились расстаться. И тут покупатель сделал то, чего от покупателей обычно не ждут. Он сам предложил заплатить больше. Троплович забирал фирму за полные 70 000 марок, то есть ровно за ту цену, что стояла в объявлении, но не через год, а с 1 октября 1890-го. Десять тысяч марок он отдал за то, чтобы прежний хозяин ушёл сразу и не мешал. Тридцать тысяч сразу, остальное десятью ежегодными платежами по четыре тысячи.
Свою фамилию на вывеску он не повесил. Фирма стала называться P. Beiersdorf & Co. Имя было известно врачам и аптекарям, за ним стояли хорошие пластыри, и менять его новый хозяин не стал.
Работников было десять или одиннадцать, источники расходятся на одного человека.
Пять квадратных метров
Ещё до сделки Байерсдорф договорился о переезде в новое помещение на Элькерс-аллее, 82, и покупатель по договору обязан был туда въехать. Троплович потом вспоминал это здание без всякой нежности. Участок шириной метров семь. У дороги маленький домик, за ним пятнадцать метров сада, а в глубине двора «фабрика», которую тогда честнее называли лабораторией. Пройти к ней с улицы можно было только узким проходом шириной меньше метра, и любой груз приходилось протаскивать по нему.
Строил всё это, по словам Тропловича, какой-то «строительный жулик» и строил «безответственно плохо». Хорошо хоть, добавлял он, что дом им только сдали в аренду.
Его собственная опытная лаборатория занимала комнатку примерно в пять квадратных метров. Рядом контора метров на сорок, разделённая стеклянной стенкой. А на двух верхних этажах, как он выразился, «мирно соседствовали» фабрика и склад.
Первое, что он поменял, выглядит совсем мелочью. При Байерсдорфе этикетки на пластыри писали от руки. На бланке было напечатано только название фирмы, а какое лекарство в пластыре, вписывал конторщик. Если заказывали сто метров какого-то пластыря, двое молодых людей в конторе сматывали его, раскладывали по пакетикам, писали сто этикеток и клеили их. Успевали они около десяти заказов в день.
Троплович заказал печатные этикетки и купил первые машины. Работа пошла быстрее, и один из двух конторщиков оказался не нужен. Это был Герман Хансен, нанятый в январе 1891-го. Альбрехт рассказывает, что Хансен сам подошёл к хозяину и сказал: после новшеств ему здесь нечего делать. В сентябре он ушёл. Тропловичу эта честность запомнилась. Через год, когда дела пошли в гору, он позвал Хансена обратно, а позже сделал одним из первых своих доверенных управляющих.
В 1891 году в каталоге фирмы было уже 131 наименование. В 1892-м Троплович построил собственную фабрику в гамбургском районе Эймсбюттель, на участке в 1200 квадратных метров у Локштедтер-вег. Машинное производство там запустили 1 ноября 1892 года.
Белое на белом
Дальше началось то, ради чего Троплович, похоже, и покупал фирму.
С доктором Унной он сработался не хуже Байерсдорфа. Унна денег за советы не брал, это было его условием, и при этом приносил задачи прямо из своей клиники. Однажды английские коллеги пожаловались ему, что гуттаперчевый пластырь коричневый и на лице или руках выглядит некрасиво. Цвет казался мелочью, но с него началась долгая работа над новыми пластырями.
В итоге получился белый клейкий пластырь на каучуке. Каучуковые смолы раньше раздражали кожу, и эту беду сняла добавка оксида цинка. Цинк заодно дал пластырю белый цвет. В продажу пластырь вышел в 1898 году, а в 1901-м получил имя Leukoplast. Греческое leukós значит «белый», émplastron означает «пластырь». Унна называл его «идеалом лейкопластыря».
Леукопласт оказался находкой. В 1906 году фирма выручила на нём 312 680 марок, в 1909-м больше 635 тысяч, в 1912-м уже больше 1,2 миллиона. Слово «лейкопластырь» давно живёт в русском языке, хотя мало кто вспоминает, откуда оно взялось.
Ещё раньше, в 1892 году, Троплович сделал для знакомого зубного врача белую мягкую пасту в тюбике. Унна посоветовал добавить в неё хлорат калия и написал о ней статью. Сначала паста продавалась под названием длиной в целую строку: «Ароматическая калихлорикум-зубная паста Байерсдорфа по доктору П. Г. Унне». В 1905 году её переименовали в Pebeco, по первым буквам P. Beiersdorf & Co. К 1910 году, пишет Альбрехт, это была самая продаваемая зубная паста в Соединённых Штатах.
Мыло, которое варили не по рецепту
С мылом у фирмы вышла отдельная история.
Пережиренное мыло, которое не сушит кожу, придумал всё тот же Унна. В него добавляли дёготь, серу, ихтиол и прочие лекарства. Фирма Байерсдорфа продавала такое мыло ещё в 1884 году, тогда в списке было 27 сортов. Варить его отдавали на сторону, в мыловарню Томаса Дугласа в гамбургском квартале Шанценфиртель.
В 1904 году проверять это мыло взялся гамбургский аптекарь Мильк. Результат его не обрадовал. Мыло, по его словам, не варили, а делали холодным способом, воды в нём было слишком много, а лекарств слишком мало. То есть оно не соответствовало рецептуре, напечатанной на упаковке.
Троплович не стал писать претензий. До конца того же месяца он купил у Дугласа его мыловаренную фабрику на Бартельсштрассе и вписал в договор условие: пережиренного мыла Дуглас больше не делает.
Лекарственные сорта, впрочем, большого дохода не дали. Деньги принесло самое простое мыло, основа без всяких добавок, мягкое и белое. Его и называли детским. В 1906 году оно получило имя Nivea, а продажи мыла фирмы выросли с 34 тысяч марок в 1906-м до 141 тысячи в 1912-м.
А в 1909 году из старых аптечных мазевых карандашей, которые выдвигались из футляра, сделали помаду для губ. Ей дали название Labello, от латинских слов «губа» и «красивый». В те годы большой роли в делах фирмы она не играла.
Шерсть, вода и масло
Крем в бледно-жёлтой банке появился потому, что химик сумел смешать воду с маслом.
Обычные кремы тех лет делали на ланолине с глицерином. Они быстро густели, неприятно пахли, а кремы на растительных и животных жирах и вовсе портились. Химик Исаак Лифшюц нашёл способ получать из овечьего шерстного жира вещество, которое связывало воду и масло в стойкую массу. Вещество назвали Eucerit, по-гречески примерно «прекрасный воск».
Когда именно Лифшюц его запатентовал, источники называют по-разному. Хроника фирмы пишет про заявку 1900 года, Альбрехт про патент 1902-го. С Тропловичем химика, по данным фирмы, свёл Унна.
Дальше пошли годы трудных переговоров. Лифшюц пробовал работать и с другими производителями, но у них ничего не вышло. 1 апреля 1911 года Троплович за 75 000 марок купил производство неудачливого конкурента вместе со всеми правами на способ изготовления. Заодно ему достался и риск: вокруг патента как раз шёл суд о нарушении прав. Сам Лифшюц получил десять процентов с продаж всех товаров на эуцерите.
Изобретатель, как и Унна, видел своё вещество прежде всего в лечебных мазях. Троплович повёл его в другую сторону, к уходу за кожей. Над кремом работали втроём: хозяин, химик и врач.
Состав фирма описывает так: эуцерит, глицерин, немного лимонной кислоты и для запаха масло розы и ландыша. Крем не расслаивался и долго не портился. Его делали на машинах, поэтому стоил он недорого. В декабре 1911 года его начали продавать в аптеках и аптекарских магазинах.
И тут снова вспоминается Байерсдорф с его «я не за рекламу». Троплович рекламировал свои товары везде, где только мог. Немецкая газета, писавшая о нём, упоминает эмалированные таблички, рекламу на омнибусах и трамваях. В книге Альбрехта есть снимок 1913 года: берлинский двухэтажный омнибус восьмого маршрута, а по его борту крупными буквами написано Nivea.
Три дня отпуска и голосование про обед
Людей на фабрике становилось всё больше. В 1897 году там работали 28 человек. В 1900-м уже 36 рабочих и 11 служащих. В 1905-м 99 рабочих и 28 служащих, в 1910-м 188 и 47. К 1914 году фирма разрослась примерно до пятисот человек.
Про Тропловича обычно пишут как про хозяина с добрым сердцем, и основания для этого есть. Рабочая неделя на фабрике сокращалась несколько раз, причём без урезания платы. В 1892 году с шестидесяти часов до пятидесяти шести, в 1900-м до пятидесяти двух, в 1912-м до сорока восьми. Немецкий биографический словарь отдельно отмечает эти 48 часов при полной оплате.
С 1897 года на фабрике работала касса взаимопомощи. Она платила деньги семье, если работник умирал, и помогала на свадьбу или при рождении ребёнка. Взносы составляли процент от заработка, и столько же доплачивала фирма. Штрафы за нарушения порядка шли не в карман хозяину, а в ту же кассу. Правление кассы выбирали сами рабочие и служащие.
Рабочим полагался оплачиваемый отпуск, три дня в году. По преданию, его дали в 1898-м, а первый документ, список отпусков, сохранился с 1902 года. Сегодня три дня кажутся смешными, но тогда это было редкостью. Альбрехт пишет, что фирма, возможно, первой в Гамбурге стала давать такие дни. Служащие с 1911 года получали уже две недели.
Женщин на фабрику начали брать в 1895 году. Вскоре для работниц устроили комнату для кормления: после родов женщина могла вернуться к станку и принести младенца с собой. Около 1898 года на фабрике появилась своя медсестра.
К Рождеству рабочий после года работы получал 25 марок, чуть больше недельного заработка. С каждым следующим годом сумма росла на пять марок, пока не доходила до ста.
Самая любопытная история случилась с обедом. С 1912 года служащим стали давать бесплатный обед. Рабочим тоже предложили выбрать, и они проголосовали иначе: оставить длинный обеденный перерыв и прибавить к жалованью. Троплович так и сделал, каждой группе своё. Для Германии того времени, где хозяин фабрики обычно решал за всех сам, такое голосование было делом необычным.
Альбрехт при этом честен и с другой стороной. Платили рабочим у Тропловича средне, по дням, и уволить могли с недельным предупреждением. В 1913 году рабочий на производстве «Нивеи» получал 68 пфеннигов в час. Кусок мыла «Нивея» стоил 50.
В 1915 году фирма отмечала двадцать пять лет с того дня, как её купил Троплович. Хозяин просил обойтись без шума. К юбилею он вместе с шурином и компаньоном Отто Хансом Манкевичем основал пенсионную кассу для работников, которую назвали TROMA, по первым слогам двух фамилий. Каждый работник получил денежный подарок, тем больше, чем дольше он служил.
Рабочие и служащие, в свою очередь, подарили хозяину рельеф гамбургского скульптора Артура Бока. На нём сеятель и надпись: «Добрый посев приносит добрый урожай». Его так и не отлили в металле, он сохранился только гипсовой раскрашенной моделью.
Альбрехт приводит одну фразу, которая говорит об отношении людей лучше любых цифр. Работники говорили, что служат «у Тропловича». Не «у Байерсдорфа».
«Зачем вам старьё?»
Женат Троплович был на своей двоюродной сестре Гертруде Манкевич. Детей у них не было. Жили широко: балы, костюмированные праздники, гости до утра, поездки в Париж.
В 1909 году супруги строили новый дом на Агнесштрассе, 1, у самого берега гамбургского озера Альстер. Проект сделал берлинский архитектор Вильям Мюллер. Дом нужно было обставить, и в ноябре 1909 года Тропловичи поехали в Париж за картинами. Хотели они, как потом вспоминал художник Фридрих Алерс-Хестерман, «несколько декоративных картин XVIII века».
Познакомил их с молодым гамбургским художником, жившим тогда в Париже, родственник Гертруды, писатель Франц Хессель. Алерс-Хестерман водил аптекаря по антикварным лавкам и в какой-то момент решился сказать человеку на двадцать лет старше себя: «Вы очень живой человек своего времени, зачем вы хотите окружить себя старьём?» Ведь ищут они, добавил он, не старых мастеров, а третьесортные вещицы, «подчищенные и приукрашенные почти до подделки».
Троплович не обиделся. Он начал покупать новую живопись.
В 1913 году он купил у мюнхенского торговца портрет «Мадам Эрио» Огюста Ренуара. Заплатил 45 000 марок. Для сравнения, вся фирма Байерсдорфа в 1890-м обошлась ему в семьдесят тысяч. В 1914-м в Берлине он приобрёл «Еву» Макса Либермана. Правда, в 1917 году, побывав на выставке Либермана, он отправил своему управляющему короткую записку: «Слишком много Либермана!»
Самой смелой его покупкой стал Пикассо. Картину «Задремавшая любительница абсента» (Buveuse assoupie) художник написал в 1902 году, в «голубой период». На ней сидит у стола с бокалом измученная женщина, закутанная в платок, с закрытыми глазами. До 1913 года картина принадлежала Лео и Гертруде Стайн, тем самым парижским собирателям. Троплович купил её в 1914 году. Альбрехт считает, что он был, вероятно, среди первых пятнадцати коллекционеров в Германии, у кого появился Пикассо. Немецкая Википедия называет его и вовсе первым частным собирателем в стране, купившим этого художника.
Жене картина, судя по всему, не нравилась. Троплович повесил её у себя в кабинете, прямо напротив письменного стола. По словам Алерс-Хестермана, он «очень любил эту, в сущности, странную для него картину».
Художникам Троплович помогал не только покупками. Он поддерживал учеников гамбургского живописца Артура Зибелиста. Один из них, Франц Нёлькен, в 1916 году написал его портрет маслом. В 1912 году на деньги Тропловича в гамбургском Штадтпарке поставили скульптуру Артура Бока «Диана с собаками».
Весна 1918 года
Оскар Троплович умер внезапно, 27 апреля 1918 года. Ему было пятьдесят пять. Причиной смерти называют инсульт. Похоронили его на гамбургском кладбище Ольсдорф. Надгробие спроектировал архитектор Фриц Шумахер, и сделано оно по образцу могилы его родителей в Бреслау. Сегодня это памятник, охраняемый государством.
Его собрание живописи, двадцать шесть картин, по завещанию перешло в Гамбургский кунстхалле. Там оказались и Ренуар, и Либерман, и Слефогт, и пейзаж Альфреда Сислея «Сена у Бийанкура». Портрет работы Нёлькена тоже хранится в кунстхалле.
Если сложить всё вместе, выходит странная и очень человеческая биография. Мальчик, которого тянуло к философии и картинам, по воле отца стал аптекарем. В двадцать семь он прочитал в газете две строчки про «фабрику с принадлежностями», поехал в чужой город, сторговался на десять тысяч, а потом сам их и доплатил, лишь бы начать работать без помех. Он оставил на вывеске чужую фамилию. Он купил целую мыловарню, когда ему не понравилось, как варят его мыло. Он спросил рабочих, хотят они бесплатный обед или прибавку, и сделал так, как они решили.
А из всех его слов самым долговечным оказалось одно латинское. Сначала оно досталось детскому мылу, потом белому крему в бледно-жёлтой баночке с завитками. Белоснежная.
