Сирота из венгерской деревни зашил сорок долларов в подкладку жилета 🧵, в Нью-Йорке прибивал обивку к диванам за два доллара в неделю, а на его сотый день рождения свечи с торта продавали по тысяче за штуку 🎂: Адольф Цукор, основатель Paramount

Сорок долларов он зашил в подкладку жилета. Причём не лучшего, а второго по счёту: именно так, с этой смешной подробностью, о нём потом писала американская кинопресса. Так деньги было не вытащить ни в порту, ни в трюме, где пассажиры спали вповалку на нарах и где за кошельком никто не следил, кроме самого хозяина.

Хозяину было шестнадцать. Отца он не помнил, мать похоронил в семь лет. Всё, что у него было на свете, лежало в этом жилете и в небольшом узелке.

Через четверть века этот мальчик встанет во главе компании, чьё название знает каждый, кто хоть раз смотрел кино. Заснеженную гору в кольце звёзд и сегодня показывают перед фильмами. А когда ему исполнится сто лет, свечи с его праздничного торта продадут по тысяче долларов за штуку.

Звали его Адольф Цукор. Компания называется Paramount.

Деревня в краю Токая

Он родился 7 января 1873 года в Риче, крохотной венгерской деревне на северо-востоке страны, в винодельческом краю Токая. Тогда это была Австро-Венгрия. Семья была еврейская, небогатая. Отец, Якоб Цукор, держал в деревне маленькую лавку, и все были уверены, что сын со временем встанет за тот же прилавок.

Не встал. Якоб умер, когда Адольфу едва исполнился год. Мать, Ханна, пережила мужа ненадолго: её не стало, когда сыну было семь.

Двух сирот, Адольфа и его старшего брата Артура, забрал к себе дядя по матери, Кальман Либерман. Дядя был раввином и человеком учёным. На племянников у него были свои планы: оба, по его мысли, должны были пойти по той же дороге и стать раввинами.

С Адольфом не вышло. Мальчика тянуло совсем в другую сторону, и спорить с дядей ему пришлось долго. Много лет спустя Цукор вспоминал об этом с усмешкой: ему пришлось «чертовски потрудиться», чтобы убедить дядю, что к духовному поприщу он не создан.

Читать он любил. Только читал не то, на что надеялся дядя. Ему попадались дешёвые книжки про ковбоев и индейцев, про бескрайние прерии и про страну, где человек сам решает, кем ему быть. Книжки были плохие, зато Америка в них выходила такой, что от неё было не оторваться.

Подмастерье без жалованья

В двенадцать лет его отдали в учение к лавочнику. Платить ученику не полагалось. Одежду и башмаки ему выдавал сиротский фонд. Два вечера в неделю он ходил в вечернюю школу.

Так прошли три года. Работа ученика в сельской лавке известна: подмести, принести, отмерить покупательнице ткань, а главное, смотреть, как хозяин торгуется и считает. Позже оказалось, что именно эта лавка была его первым университетом. Других у него так и не было.

Где-то к шестнадцати годам он понял, что дальше так жить не хочет. И сделал вещь, на которую решился бы не каждый взрослый. Пошёл в тот самый сиротский фонд и попросил денег на дорогу в Америку.

Ему не отказали. Фонд оплатил билет на пароход и выдал на руки сорок долларов. Если верить старой статье о нём 1937 года, это и была его доля семейного наследства. Больше у сироты из Риче не было ничего.

Сорок долларов он зашил в подкладку своего второго по счёту жилета.

Трюм «Ругии»

Он отплыл из Гамбурга 1 марта на пароходе «Ругия». Билет был самый дешёвый, в третий класс, на нижнюю палубу. Такие пассажиры видели океан редко: большую часть пути они проводили в трюме, среди чужих узлов, детского плача, запаха угля и капусты.

Плавание длилось около двух недель. Жилет он, надо думать, не снимал.

16 марта пароход пришёл в Нью-Йорк. В списках прибывших юноша значился как «Адольф Цукери»: писари в порту записывали иностранные фамилии так, как расслышали.

Здесь, кстати, есть небольшая путаница. Сам Цукор и большинство его биографов говорят, что в Америку он приехал в 1889 году, шестнадцатилетним. Судовые списки, на которые ссылаются другие исследователи, указывают на 1891-й. Как бы то ни было, на берег сошёл очень молодой человек, который почти не говорил по-английски и не знал в этом городе почти никого.

Почти, потому что кое-какие знакомые и дальняя родня у него в Нью-Йорке всё же нашлись. Они и помогли с работой.

Два доллара в неделю

Первая американская работа была такой: он прибивал обивку к мебели. Диваны, кресла, стулья. Гвозди с широкими шляпками, молоток, ткань, которую нужно натянуть ровно, без складок. Платили два доллара в неделю.

На эти деньги в Нью-Йорке конца девятнадцатого века можно было разве что не умереть с голоду. Сколько из тех сорока долларов дожило до первого жалованья, история умалчивает.

Скоро он перебрался в меховую лавку, сперва мальчиком на побегушках. Там платили уже четыре доллара в неделю. Он разносил заказы, подметал, присматривался к тому, как скорняки кроят шкурки, как подбирают мех по цвету и по ворсу, как из десятка обрезков собирают воротник. Через пару лет он уже учился ремеслу сам, и жалованье удвоилось.

По вечерам он учил английский в вечерней школе. Выучил, но венгерский акцент так и остался с ним на всю жизнь.

Лисьи застёжки для Чикаго

Годам к девятнадцати Цукор решил, что на хозяина работать хватит. Он стал так называемым контрактным скорняком: брал заказы, сам шил меховые детали и сам же их продавал.

В 1893 году в Чикаго открылась Всемирная Колумбова выставка. Туда ехали миллионы людей со всей страны и со всего света. Цукор перебрался в Чикаго и завёл там собственное дело.

Фирма называлась Novelty Fur Company, «Меховые новинки». Ему было около двадцати лет, компаньон у него был тоже из венгерских меховщиков. Фирма делала модные мелочи, и прежде всего застёжки из лисьего меха. Дело пошло. Ко второму сезону у компаньонов работало двадцать пять человек и открылся филиал.

У мальчика, приехавшего с сорока долларами, на банковском счёте появились тысячи.

А потом он ошибся.

Цукор сделал крупную ставку на меховые пелерины, накидки на плечи. Ставка не сыграла: товар лёг на склад, покупатели прошли мимо. Денег не стало, зато появились кредиторы. Человек, недавно считавший себя преуспевающим фабрикантом, снова оказался почти ни с чем.

Закрываться он не стал. Пошёл к кредиторам, договорился об отсрочках и несколько лет расплачивался. Выручил его и Моррис Кон, ещё один торговец мехами, с которым Цукор был дружен. К 1897 году долги были закрыты.

В том же 1897-м он женился. Невесту звали Лотти Кауфман, и приходилась она Моррису Кону племянницей. Брак оказался очень долгим и, судя по всему, крепким. У Цукоров родились двое детей, сын Юджин и дочь Милдред.

Около 1900 года меховое дело Цукора и Кона переехало в Нью-Йорк. Тот самый город, куда он когда-то сошёл с парохода с узелком.

Копеечный зал на Четырнадцатой улице

В 1903 году к Цукору пришёл двоюродный брат, Макс Гольдштейн, и попросил денег в долг. Гольдштейн хотел вложиться в странное новое заведение. В Буффало предприниматель Митчелл Марк открыл зал, где за монетку можно было послушать фонограф или посмотреть в окошечко на движущиеся картинки.

Цукор дал денег. А потом пошёл посмотреть, во что их вложили. И пропал.

Вместе с Марком и Коном они открыли такой же зал в Нью-Йорке, на 14-й улице, у Бродвея. Назывался он Automatic Vaudeville. В Америке такие места звали «пенни-аркадами», копеечными залами. Внутри стояли фонографы с индивидуальными слуховыми трубками, ящики с глазками, куда опускали монетку и смотрели короткую сценку, боксёрские груши для желающих проверить удар, велотренажёры, автоматы со сладостями. В подвале устроили тир.

Публика валила. По разным данным, зал приносил от пятисот до семисот долларов в день, и почти всё это были мелкие монеты. Похожие залы скоро открылись в Бостоне, Филадельфии и Ньюарке. Деньги на них дал ещё один нью-йоркский меховщик, Маркус Лоу. Имя этого человека потом носила огромная сеть кинотеатров.

Цукор признавался, что не мог держаться от аркады в стороне. Мех постепенно отошёл на второй план.

Над аркадой открыли маленький кинозал. Назвали его «Хрустальный зал», Crystal Hall. Билет стоил пять центов, сеанс шёл минут пятнадцать. Показывали короткие немые фильмы, «мигалки», как их тогда называли.

Но самым знаменитым в «Хрустальном зале» был не экран. Наверх, в кинозал, вела стеклянная лестница. За её ступенями стекала вода, подсвеченная цветными лампами. Для тех лет это было почти волшебство.

Цукор потом сам посмеивался над этим. По его словам, люди отдавали свои пять центов главным образом ради лестницы, а не ради кино.

Лестница лестницей, а наблюдение он из этого вынес серьёзное. Публика приходит за впечатлением. Дай ей впечатление, и она заплатит.

Вагоны, которые никуда не ехали

В 1906 году Цукор ввязался в самое рискованное дело за всю свою короткую ещё карьеру. Вместе с известным бродвейским продюсером Уильямом Брэди они купили права на аттракцион под названием «Туры Хейла».

Выглядело это так. В помещении ставили настоящий на вид железнодорожный вагон. Зрители садились на деревянные скамьи, вагон начинал покачиваться и постукивать, как на стыках рельсов, а на экране в торце проплывали горы, реки и ущелья, снятые с движущегося поезда. Путешествие за несколько центов, не выходя из города.

Каждый вагон, вместе с машинерией, которая заставляла его раскачиваться и греметь, стоил от шести до восьми тысяч долларов. Залы открыли в Нью-Йорке на Юнион-сквер, в Ньюарке, Бостоне и Питтсбурге.

Первые недели были аншлаги. А потом людям надоело. Посмотреть, как трясётся вагон, интересно один раз. Второй раз уже не так.

Брэди был человеком театральным и опытным. На Бродвее продюсер обычно запускает сразу десяток постановок, заранее зная, что девять провалятся, а десятая всё окупит. Он сел смотреть отчёты, и картина ему не понравилась. По подсчётам, долгов у компании было около ста восьмидесяти тысяч долларов, а имущества чуть больше ста тысяч, причём почти всё оно было вложено в вагоны. Если шоу закрыть, вагоны превращались в лом и дрова.

Брэди предложил свернуть дело и принять убытки. Он сказал Цукору фразу, которую тот запомнил: в этом деле надо понимать, когда ты побит.

Цукор с ним не согласился.

Биограф, писавший о нём в 1928 году, рассказывает, что после того разговора Цукор до глубокой ночи бродил по улицам Питтсбурга. А утром взял на собственную ответственность в прокат несколько фильмов Эдвина Портера. Среди них было «Большое ограбление поезда», один из первых американских вестернов, где бандиты грабят поезд, а потом скачут от погони.

И вот что он придумал. Когда «поезд» в зале доезжал до Монблана или до Королевского ущелья в Колорадо, пейзаж на экране сменялся налётом грабителей. Зрители сидели в качающемся вагоне и смотрели, как на поезд нападают бандиты. Публике у входа эта мелодрама понравилась куда больше видов природы. Дела понемногу пошли на поправку.

Залы Цукор со временем переделал в обычные кинотеатры. Получилось, что спасла его не машинерия, а история, рассказанная на экране. Этот вывод он тоже запомнил.

Партнёр Маркуса Лоу

К концу десятилетия Цукор и Маркус Лоу объединили свои залы. Лоу строил сеть кинотеатров, где за пятак показывали несколько коротких фильмов подряд, а Цукор стал в его компании казначеем. Деньги шли, дело росло, и со стороны казалось, что бывший скорняк нашёл свою нишу.

Но Цукору было тесно.

Фильмы тогда были короткими, по десять-пятнадцать минут. Серьёзные театральные актёры кино презирали: сниматься в «мигалках» для них было почти унижением. А зрителей кинозалов считали публикой второго сорта, которой длинное и сложное не нужно.

Цукор думал иначе. Ему казалось, что если показать на экране настоящую большую пьесу с настоящими большими актёрами, люди придут и заплатят. Ему не верили. Он потом вспоминал, что никто не верил, будто люди станут сидеть перед экраном часами, как сидят в театре.

Сара Бернар за сорок тысяч

В 1912 году во Франции сняли фильм «Королева Елизавета» с Сарой Бернар, самой знаменитой актрисой мира. Фильм шёл около сорока минут. По тем временам это было вдвое длиннее обычного.

Цукор решил купить права на показ в Америке. Денег на это у него свободных не было, и он продал часть своих акций компании Лоу. За фильм он заплатил, по разным данным, от тридцати пяти до сорока тысяч долларов.

Кто-то из читателей, наверное, уже улыбнулся. Сорок долларов в жилете двадцать с небольшим лет назад. И сорок тысяч за одну кинокартину теперь.

Премьеру устроили не в каком-нибудь копеечном зале, а в настоящем театре. 12 июля 1912 года «Королеву Елизавету» показали в нью-йоркском театре «Лицеум». Помогал Цукору бродвейский продюсер Дэниел Фроман, человек с безупречной театральной репутацией. На премьеру пришла светская публика, та самая, что в кинозалы раньше и ногой не ступала.

Цукор потом писал, что этот показ имел историческое значение: он помог сломать предубеждение театральных актёров против экрана.

В том же году он основал собственную компанию, Famous Players Film Company. Девиз у неё был простой и нахальный: «Знаменитые актёры в знаменитых пьесах».

Девочка, которая хотела двадцать тысяч

Первой большой постановкой новой компании стал «Узник Зенды», 1913 год. Снимал его Эдвин Портер, тот самый режиссёр, чьё «Ограбление поезда» когда-то вытащило «Туры Хейла». Под студию Цукор приспособил бывший арсенал на 26-й улице в Манхэттене.

А весной 1913-го он подписал договор с молодой актрисой по имени Мэри Пикфорд. Предложил ей пятьсот долларов в неделю. Для девушки, которая с пяти лет кормила семью ролями в театре, это были огромные деньги.

Дальше начинается история, которую Цукор любил рассказывать сам. Как-то Мэри обронила при нём, что мечтает зарабатывать двадцать тысяч долларов в год, причём ещё до того, как ей исполнится двадцать. Цукор сделал выводы. Со временем он платил ей сто тысяч в год. «Я умею понимать намёки», — сухо вспоминал он потом.

К 1916 году Пикфорд получала уже десять тысяч в неделю. Торговалась она жёстко, и Цукор отзывался о ней с уважением: Мэри, по его словам, была отличным дельцом.

Вместе с Мэри и её матерью он открыл студию в Калифорнии. Почему именно в Голливуде? Сам Цукор отвечал на это честно и без всякой красивой легенды: особой причины не было.

Гора со звёздами

В 1916 году Famous Players слилась с кинокомпанией Джесси Ласки. Цукор возглавил объединённую фирму. Вскоре под его контроль перешла и прокатная компания Paramount, которая до этого распространяла их фильмы. Её название со временем стало названием всей студии.

Цукор понял ещё одну вещь, до которой многие доходили позже. Мало снять хороший фильм. Надо, чтобы его было где показать. Он начал скупать кинотеатры. К 1921 году у компании их было около трёхсот.

Деньги на это он занял у банкиров с Уолл-стрит, около десяти миллионов долларов.

Под его крышей снимались Рудольф Валентино, Глория Свенсон, Роско Арбакл и другие звёзды немого кино. В 1926 году на Бродвее, на углу 43-й улицы, открылось здание Paramount с огромным кинотеатром внизу. Мальчик из Риче, когда-то прибивавший обивку к диванам за два доллара в неделю, теперь стоял во главе компании, которой принадлежало одно из самых заметных зданий Таймс-сквер.

Второй раз почти ни с чем

А потом пришла Великая депрессия.

Люди перестали ходить в кино так часто, как раньше. Кинотеатры, которые Цукор скупал по всей стране, из золотой жилы превратились в гирю на шее. В 1933 году компания Paramount-Publix обанкротилась и перешла под внешнее управление.

Причину Цукор искал прежде всего в себе. Он признавал, что компанию подвело его собственное чрезмерное расширение и покупки по завышенной цене.

С мехами он однажды уже прошёл через это. Тогда, в Чикаго, он пошёл к кредиторам и всё выплатил. Теперь ему было шестьдесят, и всё повторялось в куда большем масштабе.

Управлять компанией единолично он больше не мог. В 1936 году её возглавил Барни Балабан, а Цукор стал председателем совета директоров. Многие на его месте ушли бы, хлопнув дверью. Он остался. Студия выбралась из ямы и в сороковые снова зарабатывала миллионы.

В 1949 году Американская киноакадемия вручила ему почётный «Оскар» за вклад в кино.

«Публика никогда не ошибается»

В 1953 году, в восемьдесят лет, Цукор выпустил книгу воспоминаний. Название он выбрал такое, что в нём уместилась вся его жизнь: «Публика никогда не ошибается».

В сущности, так оно и было. Публика платила пятак за стеклянную лестницу с водой и цветными лампами. Публика заскучала в трясущемся вагоне и оживилась, когда на экране появились грабители. Публика пришла на Сару Бернар в настоящий театр. Он всю жизнь не столько учил зрителя, сколько слушал его.

В 1959 году он ушёл от текущих дел Paramount, а в 1964-м, в девяносто один год, стал почётным председателем компании. Слово «почётный» его, впрочем, не слишком смущало. Биографы пишут, что на студию он приезжал до глубокой старости, почти до своего сотого дня рождения, и по утрам обходил съёмочные площадки.

Сто свечей

В январе 1973 года Адольфу Цукору исполнилось сто лет. Paramount устроила по этому поводу большой праздник.

На торте горели сто свечей. И тут студия сделала то, что очень в духе бывшего торговца. Свечи с торта продали, каждую по тысяче долларов. Все деньги ушли на благотворительность.

Сто свечей по тысяче долларов. Это те же сто тысяч, которые он когда-то платил в год Мэри Пикфорд.

Прожил он ещё три с лишним года. Адольф Цукор умер 10 июня 1976 года в Лос-Анджелесе, у себя дома. Ему было сто три года. Похоронили его в штате Нью-Йорк, в Гастингсе-на-Гудзоне.

Что осталось

В кинозалах всего мира перед фильмами по-прежнему загорается заснеженная гора, вокруг которой кольцом встают звёзды.

Он видел, как кино родилось из копеечных автоматов с окошечками, как оно научилось рассказывать длинные истории, заговорило, стало цветным. Он пережил почти всех, с кем начинал: Маркуса Лоу, Джесси Ласки, Сэмюэла Голдвина.

А началось всё с сироты, которого дядя хотел видеть раввином. С дешёвых книжек про ковбоев и прерии. С трёх лет бесплатной работы в сельской лавке. С похода в сиротский фонд, где шестнадцатилетний мальчишка попросил денег на Америку.

И с сорока долларов, зашитых в подкладку второго по счёту жилета.