На дне шестой дорожки городского бассейна «Волна», ровно на середине, лежит одна тёмная плитка. Не чёрная, как разметочная полоса, а серая, со сколом в углу, будто кто-то давным-давно уронил туда гантель. Её видно, только если плывёшь лицом в воду и знаешь, куда смотреть. Борис Павлович Ветлугин знал. Двенадцать с половиной метров. Половина. Значит, пора готовиться к повороту.
Тридцать лет он проплывал над этой плиткой каждое утро. Шестьдесят раз за тренировку: шестьдесят бассейнов, полтора километра. В семь ноль-ноль ногами в воду, в семь сорок пять руками на бортик. Летом бассейн закрывали на профилактику, и в эти три недели Вера, жена, говорила, что он ходит по квартире, как кот перед грозой.
Ему было шестьдесят шесть. В молодости он плавал баттерфляем и в девятнадцать лет выполнил первый взрослый разряд. До кандидата в мастера не хватило одного заплыва. Что случилось на том заплыве в семьдесят девятом году, на областном первенстве, Борис Павлович не рассказывал никому, даже Вере. Она знала только, что он вернулся с соревнований, положил в ящик стола металлический судейский свисток на шнурке, подаренный тренером, и больше в спортивный зал не ходил. Пошёл на завод, учеником наладчика контрольно-измерительных приборов. Там и проработал тридцать восемь лет.
В бассейн он вернулся в девяносто шестом. Завод тогда полгода не платил зарплату, и он приходил домой злой, молча садился на табуретку в коридоре и не снимал ботинок.
— Боря, — сказала однажды Вера, — иди плавай. А то ты скоро стены грызть начнёшь.
Он пошёл. Утренний сеанс в семь, абонемент на месяц. Дорожки с первой по пятую по утрам тогда отдавали спортшколе, а свободной оставалась только шестая, крайняя, у стены. Так она и стала его. Спортшколу потом перевели в новый комплекс у вокзала, дорожки опустели, а он остался у стены. Привык к тому, что справа кафель, а слева канат с красно-белыми поплавками. Привык к плитке со сколом.
Бассейн «Волна» построили в семьдесят шестом. Двадцать пять метров, шесть дорожек, глубина от метра двадцати у мелкого края до метра восьмидесяти у тумбочек. Высокие окна под потолком, в которые зимой по утрам заглядывает фонарь со двора, и запах хлорки, который не выветривается из куртки до обеда. На вахте с тех же девяностых сидела Нина Петровна, широкая, в вязаной жилетке, с толстой тетрадью в клеёнчатой обложке. В тетрадь она записывала всё: кто потерял шапочку, кто забыл в душе мыло, у кого кончился абонемент.
В сентябре на доске у раздевалки повесили новое расписание. Борис Павлович прочитал его, не снимая кепки, и прочитал ещё раз. Понедельник, среда, пятница, с семи ноль-ноль до семи сорока пяти: «Аквааэробика, группа «Ласточки». Дорожки 5–6. Тренер А. О. Лузгина».
— Это что за ласточки? — спросил он у Нины Петровны.
— Пенсионерки, — ответила она, не отрываясь от тетради. — Девять человек. Новая девочка набрала, из области приехала. Синхронным плаванием раньше занималась, говорят. Директор сказал, утро всё равно пустое.
— Утро не пустое. Утро моё.
— Утро, Ветлугин, государственное, — сказала Нина Петровна и перевернула страницу.
В первый понедельник он пришёл, как всегда, без десяти семь. На шестой дорожке у мелкого края уже стояли по пояс в воде пять женщин в одинаковых голубых шапочках. Ещё четыре плескались на пятой. На бортике, у самой воды, стояла маленькая чёрная колонка, и из неё пело что-то бодрое про белые розы. А над всем этим, в синем спортивном костюме, с пластмассовым свистком на шее, стояла девчонка лет двадцати пяти. Тонкая, с тёмным хвостом на затылке и прямой спиной, какая бывает только у тех, кто с детства в спорте.
— Доброе утро, — сказала она. — Вы на свободное плавание? Первая, вторая, третья, четвёртая дорожки свободны.
— Я на шестую, — ответил Борис Павлович.
— Шестая сейчас наша. По расписанию.
— Я тут тридцать лет плаваю. По шестой.
Девчонка посмотрела на него внимательно, как на табло с результатом.
— Алина, — сказала она и протянула руку. — Алина Олеговна. Мы недолго, до без пятнадцати восемь.
Руку он пожал. Потом сел на тумбочку шестой дорожки, натянул очки, оттолкнулся и ушёл под воду. Пять голубых шапочек раздвинулись, как утки перед лодкой. Первый бассейн он проплыл кролем, у самой стены. Второй пошёл баттерфляем, широко, с выбросом рук над водой, как плавал в семьдесят девятом, и к мелкому краю подошёл на полном ходу.
Волна прокатилась по дорожке и окатила пятерых женщин до самых шапочек.
— Мужчина! — крикнула самая маленькая и самая громкая из них, в очках на резинке. — Вы бы хоть предупреждали!
— Это баттерфляй, — ответил Борис Павлович, хлопнув ладонью по стенке. — Он без предупреждения.
И ушёл на разворот.
Так началась война.
Маленькую и громкую звали Зинаида Ильинична Бойко. Ей был семьдесят один год, сорок из них она проработала кондуктором в трамвайном депо и умела одним взглядом выставить из вагона безбилетника вместе с его велосипедом. В «Ласточки» она записалась первой и сразу назначила себя старостой.
— Девочки, давайте без войны, — просила Алина в раздевалке. — Человек тридцать лет на одной дорожке. Привык.
— Мы тоже привыкнем, — сказала Зинаида Ильинична. — Только к хорошему.
В среду Борис Павлович пришёл без двадцати семь. В бассейн пускали с половины седьмого, он переоделся первым и в шесть сорок восемь уже сидел на тумбочке шестой дорожки, свесив ноги в воду. Без пяти семь в зал вошли «Ласточки», увидели его и встали у бортика плотной голубой стенкой.
— Занято, — сказал он и нырнул.
В пятницу без двадцати семь на шестой дорожке у тумбочки уже стояла Алина. В купальнике, с колонкой под мышкой и с полотенцем на плече, как пограничник с флагом.
— Доброе утро, Борис Павлович, — сказала она. — Занято.
В понедельник он был у дверей бассейна в шесть двадцать пять. Дверь была заперта, и под козырьком, кутаясь в ветровку, уже стояла Алина. Шёл дождь. Они простояли пять минут под одним козырьком, глядя в разные стороны. Ровно в половине седьмого лязгнул засов, и в дверях показалась Нина Петровна.
— Дети, — сказала она, оглядев обоих. — Вы бы ещё с вечера очередь заняли. С раскладушками.
В тот же день Нина Петровна завела в своей тетради отдельную страницу. Сверху написала: «Счёт». Ниже, в две колонки: «Ветлугин» и «Ласточки». Кто первым входил в воду на шестой дорожке, тому ставила палочку. К концу сентября счёт был семь на шесть в пользу Ветлугина, и Нина Петровна стала приходить на работу на десять минут раньше, чтобы ничего не пропустить.
Свисток у Алины был пластмассовый, оранжевый, с хрипотцой. Она свистела, когда пора было менять упражнение: короткий свисток, руки вперёд, длинный, шаги на месте. Борис Павлович неделю терпел. Потом вечером выдвинул ящик письменного стола, тот самый, и долго смотрел внутрь.
— Ты чего там? — спросила из кухни Вера.
— Ничего. Инструмент ищу.
Утром у него на шее висел тяжёлый металлический свисток на выцветшем синем шнурке. На тумбочке перед стартом он свистнул так, что под потолком отозвалось эхо, а девять голубых шапочек разом подняли руки вверх.
— Это не я, — растерянно сказала Алина. — Девочки, это не я свистела!
— А мы почём знаем, кто, — ответила Зинаида Ильинична, не опуская рук. — Свистят, значит, надо.
Неделю они пересвистывались. Алина свистела, и Борис Павлович отвечал своим, на полтона выше и вдвое громче. «Ласточки» путались, поднимали руки не вовремя, хохотали и сбивались. В пятницу Нина Петровна вышла из-за стойки, прошла в зал прямо в уличных тапках, что делала раз в год, и встала на бортике.
— Ещё один свисток, — сказала она негромко, — и оба будете плавать в лягушатнике. Без свистков и без шапочек.
Свистки замолчали. В тетради Нина Петровна поставила по палочке обоим, за наглость.
Тогда началось главное. Борис Павлович плыл теперь баттерфляем все шестьдесят бассейнов, и каждый раз у мелкого края, где стояли «Ласточки», доходил на полном ходу. Волна шла по шестой дорожке, перехлёстывала через канат на пятую, и женщины выныривали из неё мокрые, с перекошенными шапочками.
На второй неделе «Ласточки» пришли вооружённые. У каждой в руках был нудл, длинная пенопластовая палка, ярко-розовая или зелёная. Алина принесла их для упражнений, но Зинаида Ильинична нашла им своё применение. Когда Борис Павлович подходил к стенке, она командовала: «Девочки, раз!», и девять нудлов разом шлёпали по воде у него перед лицом.
— Это упражнение, — невинно объясняла Зинаида Ильинична, когда он выныривал, отплёвываясь. — На пресс.
Он поднял очки на лоб и посмотрел на Алину. Алина смотрела в потолок, и уголки губ у неё дрожали.
В конце сентября она придумала ход посильнее. В программу «Ласточек» вошло новое упражнение, которое она назвала «волна». Девять женщин вставали в ряд и по счёту, одна за другой, резко толкали воду ладонями от себя. Получалась ровная, красивая волна, и катилась она точно к стене, вдоль которой плыл Борис Павлович. Борис Павлович получал её в лицо дважды за бассейн.
— Это синхронное плавание, — объяснила Алина, когда он подплыл к ней у бортика. — Элемент из моего прошлого.
— Из вашего прошлого, — сказал Борис Павлович, — надо было оставить его в прошлом.
— Вы своё, я смотрю, не оставили, — ответила она и кивнула на его баттерфляй.
Он не нашёлся, что сказать, и ушёл под воду.
Вера слушала эти рассказы за ужином и качала головой.
— Боря, тебе шестьдесят шесть лет. Ты воюешь с девятью бабушками и девочкой, которой двадцать пять.
— Я не воюю. Я плаваю.
— Ты плаваешь, как будто на тебя весь стадион смотрит.
— Может, и смотрит, — буркнул он и отодвинул тарелку.
В начале октября у раздевалки появилось новое объявление, большое, с фотографией бассейна семьдесят шестого года. «Волне» исполнялось пятьдесят лет. В последнюю субботу октября обещали праздник: городской заплыв ветеранов по возрастным группам, торт от хлебозавода и показательное выступление группы аквааэробики «Ласточки».
Борис Павлович прочитал объявление трижды. Потом подошёл к вахте.
— Где записываются на ветеранов?
Нина Петровна молча пододвинула ему лист. Он нашёл графу «Мужчины, 65–69 лет» и вписал себя: Ветлугин В. С., 50 метров, баттерфляй. До него в этой графе стояли две фамилии, одна городская, одна из соседнего райцентра.
— Сорок семь лет не стартовал, — сказала Нина Петровна, глядя на его подпись. — С семьдесят девятого, получается?
— Получается, — ответил он.
Про семьдесят девятый он вспоминал теперь каждое утро. Областное первенство, сто метров баттерфляем, четвёртая дорожка. Норматив кандидата в мастера он в тот день выплыл, тренер на трибуне вскочил и замахал руками. А через десять минут на табло рядом с его фамилией загорелись три буквы: «ДСКВ». Дисквалификация. На втором повороте, сказал судья, он коснулся стенки одной рукой. В баттерфляе так нельзя: на повороте и на финише касаться нужно обеими руками одновременно. Борис был уверен, что коснулся двумя. Судья был уверен, что одной. Протест не приняли.
Свисток тренер подарил ему в автобусе на обратном пути. Сказал: «Будешь сам судьёй, Борька, будешь сам и свистеть». Судьёй он так и не стал. И сорок семь лет не знал точно, кто тогда был прав.
Теперь, на шестой дорожке, у мелкого края, он отрабатывал повороты. Подходил к стенке на полном ходу, касался, разворачивался, уходил под воду. Касался, разворачивался, уходил. Под «Ласточками», под нудлами, под Алининой «волной». Он не видел себя со стороны.
А Алина видела. Она стояла на бортике каждое утро ровно в метре от его стенки, считала своим женщинам «раз-два-три-четыре» и всякий раз, когда он подходил к повороту, переводила на него глаза. Зинаида Ильинична решила, что тренерша изучает противника, как Кутузов, и одобрила.
К середине октября «Ласточкам» нужна была шестая дорожка уже по-настоящему. Алина поставила им номер для праздника: четыре минуты под музыку, с «волной», со звёздочкой, когда девять женщин ложатся на воду на спину, взявшись за руки, и с финалом, где все разом поднимают из воды руки с нудлами. Номер репетировали у мелкого края, где можно стоять. А у мелкого края каждые полторы минуты на полном ходу разворачивался Борис Павлович.
— Звёздочку опять размыло, — сокрушалась Зинаида Ильинична. — Мы ложимся, а он как торпеда.
В среду, за три дня до праздника, Алина поставила колонку на бортик у самой воды, ближе, чем обычно, чтобы музыку было слышно в дальнем конце. Шла последняя большая репетиция. На третьей минуте номера Борис Павлович подошёл к стенке, выбросил обе руки над водой, и правая ладонь, вылетев на бортик, задела колонку.
Колонка булькнула и пошла ко дну. Музыка оборвалась на полуслове.
Девять «Ласточек» замерли кто где был. Алина спрыгнула в воду прямо в костюме, нырнула и достала колонку со дна. Вынырнула, вытряхнула из неё воду, нажала кнопку. Колонка молчала.
— Вы утопили нам музыку, — сказала она спокойно, стоя по грудь в воде, в мокром синем костюме. — За три дня до выступления.
Борис Павлович поднял очки на лоб. Он уже понимал, что надо сказать, и знал, какими словами. Но вокруг стояли девять женщин в голубых шапочках, и Зинаида Ильинична смотрела на него, как на безбилетника с велосипедом.
— Нечего было ставить у самой воды, — сказал он. — Это бассейн, а не танцплощадка.
И ушёл на разворот.
Последние двадцать бассейнов он проплыл кролем. Медленно, в полной тишине, если не считать плеска. «Ласточки» без музыки повторяли номер под счёт Алины, и счёт этот звучал глухо, как в пустой квартире. Когда Борис Павлович выходил из зала, мокрая колонка лежала на скамейке у стены, на полотенце, а Алина сидела рядом и сушила волосы.
Он хотел остановиться. Не остановился.
Дома он сел ужинать и не ел.
— Что опять? — спросила Вера.
— Колонку утопил. У девочки этой.
— Извинился?
Он долго молчал и мешал ложкой остывший чай.
— Нет, — сказал он наконец. — Сказал, чтобы не ставила у воды.
Вера вздохнула так, как вздыхала только на него, и ничего не сказала. В четверг занятий у «Ласточек» не было. Борис Павлович плавал один, на пустой шестой дорожке, и впервые за тридцать лет считал бассейны вслух, чтобы было не так тихо.
В пятницу он не стал торопиться к дверям. Проснулся в пять, полежал, глядя в потолок, выпил на кухне чаю и вышел из дома позже обычного. Решил так: если шестая будет занята, поплывёт по четвёртой. Один раз. Перед субботой можно и по четвёртой.
В зал он вошёл без пяти семь.
И остановился у бортика, не сняв с плеча полотенца.
Каната между пятой и шестой дорожками не было. Красно-белые поплавки, которые тридцать лет тянулись у него по левую руку, были намотаны на большую железную катушку у стены, и вода на месте двух дорожек лежала одним широким гладким полотном. «Ласточки» стояли далеко, у мелкого края первой и второй дорожек, все девять, в голубых шапочках. Музыки не было. Никто не плескался.
А на дальней стенке шестой дорожки, у мелкого края, прямо над водой, краснели две ладони.
Он прошёл вдоль бортика, не чувствуя под ногами мокрого кафеля. Ладони были вырезаны из красной изоленты, аккуратно, с пальцами, и приклеены к белой плитке на ширине плеч, чуть выше линии воды. Широко. Ровно на его плечи.
Алина подошла сзади. Не в костюме, а в купальнике, как будто собиралась лезть в воду.
— Вы на поворотах касаетесь одной рукой, — сказала она. — Левой. Правая у вас уходит выше, на бортик. Я шесть недель смотрю. Каждый раз одно и то же. В среду этой правой вы и колонку смахнули.
Борис Павлович молчал.
— Завтра на повороте будет стоять судья, — продолжила Алина. — Он вас снимет. Даже если приплывёте первым.
— Откуда вы знаете? — спросил он, и голос у него сел.
— Восемь лет в синхронном плавании. У нас за одну руку, которая пришла позже, всю восьмёрку снимали с пьедестала. Я одну руку от двух за двадцать пять метров вижу.
Он смотрел на красные ладони и видел табло с тремя буквами. Сорок семь лет он думал, что судья тогда ошибся. Что судья был слепой, злой, чей-то там знакомый. А может, судья всего лишь стоял у стенки и смотрел, куда пришла правая рука.
— Канат кто снял? — спросил он, чтобы что-то спросить.
— Мы с Зинаидой Ильиничной, — ответила Алина. — В шесть тридцать пять. Нина Петровна пустила раньше и катушку показала. Он тяжёлый, кстати. Вдвоём еле докрутили.
— Я же вас всех волной заливал.
— Поэтому и сняли. На широкой воде волна расходится. Нам у первой дорожки её почти не будет. А вам сегодня повороты нужны, а не догонялки с нами.
— А ладони?
— Это ночью. Ножницами для ногтей. — Алина чуть улыбнулась. — Изоленту в хозяйственном купила, красную. Чтобы в очках было видно.
— А ваш номер? У вас же завтра выступление. И музыки нет.
— Отрепетируем на мелкой части, под счёт. Звёздочку на первой дорожке даже удобнее делать, там стенка рядом. — Она помолчала. — Девочки согласились. Зинаида Ильинична сказала, что раз воевать, так с честным противником. А нечестного судья снимет, и воевать станет не с кем.
Борис Павлович посмотрел на мелкий край первой дорожки. Зинаида Ильинична стояла там по пояс в воде, руки в боки, и делала вид, что смотрит в окно.
Он ничего не сказал. Надел очки, встал на тумбочку шестой дорожки и прыгнул.
Широкая вода приняла его мягко, как раньше, в семьдесят девятом, на областном. Он доплыл до мелкого края баттерфляем, увидел сквозь очки две красные ладони, вытянул руки и коснулся обеими. Правая шла по привычке выше, он её поймал и опустил на изоленту. Разворот. Обратно.
— Две! — крикнула с бортика Алина. — Ещё раз!
Он плыл, касался и разворачивался. Сорок раз подряд, сорок поворотов. После пятнадцатого правая перестала уходить на бортик. После двадцать пятого он перестал о ней думать. Алина стояла над красными ладонями и на каждом повороте говорила одно слово: «Две». Пластмассовый оранжевый свисток висел у неё на шее, и она ни разу в него не свистнула.
У первой дорожки «Ласточки» репетировали молча. Алина отсчитывала им пальцами издалека, Зинаида Ильинична дублировала шёпотом. Звёздочка получилась с третьего раза.
Когда Борис Павлович вылез из воды, было семь сорок три. Он подошёл к Алине, постоял рядом, вытер лицо полотенцем.
— Спасибо, — сказал он.
— Не за что. Завтра ни пуха.
— К чёрту, — ответил он по привычке, как отвечал тренеру сорок семь лет назад, и пошёл в раздевалку.
У вахты он задержался.
— Нина Петровна, колонка где? Девочкина.
— В подсобке, на полке. Она в понедельник в ремонт хотела отдать, после праздника. — Нина Петровна подняла глаза от тетради. — А тебе зачем?
— Посмотреть. Я верну.
Вечером на застеклённом балконе он разложил на старом верстаке газету, отвёртки, лупу на штативе и паяльник. Вера принесла ему чай и встала в дверях.
— Это что?
— Колонка. Которую я утопил.
Он развинтил корпус, вынул плату и посмотрел её в лупу. Динамик был цел. Аккумулятор тоже. А разъём для зарядки и две дорожки возле кнопки покрылись белым налётом: хлорка с водой за двое суток сделали своё. Он промыл плату спиртом, просушил Вериным феном на тёплом режиме, зачистил дорожки, перепаял разъём на новый из коробки, где у него тридцать лет хранились запчасти «на всякий случай».
В начале второго ночи на балконе тихо запели белые розы. Вера вышла в халате, послушала и засмеялась.
— Тридцать лет у тебя этот ящик с хламом стоит. Пригодился.
— Не хлам, — сказал он. — Запчасти.
В субботу в девять утра у бассейна «Волна» играл духовой оркестр из музыкальной школы, а в фойе стоял стол с огромным тортом. Борис Павлович прошёл к скамейке, где «Ласточки» в новых голубых купальниках с блёстками ждали своего выхода. Молча поставил колонку рядом с Алиной и нажал на кнопку.
Колонка запела.
Алина посмотрела на колонку, потом на него. Зинаида Ильинична открыла рот и впервые за шесть недель ничего не сказала.
«Ласточки» выступали под музыку. Звёздочка легла на воду ровно, девять женщин держались за руки и смотрели в высокие окна. На финале девять нудлов разом поднялись над водой, розовые и зелёные. Борис Павлович стоял у стены в своей старой синей олимпийке и хлопал так, что у него горели ладони. За ним захлопал весь зал.
Через полчаса объявили мужчин от шестидесяти пяти до шестидесяти девяти. Нина Петровна, которая на празднике сидела за секретарским столиком, поставила его на шестую дорожку. Он даже не просил.
Свисток. Старт. Он вошёл в воду почти без брызг. Двенадцать с половиной метров, тёмная плитка со сколом. Дальше стенка, на ней две красные ладони, рядом молодой судья из спортшколы с блокнотом в руке. Борис Павлович вытянул руки и коснулся обеими. Разворот. Обратно. На финише снова двумя, и только тогда поднял голову.
Судья у поворота ничего не записал.
Сорок одна и три десятых. Второе место. Мужчина из райцентра приплыл на две секунды раньше и потом долго жал ему руку, а городской пришёл третьим. Борису Павловичу вручили медаль на синей ленте. С трибуны кричали «Ласточки», громче всех Зинаида Ильинична.
Что на самом деле было в семьдесят девятом, он так и не узнал. Узнал другое: обеими можно. Если кто-то смотрит со стенки и говорит «две».
В понедельник он пришёл к бассейну в шесть двадцать пять. Дверь была заперта. Под козырьком стояла Алина.
— Доброе утро, — сказала она.
— Доброе.
Он достал из кармана куртки металлический свисток на выцветшем синем шнурке и протянул ей.
— Это мне тренер подарил. В семьдесят девятом. Сказал: будешь судьёй, будешь сам и свистеть. А судьёй у нас, выходит, вы.
Алина взяла свисток, повертела в пальцах, повесила на шею рядом со своим оранжевым.
В половине седьмого лязгнул засов. Нина Петровна оглядела обоих, ничего не сказала и пропустила их вперёд.
С того утра по понедельникам, средам и пятницам Борис Павлович плавает с половины седьмого до семи. Ровно в семь вылезает и уступает шестую дорожку «Ласточкам». Тридцать лет было в семь, теперь в половине седьмого. Вера говорит, что так даже лучше: к завтраку успевает. Две красные ладони так и остались на плитке у мелкого края: Нина Петровна запретила их отдирать. Зинаида Ильинична каждое утро, проходя мимо, касается их обеими руками. Говорит, на удачу.
А в толстой тетради в клеёнчатой обложке, на странице «Счёт», под последними палочками стоит строчка, выведенная крупным почерком Нины Петровны: «Ничья».
История основана на реальных жизненных ситуациях. Имена, места и детали изменены.
