На сорок пятый день рождения Алисы гости пришли к шести. К половине седьмого все одиннадцать человек стояли на кухне, плечом к плечу, между холодильником и плитой, с тарелками в руках. Стол был накрыт в большой комнате. Салаты стояли там, свечи стояли там, бутылки стояли там. А гости стояли на кухне, потому что их туда пригнал Крекер.
Крекеру было восемь месяцев. Рыжий с белым вельш-корги пемброк, длинный, как батон, на коротких толстых лапах, с белым воротником на груди и ушами, которые торчали над головой, как два локатора. Морда лисья, глаза карие и очень серьёзные. Весил он одиннадцать килограммов и был уверен, что отвечает здесь за всех.
Работал он так. Сначала обегал гостей широкой дугой, почти касаясь боком стен. Потом ложился у дверного проёма, вытягивал передние лапы и смотрел. Стоило кому-нибудь отделиться от компании и шагнуть в сторону комнаты, Крекер поднимался, заходил сзади и легонько прихватывал зубами за пятку. Не больно. Даже колготок не порвал ни разу. Просто напоминал человеку, где его место.
— Он что, нас пасёт? — спросила подруга Алисы с работы, держа на весу тарелку с оливье.
— Пасёт, — вздохнул Савва. — Вы ещё легко отделались.
— А что, бывает хуже?
— Меня он вообще из комнаты не выпускает, — сказал Савва. — С утра и до вечера. Пока Алиса с работы не вернётся.
Гости засмеялись, решили, что это шутка. Это была не шутка.
Тальниковы прожили вместе девятнадцать лет и почти все эти годы спорили о собаке. Алиса хотела. Савва не то чтобы не хотел, просто каждый раз находил довод. Двушка на пятом этаже без лифта. Работа. Отпуск, куда девать. Шерсть на диване. А главное, и это он говорил честно, он не понимал, о чём с собакой разговаривать.
Алиса работала администратором зала в филармонии. Восемьсот мест в партере и на балконе, два гардероба, четыре входа. Двадцать лет она рассаживала публику, которая садилась не на свои места, выводила из зала тех, кто шуршал пакетами, и закрывала двери за минуту до третьего звонка. В антракте она умела одним взглядом развернуть очередь из буфета обратно к залу. Дома она говорила, что у неё не работа, а выпас.
Савва переводил инструкции. Насосы, компрессоры, промышленные вентиляторы, однажды целая книга про доильные установки. Сидел дома в маленькой комнате, где у окна стоял стол, а на столе два монитора и кружка с отбитой ручкой. Мог за день не сказать ни слова, кроме «угу» в телефон. Ходил по квартире в старых клетчатых тапках со стоптанными задниками. Эти задники потом сыграли в истории свою роль.
Сдался он на сорок пятом году жизни. Алиса показала ему фотографию в телефоне: рыжий щенок с огромными ушами сидит в коробке из-под обуви и смотрит в камеру так, будто его сейчас будут фотографировать на паспорт.
— Маленький, — сказала Алиса. — Почти не лает. Короткие лапы, по лестнице не убежит. Английская королева таких держала.
— Ну раз королева, — сказал Савва.
Заводчица жила за городом, в частном доме с вольерами. Щенков было пятеро. Четверо возились в углу, а пятый подошёл к Савве, вцепился в шнурок его ботинка и потянул в сторону двери. Сосредоточенно, без игры, будто давно ждал и наконец дождался. Заводчица засмеялась и сказала, что вопрос решён, этот выбрал сам.
Назвали его Крекер. Потому что был рыжий, хрустел сушками с пола и ещё потому, что ничего лучше в машине по дороге домой не придумали.
Первые два месяца он был просто щенком. Грыз провода, спал на Саввиных тапках, скулил ночью у кровати, пока Алиса не опускала ему руку. А потом в нём что-то включилось.
Сначала Крекер начал собирать обувь. Все ботинки, кроссовки и сапоги из прихожей он стаскивал в одну кучу посреди коридора и ложился рядом. Если кто-нибудь брал из кучи ботинок, Крекер тихо рычал, но не на человека, а как будто на сам ботинок, который отбился от своих.
Потом он стал собирать людей. Утром, когда Алиса и Савва завтракали, он обходил стол кругом и смотрел, все ли на месте. Если Алиса уходила в ванную, он шёл за ней, проверял, возвращался к Савве и ложился под стол, головой к двери. Вечером, когда оба садились на диван, Крекер успокаивался. Стадо в сборе, можно спать.
А днём начиналось то, что Савва называл домашним арестом.
Алиса уходила в филармонию к одиннадцати. Савва садился за переводы. Крекер выжидал минут десять, потом приходил в маленькую комнату и ложился поперёк двери. Ровно поперёк, от косяка до косяка, мордой к хозяину. Савва шёл на кухню за чаем. Крекер поднимался, обходил его сзади и аккуратно брал зубами за стоптанный задник тапка. Тянул назад.
— Крекер, мне чайник поставить, — говорил Савва.
Крекер смотрел на него снизу вверх, не выпуская тапка.
Савва вздыхал, вынимал ногу из тапка и шёл на кухню в одном носке. Крекер оставался с тапком в зубах и смотрел ему вслед с таким видом, будто его обманули. Через минуту он приходил на кухню, ложился в дверях, и обратно в комнату Савва попадал только тогда, когда пёс сам решал, что чай допит.
К вечеру это превращалось в игру, которую Савва неизменно проигрывал. Если он шёл в ванную, Крекер ждал под дверью. Если выходил на балкон, Крекер ложился у балконной двери и смотрел на него сквозь стекло, пока тот не возвращался в квартиру. Однажды Савва попытался вынести мусор. Он дошёл до двери, обулся, взял пакет. Крекер встал между ним и замком, развернулся боком и замер. Савва переступил. Крекер обежал его и снова встал боком. Так они простояли минут пять, пока Савва не сдался и не поставил пакет обратно.
В семь вечера в замке поворачивался ключ. Крекер срывался с места, вылетал в прихожую, крутился у Алисиных ног, тыкался носом в сапоги, а потом бежал к Савве, будто докладывал: всё, она здесь, оба на месте. И только после этого отпускал его куда угодно.
— Ты понимаешь, что я под конвоем? — говорил Савва жене за ужином. — Взрослый человек. Сорок семь лет. Высшее образование.
— Понимаю, — отвечала Алиса. — Он тебя бережёт.
— От чего?
— От того, чтобы ты отбился от стада.
Савва хотел возразить, но посмотрел на Крекера, который лежал у его ног, положив морду ему на тапок, и промолчал.
После дня рождения, когда одиннадцать гостей простояли полвечера на кухне, Алиса позвонила кинологу. Его посоветовала заводчица. Кинолог приехал в субботу, высокий спокойный мужчина в флисовой куртке, с сумкой, в которой гремели мячики. Он сел на пол, позволил Крекеру себя обнюхать, понаблюдал, как тот собирает в кучу Алисины тапки, и сказал:
— А вы вообще знаете, что за собаку завели?
— Королевскую, — сказал Савва.
— Пастушью, — поправил кинолог. — В Уэльсе корги гоняли коров. Скот был крупный, собака маленькая. Корова лягнёт, а корги уже внизу, под копытом проскочил. Поэтому лапы короткие. А чтобы стадо шло, куда надо, корова получала лёгкий щипок за пятку. Вот он ваши пятки и щиплет. Он не хулиганит. Он работает.
— А почему меня? — спросил Савва. — Её-то он не щиплет.
— Потому что вы всё время пытаетесь уйти, — сказал кинолог. — А она всё время возвращается. Для него вы корова, которая норовит отбиться.
Алиса засмеялась так, что пришлось сесть на табуретку.
— И что нам делать? — спросила она, отсмеявшись.
— Дать ему работу, — сказал кинолог. — У него внутри мотор, и мотор этот надо куда-то девать. Иначе он будет пасти всё, что движется.
— Коров у нас нет, — сказал Савва.
— Это я заметил, — согласился кинолог и достал из сумки большой надувной мяч.
С мячом получилось наполовину. Во дворе Крекер с удовольствием гонял его от песочницы к гаражам и обратно, носом и грудью, низко пригнувшись, как настоящий пастух. Но уже через неделю мяч ему наскучил. Мяч не убегал. Мяч не пытался отбиться. Мяч был скучной коровой.
Весной Тальниковы решили, что лето проведут на даче.
Дачу они купили пять лет назад, почти случайно. Старый деревянный дом с верандой, шесть соток, яблони, малина вдоль забора, колонка на углу улицы. Садовое товарищество стояло на краю поля, за полем начиналась деревня, а за деревней, в низине, текла неширокая речка с заливным лугом. Савва мог переводить где угодно, лишь бы был интернет. Алиса брала отпуск на весь июль и ещё две недели в августе, а в июне собиралась ездить в город на электричке через день, на вечерние концерты.
— Может, хоть там он успокоится, — сказала Алиса, собирая сумки.
— Там его не успокоит ничего, — сказал Савва. — Там простор. Там он развернётся.
Он оказался прав в первый же день.
Крекер вышел из машины, обошёл участок по периметру, сунул нос под каждый куст смородины, проверил веранду и сел у калитки. Уши повернулись вправо. Справа, за сетчатым забором, у соседки жили куры.
Кур было восемь. Рыжие, пёстрые и одна совсем белая, с хохолком. Курятник у соседки был старый, сетка в углу прохудилась, и куры с утра пораньше протискивались через дыру и разбредались по улице. Клевали что-то в пыли, залезали под чужие машины, одна повадилась нестись в крапиве у колонки. Соседка, женщина лет шестидесяти в цветастом халате, по три раза на дню ходила по улице с миской пшена и звала их по именам. Куры её не слушались.
На следующее утро Савва вышел на крыльцо с кружкой кофе и увидел картину, которую потом пересказывал всем знакомым.
По улице, строго посередине, плотной кучкой шли восемь кур. Белая с хохолком впереди, остальные следом, бок о бок. Сзади, пригнувшись к земле, широкой змейкой шёл Крекер. Стоило одной курице свернуть к канаве, он забегал сбоку, и курица, возмущённо кудахтнув, возвращалась в строй. Так он довёл их до соседской калитки и лёг перед ними на траву, вытянув лапы.
Соседка вышла на крыльцо и замерла с миской в руках.
— Это что же такое делается, — сказала она.
— Это он вам кур вернул, — сказал Савва, на всякий случай подходя поближе. — Вы извините, он не со зла. Он не кусается.
Соседка посмотрела на кур, на собаку, на Савву.
— Не со зла, — повторила она. — Да я третий год за ними по улице бегаю! Слушай, а он может каждое утро так?
Крекер мог. Каждое утро, ровно в восемь, он подходил к сетке, ждал, пока куры выберутся на улицу через свою дыру, и вёл их обратно к калитке. Соседка выносила ему за это варёное куриное сердечко, а через неделю перестала чинить сетку вовсе. Зачем, если есть Крекер.
Дальше по улице, у пруда, жили утки. Их держал мужчина из крайнего дома, двенадцать штук, серых и белых. Утки ходили к пруду гуськом, утром туда, вечером обратно, и Крекер, конечно, решил, что это непорядок. В первый раз он собрал их на берегу в аккуратный полукруг, очень довольный собой. Утки постояли, переглянулись и одна за другой сошли в воду. Крекер добежал до самой кромки и встал. Дальше лапы не пускали. Утки плавали в двух метрах от берега и смотрели на него с полным равнодушием. Крекер стоял, переминался, тихонько поскуливал, а потом лёг на мокрый песок и пролежал так полчаса, не сводя глаз со своего уплывшего стада.
— Ну что, пастух, — сказал Савва, когда пришёл его забирать. — Не всякое стадо тебя слушается.
Крекер шёл домой, опустив уши, и ни разу не оглянулся на пруд.
Была ещё соседка с палками. Каждое утро, в одно и то же время, по улице проходила сухонькая женщина в спортивной куртке, с двумя палками для скандинавской ходьбы. Шла бодро, стучала палками по гравию, доходила до конца товарищества, разворачивалась и шла обратно. Крекер в первую же неделю взял её под опеку. Он выбегал из калитки, заходил ей за спину и шёл следом, чуть сбоку, как приставленный, а у её ворот ложился на траву и ждал, пока она закроет за собой калитку. Только после этого возвращался домой. Женщина сперва пугалась, потом привыкла, а потом стала называть его «мой конвой» и ждать у ворот, если он опаздывал.
И всё-таки Алиса видела, что этого мало. Куры занимали десять минут в день. Утки уплывали. Соседка с палками гуляла полчаса. А остальное время Крекер маялся. Ложился у калитки, смотрел на поле и не находил себе места. Иногда Алиса замечала, как он вдруг замирает, поднимает уши и поворачивает морду в сторону деревни.
Оттуда по утрам, часов в семь, доносился странный звук. Многоголосый, гортанный, далёкий. Будто где-то за полем спорит целый базар. Савва, когда впервые услышал, решил, что у кого-то в деревне сломалась сигнализация. Потом звук стихал, уходил куда-то вниз, к реке, и возвращался только вечером.
Каждое утро Крекер садился у калитки и слушал. Однажды Алиса нашла его на краю участка, у самой сетки, за которой начиналась трава в рост человека. Пёс стоял, низко припав к земле, передние лапы чуть согнуты, задние напружинены, уши торчком. Смотрел вперёд, в поле, не мигая. Она позвала его. Он не обернулся.
— Он что-то там видит, — сказала Алиса за обедом.
— Он там слышит, — сказал Савва. — Это разные вещи.
В середине июля Крекер пропал.
Утро было обычное. Савва встал в половине седьмого, потому что вечером не успел доделать инструкцию к вакуумному насосу, а заказчик ждал её к девяти. Выпустил Крекера во двор, налил себе кофе, сел на веранде с ноутбуком. Алиса спала. Где-то за полем начинался тот самый базар.
Минут через двадцать Савва поднял глаза от экрана и не увидел собаки. Ни у калитки, ни у малины, ни под крыльцом. Калитка стояла приоткрытая. Видимо, Савва вчера, придя от колонки с вёдрами, не накинул щеколду до конца, а Крекер давно умел поддевать её носом.
Сначала Савва не волновался. Пошёл к соседке с курами. Куры были на месте, в огороде, а соседка сказала, что сегодня пастуха не видела и сама удивляется. Пошёл к пруду. Утки плавали, Крекера на берегу не было. Пошёл обратно, разбудил Алису.
Алиса вышла на крыльцо в ночной рубашке, накинув куртку, и стала звать. Она звала так, как звала в филармонии, когда надо было за минуту собрать опоздавших из буфета. Голос у неё был поставленный, на него обернулась вся улица. Крекер не пришёл.
Тут из-за поворота показалась соседка с палками. Она остановилась у их калитки и сказала, что видела его полчаса назад.
— Туда побежал, — она показала палкой в поле, в сторону деревни. — Прямо через траву. Деловой такой. Я ещё подумала, по делу бежит.
— По какому делу? — растерялась Алиса.
— Вот и я подумала, по какому, — сказала соседка и постучала палками дальше.
Савва пошёл через поле. Трава была мокрая от росы, по пояс, джинсы промокли сразу. Он дошёл до первых деревенских домов, покричал, спросил у мужика, который заводил у забора старый мотоцикл. Мужик пожал плечами. Рыжих собак не видел, а какая она, на ножках, что ли? Савва вернулся ни с чем. Алиса сидела на ступеньках крыльца с телефоном и обзванивала всех, чьи номера были в чате садового товарищества.
Прошёл час.
Алиса уже собиралась печатать объявление, а Савва искал в сарае велосипед, чтобы объехать деревню по второму кругу, когда у калитки кто-то кашлянул.
За калиткой стоял незнакомый мужчина. Невысокий, жилистый, загорелый до черноты, в резиновых сапогах, выцветшей кепке и клетчатой рубашке с закатанными рукавами. В руке он держал длинную ивовую хворостину, ещё с листочками на конце. Из-за его левого сапога торчало рыжее ухо.
— Это ваш? — спросил мужчина и кивнул вниз.
У его ног сидел Крекер. Мокрый по самые уши, живот в песке и речной тине, на загривке репьи, в шерсти на груди застряли какие-то белые пушинки. Язык свешивался набок. А на морде было выражение, которого Тальниковы не видели у него ни разу за год. Счастье, ничем не прикрытое и почти неприличное.
— Наш, — выдохнула Алиса и кинулась открывать калитку. — Где он был?
— Гусей пас, — сказал мужчина.
Савва переспросил. Мужчина повторил. Гусей. Своих, белых. Семьдесят две головы.
Он держал гусей в деревне за полем, на краю, у самого спуска к реке. Ферма небольшая, сказал он, семейная. Каждое утро в семь он выгонял стадо со двора и вёл через деревню вниз, на заливной луг. Там трава, вода, раздолье. Это и был тот базар, который Тальниковы слышали по утрам. Семьдесят две гусиные глотки, которые на ходу обсуждают всё на свете.
— И что он там делал? — спросила Алиса.
Мужчина снял кепку, вытер лоб рукавом и посмотрел на Крекера так, как смотрят на человека, который неожиданно сделал за тебя всю работу.
— Я вам расскажу, — сказал он. — Только вы не смейтесь.
Гусей он пас сорок лет, ещё с отцом. И сорок лет гуси вели себя одинаково. Пока идут по деревне, идут. А как выйдут на луг, расползаются кто куда. Половина к воде, половина в соседский овёс, который начинается сразу за лугом, а несколько самых наглых обязательно норовят подняться обратно к дороге. И он, с хворостиной, всё утро бегает от одного края к другому. Собаки у него были, дворняги. Толку от них никакого: гавкнут, гуси зашипят, крылья растопырят, и собака сама убегает под забор.
— А сегодня выхожу на луг, — сказал фермер, — и вижу: из травы на меня бежит рыжая табуретка.
Савва хрюкнул и тут же сделал серьёзное лицо.
— Я сперва думал, лиса, — продолжал фермер. — Руку с хворостиной поднял. А она не к гусям, а мимо. Дугой. Широкой такой дугой, по самому краю луга, через осоку. Обежала всё стадо и легла с той стороны, у овса. Лапы вперёд, уши торчком. И лежит.
Гуси, по его словам, сначала зашипели. Вытянули шеи, загоготали. Крекер лежал и смотрел. Не лаял, не дёргался, хвостом не мотал, потому что мотать было нечем. Гуси пошипели и затихли. А потом крайние развернулись от овса и пошли к остальным. Потом развернулись те, кто полез к дороге. Через пять минут всё стадо стояло на берегу плотным белым пятном, а рыжая табуретка медленно ходила вокруг и подправляла тех, кто отбивался.
— Час, — сказал фермер и показал палец. — Целый час я стоял с этой хворостиной, как дурак, и не сделал ни одного шагу. Сел на бревно. Покурил. Забор у спуска поправил, который с весны собирался. А он работал. Ни одного гуся не тронул. Ни одного пёрышка не выдрал. Это вот пух, — он кивнул на белые пушинки на груди у Крекера, — это они сами линяют, на нём осело.
Алиса присела на корточки и обняла мокрого Крекера, не думая о куртке.
— А нашли вы нас как? — спросил Савва.
— Так я по деревне спросил, — сказал фермер. — Чья рыжая на коротких ногах. Мне сразу сказали: это дачников, с края, у которых жена громкая.
Алиса подняла голову. Савва очень старательно смотрел на яблоню.
Потом фермер помялся, переступил сапогами и сказал то, ради чего, видимо, на самом деле пришёл.
— Слушайте, — сказал он. — А вы мне его не одолжите?
— Как одолжите? — не поняла Алиса.
— Ну, на утро. С семи до двенадцати. Я мимо вашего края всё равно гоню, по полевой дороге. Свистну у калитки, он со мной пойдёт, а к обеду приведу обратно. Я заплачу, вы не думайте.
Тальниковы переглянулись. Крекер сидел между ними, переводил глаза с одного на другого и, кажется, понимал каждое слово.
— Я пойду с вами, — сказал вдруг Савва. — Первые дни. Посмотреть.
Алиса посмотрела на мужа так, будто он объявил, что улетает в космос. Савва, который за девятнадцать лет брака ни разу добровольно не встал раньше восьми.
На следующее утро ровно в семь у калитки раздался свист. Крекер вылетел из дома, как пробка, Савва вышел следом, в старых кроссовках и бейсболке, с бутербродами в пакете. Вернулись они в начале первого. Крекер упал на веранде в тень и уснул, не доев обед. Савва сел рядом на ступеньку, обгоревший, в репьях, и сказал:
— Ты не поверишь. Он гусей пересчитывает.
Через неделю Савва научился свистеть в два пальца. Через две отличал одного гуся от другого и знал по имени главного, большого серого гусака с шишкой на клюве, которого фермер звал Начальник. Переводы он теперь делал вечером, после обеда и короткого сна, и делал их, к удивлению заказчиков, быстрее. Он загорел, похудел на четыре килограмма и перестал жаловаться на спину. Алиса говорила подругам по телефону, что Крекер наконец нашёл себе стадо, а заодно пристроил к делу и мужа.
— Кто кого пасёт, ещё вопрос, — отвечал Савва, но без обиды.
Деньги фермер предлагал каждую неделю, Тальниковы каждую неделю отказывались. Тогда в конце августа, в последний вечер перед отъездом, он пришёл к калитке с ведром молодой картошки, банкой сметаны от жены и школьной тетрадкой в клетку. Тетрадку протянул Алисе.
На первой странице крупным, старательным почерком было написано: «Крекер Тальников. Должность: пастух. Стаж: одно лето. Голов под началом: 72. Нареканий нет».
— Это ему, — сказал фермер. — Трудовая. Чтоб на следующий год не с нуля.
Осенью в городе Крекер стал другим. Не то чтобы совсем. Обувь в прихожей он по-прежнему иногда сгонял в кучу, а когда в ноябре к Алисе пришли подруги, он по привычке обошёл их дугой и пересчитал. Но за пятки больше никого не прихватывал. Лёг у двери кухни, положил морду на лапы и спокойно смотрел, как гости ходят туда-сюда, будто давал понять, что гости пусть теперь пасут себя сами, а у пастуха отпуск.
Савву он из комнаты больше не запирал. Савва теперь сам выходил из неё в семь утра и шёл с Крекером в парк, через весь район и обратно, и возвращался к компьютеру румяный, как с покоса. Тапки со стоптанными задниками Алиса выбросила. Они больше были не нужны.
А в середине мая, в субботу утром, у Саввы зазвонил телефон. Номер был незнакомый, деревенский. Савва послушал, сказал «понял», «да», «конечно» и положил трубку.
— Кто это? — спросила Алиса из кухни.
— Фермер, — сказал Савва. — Гусята вылупились. Спрашивает, когда пастух заступает на смену.
Алиса вышла в коридор с полотенцем в руках. У входной двери, на коврике, уже сидел Крекер. Уши торчком, морда серьёзная. В зубах он держал поводок.
История основана на реальных жизненных ситуациях. Имена, места и детали изменены.
