Скидка семьдесят процентов
Коробку Глеб Сиверцев принёс в середине декабря, за две недели до Нового года. Нёс её от машины под мышкой, как лист фанеры, и в лифте поставил на ребро, потому что иначе не помещался сам.
— Это что? — спросила Лариса из кухни, не оборачиваясь.
— Подарок семье, — сказал Глеб. — Шесть тысяч деталей. Самый большой пазл в гипермаркете. Со скидкой семьдесят процентов, потому что его два года никто не берёт.
— Я понимаю, почему никто не берёт, — сказала Лариса.
На крышке была картина Брейгеля «Охотники на снегу». Трое охотников с собаками спускаются с холма к деревне, внизу замёрзший пруд, на льду крохотные люди катаются на коньках, на голых ветках сидят чёрные птицы, а над всем этим висит зелёно-серое зимнее небо, огромное, ровное, без единого облачка. Глеб показал коробку детям. Савве было четырнадцать, Алисе двенадцать. Савва поднял глаза от телефона на полсекунды, сказал «круто» тем голосом, каким говорят «отстань», и опустил обратно. Алиса даже не подняла.
Коробка две недели простояла в прихожей за обувницей. Лариса один раз об неё споткнулась и предложила отдать в школу, на благотворительную ярмарку. Глеб промолчал.
А тридцатого декабря во всём доме пропал интернет. Где-то на улице экскаватор перебил кабель, провайдер обещал починить «в течение суток», а суток в тот раз набралось трое. В первый вечер Савва дважды выходил из комнаты, проверял роутер, тыкал в кнопку, ходил по квартире с телефоном над головой, как с антенной, ловил мобильную сеть. Сеть на девятом этаже ловилась только на балконе и только у левого края. На балконе было минус двадцать два.
Во второй вечер Савва вышел из комнаты, посмотрел на отца, на мать, на кота Пломбира, который спал на батарее, и спросил:
— А где та коробка?
Стол
Обеденный стол у Сиверцевых раздвигался. Раздвигали его три раза в год: на Новый год, на день рождения Ларисы и когда приезжала родня из Камышина. Тридцать первого декабря его раздвинули в четвёртый раз, и больше уже не сдвигали.
Шесть тысяч деталей, высыпанные на стол, выглядели как куча осенних листьев. Алиса сунула туда руку и сказала, что это невозможно. Савва прочитал на обороте коробки размер собранной картины: сто пятьдесят семь на сто шесть сантиметров. Глеб принёс рулетку. Стол без вставки был сто двадцать. Со вставкой сто шестьдесят.
— Влезет, — сказал Глеб. — Три сантиметра запаса.
Первым делом Алиса придумала правило. Посреди стола всегда стояла ваза с фруктами, ваза осталась, только теперь в неё, вместо яблок, складывали телефоны. Экраном вниз. Кто взял телефон за столом, тот моет посуду. Правило придумала Алиса, а первой посуду мыла тоже Алиса, через сорок минут: ей написала подруга.
Новый год встречали с пазлом. Салаты ели на кухне, на табуретках, а курантов чуть не прослушали, потому что Савва нашёл угол.
Дальше пошло само. Как-то незаметно у каждого появился свой участок. Алиса собирала рамку, края, ей нравилось, что у края деталь всегда понятная: одна сторона ровная. Лариса взяла каток: человечков на льду, детей с санками, женщину, которая тянет кого-то за руку. Савва забрал себе охотников и собак. Собак у Брейгеля было много, худых, с поджатыми хвостами, и Савва говорил, что они похожи на соседского Бимку, когда тот стоит под дождём у подъезда.
Небо не хотел никто. Небо занимало почти половину картины, и все детали в нём были одного цвета, зелёно-серого, как вода в банке, где мыли кисточки. Три тысячи одинаковых кусочков.
— Небо беру я, — сказал Глеб. — Я терпеливый.
Он и правда был терпеливый. Глеб работал инженером в теплосетях, двадцать лет считал трубы, задвижки и тепловые потери, и кусочки неба раскладывал на подносе по форме ушек: два ушка и две впадины, три ушка и одна впадина, одно ушко. Получалось двенадцать кучек. Лариса смотрела на это и смеялась, а потом сама стала подкладывать ему в кучки, когда находила.
За столом разговаривали. Это было самое странное. Савва, который за последний год сказал родителям, может, сто слов, если считать «нормально» и «потом», вдруг начал рассказывать. Про учительницу физики, которая называла класс «коллеги». Про друга Тимура, который влюбился в девочку из параллельного и третий месяц не может с ней заговорить. Рассказывал, не поднимая головы, перебирая детали, и Лариса потом поняла: ему так было легче. Не надо смотреть в глаза. Руки заняты, голова занята, а слова выходят сами.
Алиса рассказывала другое. Как в шестом классе пересадили девочку, с которой она сидела с первого, и та теперь здоровается сквозь зубы. Лариса слушала, вставляла конькобежца в синем кафтане и молчала, потому что знала: стоит спросить «а ты что?», и дочь замолчит.
К марту собрали рамку, деревню и половину катка. Небо лежало у Глеба на подносе двенадцатью кучками и не убывало.
В мае Сиверцевы уехали на дачу. Пазл накрыли простынёй, по углам прижали книгами. Пломбир всё лето спал на простыне, ровно посередине, и вылезал оттуда только к миске.
Три зимы
Во вторую зиму стол уже никто не обсуждал. Простыню сняли в первых числах ноября, когда выпал снег, и Лариса заметила, что сделали это все сразу, не сговариваясь: она вернулась с работы, а дети уже стояли у стола и складывали простыню вчетвером с отцом, по углам, как флаг.
Савве исполнилось пятнадцать. Он вытянулся, басил, приходил с тренировки голодный и злой, но в девять вечера всё равно садился к столу. Телефон клал в вазу сам. Однажды Лариса увидела, что он положил его туда экраном вверх, а потом, подумав, перевернул.
Охотников он доделал к Рождеству. Собак у него было восемь, и каждую Савва назвал. Самая тощая, впереди, получила имя Бимка.
Алиса в ту зиму пришла из школы с глазами на мокром месте и полчаса молча вставляла в рамку ветки. Потом сказала, не глядя ни на кого:
— Вас когда-нибудь называли выскочкой при всём классе?
Глеб отложил деталь неба.
— Меня, — сказал он, — в девятом классе называли Сиверцев-Скороварка. Потому что я на физкультуре пробежал кросс и меня вырвало у финиша. Полгода называли.
— Пап, это не то.
— Не то, — согласился Глеб. — Расскажи, как было.
Она рассказала. Было долго, было про контрольную и про то, кто у кого списывал. Лариса за всё время не сказала ни слова. Когда Алиса ушла спать, Лариса посмотрела на мужа через стол, через деревню Брейгеля, через замёрзший пруд, и Глеб сказал:
— Ну что. Я тоже не знал про Скороварку, пока не вспомнил.
Весной снова была дача и простыня. Пломбир снова спал посередине.
Третья зима началась с неба. Всё остальное было собрано: холм, охотники, деревня, пруд, мельница, люди на льду. Оставалось только небо, тысячи полторы деталей, и теперь его собирали все четверо. Это оказалось самым трудным и самым весёлым. Детали были одинаковые. Подходила одна из сорока. Савва придумал систему: каждый берёт кучку отца и прикладывает к краю по очереди, вслух считая. Алиса придумала другую: по оттенку, потому что ближе к холму небо было чуть светлее. Спорили по полчаса. Глеб в спорах участвовал меньше обычного, сидел, грел ладони о кружку и смотрел, как они спорят.
Савве исполнилось шестнадцать. Он начал встречаться с девочкой, Лизой, и однажды привёл её домой. Лиза постояла у стола, посмотрела на небо, сказала: «Можно я одну?» И вставила с первого раза, наугад. Савва потом весь вечер ходил гордый, как будто вставил сам.
К концу февраля в небе оставалась дыра размером с ладонь. В середине неё по рисунку летела птица, чёрная, с раскинутыми крыльями, одна-единственная во всём этом зелёно-сером просторе. Птицу собирали из трёх деталей. Две нашлись.
Третьей не было.
Поиски
Сначала никто не волновался. Деталь могла лежать под подносом, под краем картины, в рукаве. Савва поднял поднос. Алиса проверила рукава. Лариса провела ладонью по всей картине, от края до края, медленно, как гладят кота.
Потом заволновались.
Отодвинули диван. Нашли под ним две пуговицы, жёлтый карандаш, носок Саввы, исчезнувший ещё в октябре, и Алисину заколку с бабочкой, которую искали весной. Детали не было. Подняли ковёр. Савва лёг на пол с фонариком от телефона и осмотрел пространство под стенкой и под батареей, а потом пролез фонариком в щель между плинтусом и полом.
— Пылесос, — сказал Глеб. — Кто пылесосил на этой неделе?
Пылесосила Лариса, в субботу. Глеб вынес пылесос на балкон, расстелил газету и вскрыл мешок ножницами. Делал он это долго, тщательно, перебирал пыль пальцами в резиновой перчатке, будто искал не кусок картона, а обручальное кольцо. Дети стояли в дверях балкона и смотрели на отца с уважением. В мешке нашлась кошачья шерсть, кусок фольги и белая пуговица от Ларисиной блузки. Птицы не было.
Следующим проверили кота. Пломбир лежал у стола, большой, белый, с рыжим ухом, и по взглядам понял, что на него сейчас будут думать. Его вычесали. Проверили лежанку, коробку от обуви, в которой он любил сидеть, и пространство под ванной, куда он таскал всё, что падало на пол. Под ванной нашёлся мячик от пинг-понга. Птицы не было.
— Её мог унести кто-то в рукаве из гостей, — предположила Алиса. — Лиза, например.
— Лиза вставила одну и ушла, — обиделся Савва. — Я смотрел.
Алиса села писать производителю. Писала два вечера, на ноутбуке, в отцовском кресле, и никому не показывала. Потом всё-таки прочитала вслух. Письмо вышло на полторы страницы. В нём было про интернет, который пропал тридцатого декабря, про вазу с телефонами, про Бимку, Скороварку и Лизу, про то, что в небе не хватает ровно одной детали, левого крыла птицы, и про то, что семья готова заплатить за неё любые разумные деньги. В конце Алиса написала: «Мы понимаем, что это одна деталь из шести тысяч. Но у нас она последняя».
Лариса дослушала и вышла на кухню. Вернулась через пару минут с красными глазами и сказала, что лук.
Лука на кухне никто не резал.
Письмо ушло в пятницу. Лариса в тот же вечер написала в домовой чат. Чат у дома был большой, на двести с лишним человек, обычно там ругались из-за парковки и искали, чья машина гудит по ночам. Лариса сфотографировала дыру в небе и написала: «Соседи, ищем деталь от пазла, зелёно-серая, с чёрным крылом. Могла уйти на одежде, в гости, на подъездную площадку. Девятый этаж, Сиверцевы. Нашедшему торт».
Через десять минут пришёл первый ответ. Мужчина с шестого написал: «Три зимы?? Вы его ТРИ ЗИМЫ собираете??» Потом пошло. Женщина со второго подъезда прислала фото своего пазла с котятами, тысяча деталей, и предложила любую на выбор. Кто-то спросил, сколько стоит такой пазл, и после ответа замолчал. Старушка Изольда Марковна с первого этажа, которая писала в чат только поздравления с праздниками, написала: «Держитесь, Сиверцевы. У меня муж в восемьдесят шестом потерял от «Морского боя» крейсер, так до сих пор и играем с пуговицей».
Под утро парень с пятнадцатого прислал фотографию: на коврике у лифта лежал зелёный треугольник. Савва в восемь утра в тапочках сбегал на пятнадцатый. Это был кусок от этикетки шампанского.
Ответа от производителя не было.
Пустые вечера
Прошла неделя, потом вторая. Деталь не нашлась.
Сначала вечерами по-прежнему садились к столу, просто посидеть. Смотрели на дыру. Алиса как-то раз попробовала вставить туда деталь из соседней кучки, та почти подошла, но крыло вышло рваное и белое, и она вынула. Потом садиться стали реже. Савва задерживался на тренировке. Алиса уходила к себе: «уроки». Телефоны из вазы перекочевали обратно в карманы, и никто не стал мыть посуду в наказание, потому что за столом больше никто не сидел.
Лариса однажды поймала себя на том, что в девять вечера стоит посреди комнаты и не знает, куда себя деть. На кухне шумела посудомойка. Из детской доносилось бормотание видео. Пазл лежал на столе, огромный, почти готовый, и в электрическом свете казалось, что дыра в небе становится больше.
Глеб в те вечера был тихий. Он садился к столу один, когда все расходились, и сидел над картиной, положив ладони по сторонам от дыры. Лариса подумала, что он расстроен сильнее всех. Он ведь собирал это небо три зимы, по кучкам. Однажды она вышла ночью попить и увидела, что он сидит там в темноте, при одной настольной лампе, и смотрит на птицу без крыла.
— Глеб, — сказала она тихо. — Найдётся. Или пришлют.
— Да, — сказал он. — Пришлют.
И как-то странно посмотрел на неё. Она тогда решила, что ему просто жаль.
В субботу, на третьей неделе, Савва вышел из комнаты с видом человека, которому совершенно нечем заняться. Посмотрел на пазл. Посмотрел на телефон. Посмотрел на телевизор.
Телевизор у Сиверцевых висел на стене напротив дивана. Его включали за три зимы, может, раз пять: на Новый год, на футбол, однажды на мультфильм для родни из Камышина. Пульт лежал на полке под ним, в пыли, рядом с Ларисиными журналами.
Савва сдул пыль, направил пульт на экран и нажал кнопку. Ничего.
Нажал ещё раз, посильнее. Ничего.
— Батарейки сели, — сказал он и сдвинул большим пальцем крышку на обороте.
Батареек в пульте не было.
В отсеке, где должны были лежать две пальчиковые батарейки, лежал маленький зелёно-серый кусочек картона. С тремя ушками и одной впадиной. На нём было нарисовано чёрное крыло.
Савва стоял посреди комнаты с пультом в руке и молчал так долго, что Лариса выглянула из кухни.
— Ма, — сказал он. — Иди сюда.
Признание
Глеба искать не пришлось. Он сидел в спальне с газетой и, когда все трое встали в дверях, а Савва молча поднял над головой пульт, газету опустил не сразу. Сначала дочитал строчку. Потом сложил газету вчетверо, положил на колени и снял очки.
— Батарейки на балконе, — сказал он. — В банке с шурупами.
— Пап, — сказала Алиса. — Ты что, специально?
— Специально.
— Три недели? — спросил Савва. — Ты три недели смотрел, как мы под диваном лазим?
— Не три недели, — сказал Глеб. — С ноября.
Лариса прислонилась к косяку.
— С какого ноября?
— С этого. Когда небо начали собирать вчетвером. Она лежала у меня в кучке, третья слева, с тремя ушками. Я её сразу узнал, крыло же видно. И подумал: вот соберём мы его. Вставим последнюю. Склеим, повесим, сфотографируем. А стол освободится.
Он помолчал.
— И вы разойдётесь по комнатам. Савка в свой телефон, Алиса в свой. Лариса на кухню. А я буду сидеть перед телевизором. Я это знаю, потому что я так уже сидел. До коробки. Три года назад вы со мной разговаривали так: «нормально», «потом» и «пап, выйди». А за этим столом вы мне рассказали про физичку, про Тимура, про Лизу. Про то, как тебя выскочкой называли. Я про Скороварку тридцать лет никому не говорил, а тут сказал. Ну и вот.
— Ты поэтому пылесос резал? — спросила Лариса. — На балконе? В перчатке?
— Надо же было что-то делать, — сказал Глеб. — Вы так искали. Мне было стыдно стоять просто так.
— А батарейки зачем вынул? — спросил Савва.
— Чтобы место было. И чтобы телевизор не работал. Двух зайцев.
Алиса посмотрела на отца, на брата, на мать. И начала смеяться. Сначала тихо, в кулак, потом в голос, потом села на пол в дверях спальни и смеялась, держась за живот, и сквозь смех выговорила:
— Мы же в чат написали! Двести человек! Изольда Марковна про крейсер рассказала!
— И торт обещали, — сказала Лариса. — Нашедшему.
— Нашедшему, — повторил Савва. — Значит, мне.
Тут засмеялась и Лариса. Глеб сидел на кровати, красный до ушей, с очками в руке, и тоже улыбался, виновато, одной половиной лица. Лариса подошла, села рядом и стукнула его кулаком в плечо. Не больно. Потом положила голову ему на это же плечо.
— Дурак ты, Сиверцев, — сказала она. — Скороварка.
Последняя деталь
Вставлять решили вечером, вчетвером. Долго спорили, кто. Савва нашёл, значит, Савва. Алиса писала письмо, значит, Алиса. Лариса сказала, что пусть вставляет тот, кто прятал, это будет честно. Глеб сказал, что ни за что.
Сошлись на том, что вставят все. Положили деталь на место, на неё сверху легли четыре указательных пальца, один на другой, и по счёту «три» нажали. Деталь щёлкнула и встала. Птица над деревней Брейгеля расправила оба крыла.
Посидели молча. Потом Савва сфотографировал картину, сверху, встав на табуретку. Потом Алиса сфотографировала их троих у картины. Потом Лариса сфотографировала Глеба, который стоял с краю и не знал, куда деть руки.
Склеивали неделю: специальным клеем, слоями, через кисточку, по ночам, чтобы не мешал кот. Пломбир всё равно лёг на свежий клей и потом два дня ходил с кусочком зимнего неба на боку. Готовую картину Глеб с Саввой отнесли в багетную мастерскую, и в начале апреля она уже висела над диваном, напротив телевизора. Охотники спускались с холма. Конькобежцы катались. Птица летела.
А стол стоял голый.
Его сдвинули обратно, до ста двадцати, и вставка уехала на антресоли. На столе снова стояла ваза, теперь с яблоками. Первые два вечера ужинали за ним. Это было странно и даже трогательно: оказалось, за три зимы все забыли, что стол вообще-то для еды. Лариса сварила борщ, Савва рассказал про пробник по физике. На третий вечер он ел, уткнувшись в телефон. На четвёртый Алиса забрала тарелку к себе. Глеб ничего не сказал. Он мыл посуду и смотрел в окно.
Посылка
Через две недели в почтовом ящике лежало извещение. Посылка на имя Алисы Сиверцевой, бандероль, вес четыре килограмма триста.
За посылкой пошли все, хотя Алиса уверяла, что донесёт сама. Коробка оказалась большая и плоская, знакомого размера. Дома её открыли на голом столе.
Сверху лежало письмо, распечатанное на принтере, с живой подписью синей ручкой. Писала Эльвира Ринатовна, руководитель отдела по работе с покупателями. Письмо Алисы, говорилось там, переслали всем сотрудникам фабрики, от склада до бухгалтерии, и одна женщина на упаковке, по её словам, расплакалась. Выслать одну деталь, к сожалению, невозможно: тираж «Охотников» давно распродан, а лишних листов не печатают. Но у Брейгеля, писала Эльвира Ринатовна, был цикл картин о временах года, и «Охотники на снегу» только одна из них. «Раз у вас на столе три года стояла зима, мы решили, что пора наступить лету».
Под письмом лежала коробка: шесть тысяч деталей, «Жатва». Жёлтое пшеничное поле, крестьяне обедают под грушей, кто-то спит в тени, вдали синеет залив.
Внизу письма стоял постскриптум, мелко, от руки:
«P.S. Алиса, вы написали, что деталь нашлась у папы. Мы вложили в коробку отдельный конверт для Глеба Аркадьевича. Внутри одна деталь из этого набора. Пусть хранит её официально и вернёт, когда сочтёт нужным. В пульт больше не прятать».
Конверт и правда был: маленький, заклеенный, с надписью ручкой «Г. А. Сиверцеву. Лично».
Савва перечитал постскриптум вслух и сел на стул.
— Ты им что, написала второе письмо? — спросил он сестру.
— Ну, написала, — пожала плечами Алиса. — Они же искали. Нечестно было не сказать.
Глеб взял конверт, повертел, взвесил на ладони. Хотел что-то сказать, но только хмыкнул и убрал конверт в нагрудный карман рубашки.
Вечером с антресолей достали вставку. Стол снова раздвинули до ста шестидесяти. Лариса высыпала «Жатву», и шесть тысяч жёлтых кусочков легли на стол горкой, как сено. Яблоки из вазы пересыпали в миску на подоконнике, и Алиса первая опустила в пустую вазу телефон экраном вниз. Савва положил свой сверху.
— Чур, края мои, — сказала Алиса.
— Чур, груша моя, — сказал Савва. — И спящий мужик.
— Тогда мне жнецы, — сказала Лариса.
Они посмотрели на Глеба. Над полем «Жатвы», как и над деревней «Охотников», висело небо. Только не зелёно-серое, а светлое, летнее, белёсое от жары.
— Ну, — сказал Глеб и похлопал себя по нагрудному карману. — Небо беру я. Я терпеливый.
Пломбир запрыгнул на стол, прошёлся по жёлтой горке и лёг ровно посередине.
История основана на реальных жизненных ситуациях. Имена, места и детали изменены.
