Нью-Йорк, 1920 год. С поезда сходит аккуратный молодой человек из Джорджии. Ему двадцать два, у него в чемодане свежий диплом Университета Атланты, а в дипломе две специальности: химия и математика. Планы серьёзные. Он собирается учиться дальше, в магистратуре, и работать химиком. Может быть, в фармацевтической фирме. Может быть, в настоящей лаборатории с колбами, весами и вытяжным шкафом.
Музыка в этих планах тоже есть, но где-то на краю. Играть на фортепиано он умеет с детства, ноты читает с листа, слух почти абсолютный. Только кто же в здравом уме меняет диплом химика на клавиши?
Его звали Флетчер Хендерсон. Пройдёт четыре года, и его оркестр будет играть в самом известном танцзале Бродвея. Через его трубу и саксофоны пройдут Луи Армстронг и Коулмен Хокинс. А ещё через десяток лет его аранжировки купит молодой кларнетист Бенни Гудмен, и с этими нотами в руках Гудмен станет «королём свинга». Сам Хендерсон этой короны так и не получит.
Сын директора из Катберта
Джеймс Флетчер Гамильтон Хендерсон родился 18 декабря 1897 года в Катберте, маленьком городке на юго-западе Джорджии. Хлопок, красная глина, деревянные дома с верандами.
Отец, тоже Флетчер Гамильтон Хендерсон, был директором школы в Катберте, Howard Normal and Randolph School. Пост он занял в 1880 году и не оставлял его до 1942-го. Шестьдесят два года во главе одной школы. В 1888 году он сам построил семейный дом, тот самый, в котором вырос будущий музыкант. Сегодня этот дом внесён в Национальный реестр исторических мест США.
Мать, Ози Лена Чапман, учила детей музыке. Фортепиано у Хендерсонов стояло не для красоты. Флетчер и его младший брат Хорас садились за клавиши под её присмотром. Флетчеру было лет шесть, когда начались уроки. К тринадцати он свободно читал ноты и слышал любую фальшивую нотку.
Дом был строгий, учёный. Здесь ценили книги, хорошую речь и прилежание. Музыка считалась частью воспитания, как чистописание. Но в профессию её никто не прочил. Мальчик и сам тянулся к другому: к цифрам, формулам, опытам.
В восемнадцать лет он уехал в Атланту и поступил в Университет Атланты. Там он сделал одну символическую вещь: перестал пользоваться первым именем Джеймс, доставшимся ему от деда. С этих пор он просто Флетчер. В университете вступил в студенческое братство Alpha Phi Alpha, а в 1920 году получил степень бакалавра по химии и математике.
Музыку он не бросал и в Атланте. Но если бы кто-то сказал тогда студенту-химику, что через пятнадцать лет его будут называть одним из отцов свинга, он бы, наверное, вежливо улыбнулся.
Химик без лаборатории
В Нью-Йорк он поехал за наукой. Источники сходятся в главном: Флетчер собирался получить магистерскую степень по химии, называют Колумбийский университет. Дальше версии расходятся. Википедия осторожно отмечает, что доказательств его зачисления туда нет. Историк Джеффри Маги, автор большой книги о Хендерсоне, вообще сомневался, насколько всерьёз молодой человек держался за этот план.
Зато известно другое. Около года Флетчер работал лаборантом в химической фирме в южной части Манхэттена. Работа была неполная, на часть дня. Энциклопедия Джорджии пишет, что по специальности ему отказывали, «по-видимому, из-за цвета кожи». Для чернокожего выпускника в 1920 году двери лабораторий открывались редко, и это был не исключительный случай, а обычный порядок той эпохи.
Решил всё случай почти анекдотический. Флетчер снимал комнату на пару с пианистом, который играл в оркестре на прогулочном речном пароходе. Сосед заболел. Кто-то должен был выйти вместо него, и Флетчер вышел. Сыграл так, что его оставили насовсем.
Дальше выяснилась простая арифметика, которую химик и математик оценил быстро. Музыка платила больше, чем пробирки.
Демонстратор песен
В конце 1920 года Хендерсон устроился в нотное издательство Pace and Handy Music. Владели им два человека. Первый, Уильям Хэнди, композитор, которого называли «отцом блюза». Второй, Гарри Пейс, делец и, что любопытно, выпускник того же Университета Атланты.
Работа называлась «демонстратор песен». В те годы музыку продавали прежде всего в нотах. Покупатель заходил в магазин издательства, просил показать новинку, и пианист садился за инструмент и играл ему песню прямо с листа. Понравилось, покупатель уносит ноты домой, к своему пианино. Не понравилось, пианист играет следующую.
Для Хендерсона это была идеальная школа. Сотни песен, десятки стилей, умение за минуту понять, на чём держится мелодия и чем её «продать». Лабораторию он оставил.
В 1921 году Гарри Пейс ушёл от Хэнди и основал собственную фирму грамзаписи, Black Swan Records. Одну из первых крупных фирм, которой владели чернокожие американцы. Хендерсона он забрал с собой музыкальным руководителем.
Следующие два года Флетчер аккомпанировал блюзовым певицам. Через его рояль на пластинках прошли Ида Кокс, Ма Рейни, Бесси Смит, Клара Смит, Трикси Смит. Он подбирал репертуар, собирал музыкантов на запись, играл сам.
С октября 1921 по июль 1922 года он гастролировал с певицей Этель Уотерс и труппой Black Swan Troubadours. И весной 1922-го, в Новом Орлеане, услышал там молодого трубача. Трубача звали Луи Армстронг.
Хендерсон тут же позвал его в Нью-Йорк. Армстронг отказался. Он соглашался ехать только вместе со своим другом, барабанщиком Зутти Синглтоном, а брать двоих Хендерсон не захотел.
Эта несостоявшаяся встреча ещё вернётся. Через два года.
Оркестр, который собрался сам собой
Поначалу никакого «оркестра Хендерсона» не существовало. Для записей на Black Swan и другие фирмы Флетчер каждый раз собирал музыкантов заново. Кто свободен, тот и играет. Состав менялся от сессии к сессии.
Но постепенно вокруг него сложилось ядро. Люди, которые знали друг друга, понимали с полувзгляда и записывались вместе всё чаще. В январе 1924 года эта студийная команда получила постоянную работу: стала домашним оркестром клуба «Алабам» на Западной 44-й улице, в самом сердце театрального Манхэттена. Именно этот момент историки и считают рождением первого настоящего оркестра Хендерсона.
Летом того же года оркестр впервые сыграл в «Роузленде», огромном танцзале на Бродвее. Короткий ангажемент, проба. Публике понравилось, и осенью оркестр позвали обратно. С перерывами он будет играть в «Роузленде» почти десять лет.
«Роузленд» был танцзалом для белой публики. Чернокожие музыканты играли там на эстраде, а в зале танцевали только белые пары. Таков был порядок того времени.
Для своего оркестра Хендерсон был не самым типичным лидером. По воспоминаниям, мог простить музыканту опоздание, если тот хорошо играл. Брат Хорас, сам пианист и руководитель, такое мягкосердечие не одобрял. Друзья звали Флетчера «Смэк», по одной из версий, за привычку причмокивать губами.
Трубач из Чикаго
К осени 1924 года Хендерсон решил ещё раз попытать счастья с Армстронгом. Трубач жил теперь в Чикаго и уже успел прославиться в оркестре Кинга Оливера. На этот раз он согласился.
13 октября 1924 года оркестр снова открыл сезон в «Роузленде», и на сцене уже сидел Армстронг. Ему было двадцать три. Хендерсону двадцать шесть.
Луи приехал из другого мира. Нью-йоркский оркестр играл аккуратные, чуть чопорные фокстроты с редкими джазовыми соло. Армстронг играл так, будто каждая фраза рвётся из груди наружу. Музыканты, которые считали себя лучшими в городе, слушали его, раскрыв рот.
С чтением нот у новичка поначалу было не всё гладко. Эту историю потом рассказывал сам Хендерсон. На одной из первых репетиций в партии трубы стояло громкое начало, которое постепенно затихало до пометки pp, пианиссимо, то есть «очень тихо». Весь оркестр послушно затих. Армстронг продолжал дуть во всю мощь.
Хендерсон остановил репетицию и спросил, следит ли Луи за партией. Армстронг уверял, что читает всё до последней ноты. Тогда руководитель показал ему на ту самую пометку в конце.
— А, это, — ответил Армстронг. — Я думал, pp значит «pound plenty».
По-русски что-то вроде «лупи что есть мочи». Оркестр лёг от хохота. По словам Хендерсона, после этого никакой натянутости между ними больше не было.
Армстронг пробыл в оркестре чуть больше года и в ноябре 1925-го вернулся в Чикаго. Позже он вспоминал, что Хендерсону «никогда не приходило в голову дать мне спеть». Историк Джеффри Маги предполагал, что руководитель просто не хотел, чтобы певец заслонил собой оркестр. Жена Армстронга, пианистка Лил Хардин, считала, что Луи там недооценивают, и звала домой.
Но за этот год случилось главное. Оркестр научился свинговать. Сначала трубач заразил своим ритмом соседей по секции, потом весь бэнд. Когда Армстронг уехал, его манера осталась.
Секции, которые разговаривают друг с другом
Тут в истории появляется ещё один важный человек. Дон Редман, саксофонист и кларнетист, был в оркестре главным аранжировщиком.
Вместе с Хендерсоном они придумали то, что сегодня кажется само собой разумеющимся. Оркестр делился на секции: трубы, тромбоны, саксофоны, ритм. И эти секции начинали разговаривать. Медь бросала короткую фразу, саксофоны отвечали. Одна группа вела мелодию, другая подкладывала под неё упругий повторяющийся рифф. А между этими перекличками оставалось место для солиста, который мог импровизировать на фоне всей махины.
Звучит просто. Но именно эта схема, «вопрос и ответ» плюс рифф плюс соло, стала формулой свинга. По ней потом строились почти все биг-бэнды тридцатых и сороковых, от Бенни Гудмена до Каунта Бэйси.
Редман умел вплетать в аранжировки и кое-что более хулиганское: казу, паровозные свистки, звуковые шуточки. Он же переложил для оркестра пьесу «Dippermouth Blues» из репертуара Оливера и Армстронга. Под названием «Sugar Foot Stomp» она стала одной из визитных карточек бэнда.
Трубач Рекс Стюарт, тоже игравший у Хендерсона, вспоминал, как это делалось. Хендерсон подхватывал импровизированные ходы, которые слышал от своих музыкантов, гармонизовал их и превращал в готовую аранжировку. Оркестр как бы сочинял сам себя, а руководитель записывал.
Звёзды в одном ряду
Кто только не сидел в этих рядах. На трубе, кроме Армстронга, играли Джо Смит, Томми Лэднир, Рекс Стюарт, Генри «Ред» Аллен, Док Читэм, позже Рой Элдридж. На саксофонах Бастер Бэйли, Бенни Картер, Чу Берри.
И Коулмен Хокинс. Он пришёл в 1923 году и начинал на басовом саксофоне, но очень скоро перешёл на тенор. Именно у Хендерсона тенор-саксофон из вспомогательного инструмента стал солирующим. Хокинс провёл в оркестре около десяти лет, и его соло публика ждала, как ждут любимого куплета.
Сам Хокинс рассказывал о странной особенности этого оркестра. Пьесу на концерте играли так, что зал сходил с ума. На следующий вечер снова блестяще. А в студии та же вещь почему-то не загоралась. Пластинки до сих пор слушаются прекрасно, но современники уверяли, что вживую оркестр был ещё сильнее.
Продюсер и критик Джон Хаммонд позже называл оркестр Флетчера Хендерсона музыкально самым передовым в стране. Оркестр играл на студенческих балах в Йеле и Принстоне, одним из первых среди чернокожих бэндов попав на этот выгодный «университетский» круг.
Авария и трудные годы
В 1927 году Дон Редман ушёл из оркестра. Писать аранжировки Хендерсону пришлось самому, и он неожиданно для многих оказался в этом деле мастером. Что-то он покупал у вольных аранжировщиков, на время место Редмана занял Бенни Картер. Но с начала тридцатых самые сильные партитуры оркестра выходили уже из-под руки самого Флетчера.
А вот дела шли всё хуже. В конце двадцатых, в 1928 году (в некоторых источниках назван 1929-й), Хендерсон попал в автомобильную аварию и повредил плечо. Его жена Леора потом говорила, что после этой аварии муж стал другим человеком. Будто что-то в нём надломилось. Он словно терял интерес к деньгам, контрактам, к коммерческому успеху вообще, хотя музыку продолжал писать превосходную.
Бизнесменом Флетчер не был никогда. Музыканты уходили к руководителям, которые платили аккуратнее. Оркестр то собирался, то распадался.
Хуже всего вышло в 1934 году. После гастролей в Детройте, по рассказам, денег не оказалось ни у руководителя, ни у музыкантов. Оркестрантам пришлось буквально наскребать на автобус до Нью-Йорка. Знаменитый бэнд, игравший на Бродвее и в лучших университетах, рассыпался.
Тридцать шесть лет. Лучший, по мнению многих коллег, оркестр Нью-Йорка позади. Впереди неизвестность.
Тридцать семь с половиной долларов
В это самое время на радиостанции NBC запускали большую программу «Let’s Dance», «Давайте танцевать». Несколько часов танцевальной музыки в прямом эфире, три оркестра по очереди. Одним из них был молодой оркестр кларнетиста Бенни Гудмена.
Гудмену было двадцать пять. Играл он блестяще, но у его бэнда была беда: не хватало своего репертуара. Каждую неделю программа требовала новых номеров.
Совет дал Джон Хаммонд, продюсер, большой поклонник Хендерсона, а позже ещё и шурин Гудмена. Зачем изобретать, если лучшие аранжировки в городе уже написаны? Надо просто купить их у Флетчера.
Хендерсон согласился. Часть номеров он писал заново, часть переносил на бумагу из старых пластинок своего оркестра: многие его вещи жили только в головах музыкантов, на слух, и их приходилось записывать нота за нотой. Брат Хорас вспоминал, что помогал доделывать некоторые партитуры.
По данным историка Маги, во время «Let’s Dance» Гудмен платил за одну аранжировку тридцать семь долларов пятьдесят центов.
Гудмен проверял каждую вещь, как он сам говорил, «тремя R»: дорогой, радио и записью, по-английски road, radio, recording. Если номер выдерживал все три испытания, он оставался в книге оркестра.
1 июля 1935 года оркестр Гудмена записал «King Porter Stomp» в аранжировке Хендерсона. Сам Флетчер к тому времени уже не раз записывал эту пьесу со своим бэндом. Пластинка Гудмена вышла в конце июля и стала заметным хитом.
Ночь в «Паломаре»
Летом 1935 года Гудмен повёз оркестр через всю страну. Гастроли шли тяжело. Во многих городах публика ждала сладких медленных фокстротов, а горячий джаз встречала прохладно.
21 августа 1935 года оркестр вышел на сцену танцзала «Паломар» в Лос-Анджелесе. Первое отделение Гудмен, наученный горьким опытом, начал осторожно, с безопасных стандартных аранжировок. Зал реагировал вяло.
По известному рассказу, барабанщик Джин Крупа сказал тогда руководителю: если уж помирать, так со своей музыкой. И во втором отделении Гудмен открыл ноты Хендерсона и Спада Мерфи.
Зал взорвался криками и аплодисментами. Американские историки музыки до сих пор называют ту ночь началом эпохи свинга.
Меньше чем через год журналисты стали называть Гудмена «королём свинга». Корона досталась кларнетисту. А ноты, под которые танцевала вся страна, во многом были написаны бывшим химиком из Джорджии, который тем временем снова собирал свой оркестр в Нью-Йорке.
Сам Гудмен от этого не отпирался. Историк Маги приводит его признание: без Флетчера у него, вероятно, был бы просто неплохой оркестр. Энциклопедия Джорджии пишет прямо: значительную долю заслуг за свой успех Гудмен отдавал Хендерсону.
За роялем у Гудмена
Хендерсон не сдавался. Он снова собрал оркестр, и в 1936 году его бэнд записал «Christopher Columbus», который стал хитом уже для самого Флетчера. Но прежней славы не вернулось. Залы теперь ломились на Гудмена.
В 1939 году Хендерсон распустил свой оркестр и пришёл к Гудмену. Сначала пианистом и аранжировщиком, потом штатным аранжировщиком на полной ставке. Историк Маги рассказывает любопытную деталь: ради этого Гудмен расстался с пианистом Джессом Стейси, который играл заметно сильнее. Видимо, Бенни просто очень не хотел упустить Флетчера.
Картинка вышла почти символическая. Человек, который придумал звучание этой музыки, сидел за роялем в чужом оркестре, у руководителя на двенадцать лет моложе себя, и играл свои же идеи под чужим именем на афише.
По воспоминаниям, Флетчер был человеком мягким и покладистым, скандалов не устраивал. Сын директора из Катберта, воспитанный на книгах и хороших манерах, и в чужом оркестре держался спокойно.
В сороковые он ещё несколько раз собирал собственные оркестры. Играл в Чикаго, в клубе DeLisa. В 1948 и 1949 годах снова ездил на гастроли с Этель Уотерс, той самой певицей, с которой начинал почти тридцать лет назад.
Последние годы
В 1950 году в Нью-Йорке у Хендерсона случился инсульт. Его частично парализовало, и за рояль он больше не сел.
Флетчер Хендерсон умер в Нью-Йорке 29 декабря 1952 года, через одиннадцать дней после своего пятьдесят пятого дня рождения. Похоронили его на родине, в Катберте.
Позже Джон Хаммонд выпустил сборник записей его оркестра. Назвал его «A Study in Frustration», «Этюд о разочаровании». Это название надолго приклеилось к Хендерсону: гений, которого обошли. Но Маги считал, что Хаммонд вложил в него больше собственных чувств, чем чувств самого Флетчера.
Что осталось
Сегодня в Катберте работает музей его памяти. Дом, который построил его отец, внесён в Национальный реестр исторических мест. В 1989 году Хендерсона приняли в Зал славы музыки Джорджии.
Но главное наследство не в табличках. Каждый раз, когда биг-бэнд играет так, что трубы перекликаются с саксофонами, а под солистом пружинит рифф всей секции, звучит та самая формула, которую в середине двадцатых нащупали Хендерсон и Редман в танцзале на Бродвее.
Химиком он так и не стал. Зато вывел формулу, которую до сих пор повторяют оркестры по всему миру: несколько секций, короткая фраза, ответ, рифф, соло. Немного похоже на лабораторный опыт. Только вместо колб у него были трубы, саксофоны и тромбоны, а результат проверял танцевальный зал.
Как думаете, почему слава так часто достаётся не тому, кто придумал музыку, а тому, кто громче её сыграл?
