Снег, который не тает к обеду
Первый настоящий снег Вера Сомова увидела в семь лет, в конце октября, на третьей неделе жизни в новом городе. Он пошёл ночью, а утром двор под окном седьмого этажа стал белым целиком: машины, скамейки, горка, крыша гаражей и старый ясень, который дорастал почти до их окна.
Там, где Вера жила раньше, в маленьком городе у моря на юге, снег выпадал раз в несколько лет. Ложился тонким слоем, дети успевали слепить одного кривого снеговика из песка пополам со снегом, и к обеду всё таяло. Зимой там дули ветры, лил дождь, а в январе на газонах иногда зеленела трава.
— Мам, он что, теперь так и будет лежать? — спросила Вера, прижавшись лбом к стеклу. — До самого вечера?
— До самого апреля, Верунь, — ответила мама, Елена, и почему-то вздохнула.
Переехали Сомовы в конце сентября. Папу, Константина, позвали на завод в северный областной город, на хорошее место с квартирой в ипотеку, и думали недолго: здесь жил мамин отец, Анатолий Иванович. Дед овдовел четыре года назад, жил один в соседнем подъезде той же девятиэтажки, на третьем этаже, и мама давно говорила, что не дело ему одному.
Анатолий Иванович тридцать два года водил поезда. Начинал помощником машиниста на тепловозе, потом сам сел за контроллер, возил и грузовые, и пассажирские, а на пенсию ушёл с электрички. Говорил он мало, ходил медленно и всё делал основательно: если чинил табуретку, то на двадцать лет вперёд.
Вера к деду привыкла быстро. Родители работали допоздна, и после школы она шла не домой, а к нему. Дед разогревал суп, проверял прописи, а потом они садились у окна и смотрели во двор. Вере всё здесь было в диковинку: и пар изо рта в сентябре, и дворник с огромной деревянной лопатой, и то, что в пять вечера уже темно.
— Деда, а тут зимой вообще кто-нибудь живёт? — спросила она как-то. — Ну, кроме людей. Птицы улетели все?
— Не все, — сказал Анатолий Иванович. — Кто-то улетел, а кто-то, наоборот, прилетит. Подожди, вот ляжет снег как следует.
Кормушка из фанеры
Снег лёг как следует, и через неделю дед пришёл к Сомовым в субботу утром с потёртым ящиком для инструментов и листом фанеры под мышкой. Фанера была старая, крепкая, от задней стенки шкафа, который он когда-то разбирал.
— Будем строить, — объявил он внучке. — Птичью столовую. Только чур, пилишь ты, а я держу.
Строили на застеклённой лоджии. Анатолий Иванович начертил карандашом по линейке дно, два бортика, две стойки и крышу домиком, проверил углы угольником, как проверял когда-то зазоры в депо. Вера пилила лобзиком, высунув кончик языка, и лобзик то и дело застревал.
— Не дави, — сказал дед. — Пила сама идёт. Ты её только веди, как поезд по рельсам. Машинист ведь тоже не толкает состав руками.
— А кто толкает? — спросила Вера.
— Дизель толкает. А машинист смотрит вперёд и не дёргается.
К обеду кормушка была готова: неглубокий поддон с бортиками, чтобы корм не сдувало, две стойки и крыша, чтобы его не заметало снегом. Вера сама вбила последний гвоздик, правда, третьим ударом. Папа, Константин, оторвался от ноутбука, покрутил кормушку в руках и присвистнул.
— Солидно, — сказал он. — Это вы на века сделали.
— А как же, — ответил тесть. — Иначе зачем делать.
Прикручивали к раме Вериного окна. Комната у неё выходила во двор, прямо на ясень, ветки которого почти доставали до стекла. Окно открывалось внутрь, и Анатолий Иванович, привязав себя к батарее папиным ремнём от сумки «на всякий случай», закрепил кормушку на двух металлических уголках снаружи, под самым подоконником. Константин держал тестя за пояс и ворчал, что так в депо, наверное, не делали.
— В депо и не такое делали, — сказал Анатолий Иванович, закручивая последний шуруп. — Всё, принимай работу.
Дальше встал вопрос, чем кормить. Вера сбегала на кухню и принесла горбушку батона и пачку солёных сухариков, которые ей покупали на прогулку.
— Вот, — сказала она. — Птицам. Я свои отдам.
Дед покачал головой, но не засмеялся.
— Сухарики сама ешь, — сказал он. — Солёное птице нельзя совсем, для неё соль как отрава. И жареное нельзя, и копчёное, и острое. Хлеб тоже не надо: живот набьёт, а толку никакого. Мокнет, киснет, особенно чёрный. Будем брать семечки, только сырые, не жареные. Овёс, пшено. Сало несолёное синицам повесим. А там посмотрим, кто прилетит.
В понедельник он принёс с рынка полотняный мешочек сырых полосатых семечек и маленький пакет пшена. Семечки Вера насыпала сама, ровной горкой, и долго не отходила от окна.
Неделю прилетали только синицы. Шустрые, жёлтые, с чёрным галстуком на груди, они хватали семечку, улетали на ясень, зажимали её лапками и долбили клювом, а потом возвращались за следующей. Вера их полюбила, но немного обиделась: синиц она видела и дома, на юге.
— Деда, а других не будет? — спросила она. — Северных?
— Будут, — сказал дед. — Ясень видишь? Вон крылатки висят, пучками. Это не для синиц угощение. Подожди ещё чуть-чуть.
Яблоки на ветке
Подождать пришлось почти три недели. В последнюю пятницу ноября Вера проснулась раньше будильника. За окном стояли синие сумерки, во дворе ещё горели фонари, на ясень за ночь налипло снега по самые крылатки. Вера отодвинула штору и замерла.
На ветке, в метре от стекла, висели яблоки. Пять или шесть, круглые, ярко-красные, словно их кто-то нарочно развесил на голом дереве. Одно яблоко шевельнулось.
— Мама! — закричала Вера на всю квартиру. — Папа! Идите сюда! На ясене яблоки выросли! Зимой!
Первым прибежал папа, в одном носке и с зубной щёткой во рту. Следом мама, на ходу запахивая халат. Константин посмотрел в окно, вынул щётку изо рта и сказал только:
— Ничего себе.
«Яблоки» повернули головы. У каждого была чёрная шапочка, чёрные крылья с белой полоской, серая спинка и толстый короткий клюв. А грудь горела таким красным, какого Вера не видела ни у одной птицы на свете. Рядом с красными сидели ещё две, такие же круглые, но серо-бурые, будто их забыли раскрасить.
Мама первым делом позвонила деду. Анатолий Иванович пришёл через восемь минут, в валенках и в пальто поверх майки, и долго молча стоял у окна.
— Ну вот, — сказал он наконец. — Дождалась. Это, Вера, снегири.
— Снегири? — переспросила Вера шёпотом, словно птицы могли услышать. — Как в мультике?
— Как в мультике, — кивнул дед. — Только настоящие.
Он сел на край её кровати и стал рассказывать, негромко, как рассказывал в будке помощнику про перегон. Снегири, говорил он, живут в лесах, а к зиме, когда снег закрывает корм, сбиваются в стайки и кочуют. Многие тянутся поближе к городам, в парки, во дворы, туда, где растут рябина и ясень. Появляются вместе со снегом, потому в народе и зовут их снегирями.
— Хотя учёные, говорят, спорят, — добавил дед. — Одни говорят, от снега. Другие говорят, от старого слова, которое значило «красногрудый». Но по мне, со снегом прилетел, значит снегирь.
— А почему те серые? — спросила Вера. — Они заболели?
— Ничего не заболели. Это девочки. Красные у снегирей только мальчишки, а у самок грудка серо-бурая, скромная. Шапочка чёрная у всех.
— Нечестно, — сказала Вера. — Мальчикам всё красивое.
— Зато девочек в снегу не видно, — улыбнулся дед. — Им так удобнее.
Пока они разговаривали, один из красных слетел с ветки прямо на бортик кормушки, покосился на окно и принялся лущить семечку. Делал он это не торопясь, с достоинством, как будто обедал в ресторане: перехватит клювом, повертит, расколет, шелуху на снег, зёрнышко съест. Синицы, которые до этого хозяйничали в поддоне, разлетелись.
— Глядите, он же совсем не боится, — сказала мама.
— Снегирь птица спокойная, — ответил дед. — Нрав у него неторопливый, его не напугаешь, если не махать руками. Вот и стой тихонько.
В тот день Вера опоздала в школу на семь минут, первый раз в жизни. Учительнице, Ольге Николаевне, она сказала правду: прилетели снегири, а она в первый раз в жизни их видела. Ольга Николаевна сердиться не стала, а на перемене подозвала Веру и спросила, не хочет ли она сделать проект к весне. Как раз задавали «Наблюдения за природой родного края».
— Только это пока не мой родной край, — сказала Вера. — Мой родной на юге.
— Вот и посмотришь, — ответила учительница. — Может, к весне станет и этот.
Красные крошки на снегу
Вечером дед повёл Веру во двор показать, где снегири обедают, когда не прилетают к кормушке. У соседнего дома росли три рябины, снег под ними был усыпан красными крошками, будто кто-то давил ягоды.
— Это кто так намусорил? — удивилась Вера.
— А это они и есть, — сказал Анатолий Иванович. — Снегирь ягоду клюёт не так, как мы с тобой. Мякоть ему не нужна. Он ягоду расклюёт, семечко внутри достанет, а остальное бросит. Вот и сорят. Свиристели, те ягоды целиком глотают, а снегири как ювелиры, им только серединку.
— А ясень?
— А с ясеня крылатки. Видела, висят пучками, как лапша? В каждой крылатке семечко. Снегирь её ловко отщипнёт, крылышко отбросит, семечко съест. И клён так же. И с конского щавеля любят семена щипать, и с лебеды. Ну и подсолнух, конечно. Наши с тобой семечки.
Дома Вера достала новую тетрадь в клеточку и аккуратно, крупными буквами, вывела на первой странице: «Дневник наблюдений. Снегири». Дед помог расчертить столбики: число, время, погода, сколько прилетело, что делали. Последний столбик Вера назвала сама: «Что я заметила».
Первая запись получилась такая: «27 ноября. 7:55. Мороз минус 9. Прилетело 4 красных и 2 серых. Ели семечки. Я заметила, что красный самый толстый ест первым, а остальные ждут».
Самого толстого Вера сразу выделила из всех. Он был крупнее других, грудь у него была самая яркая, почти как помидор, а на левом крыле белая полоска чуть шире, чем у остальных. Прилетал он раньше всех и садился всегда на одну и ту же ветку ясеня, ту, что ближе к стеклу, оттуда спускался на кормушку и ел первым.
— Как его звать будем? — спросил дед.
— Яблочко, — не задумываясь ответила Вера. — Я же думала, он яблоко.
Свист через стекло
Свистеть Вера научилась ещё летом, на море, от двоюродного брата, и очень этим гордилась. Свист у неё выходил тонкий и немного дрожащий, зато громкий. В первый же понедельник после «яблок» она открыла форточку на палец, наклонилась к щели и тихонько свистнула Яблочку: фью-ю.
Яблочко перестал лущить семечку и повернул голову.
Вера свистнула ещё раз, короче и ниже. И снегирь ответил. Негромко, мягко, словно кто-то вдалеке дунул в маленькую дудочку: «фю… фю…» Потом подождал и ещё раз: «фю».
Вера отскочила от окна, будто обожглась.
— Мама! — зашептала она так громко, что слышно было, наверное, на первом этаже. — Он мне ответил! Яблочко со мной разговаривает!
Елена пришла из кухни с ложкой в руке, постояла, послушала. Вера свистнула, Яблочко помолчал, а потом снова тихо отозвался своим «фю».
— Костя! — позвала мама. — Иди, тут дочь с птицами переговоры ведёт.
Константин пришёл, послушал и честно сказал, что это совпадение. Через три дня он уже сам вставал на десять минут раньше, ставил кофе и шёл в Верину комнату. Ещё через неделю у окна по утрам стояла вся семья. Мама с кружкой чая, папа с кофе, Вера в пижаме на табуретке, чтобы было повыше. Без пяти восемь, в синей темноте, когда во дворе ещё горели фонари, на ясень прилетал Яблочко со своей компанией, и Вера свистела ему «доброе утро».
Анатолий Иванович теперь заходил к Сомовым к половине восьмого, будто на смену. Звонить в дверь перестал, мама дала ему ключ. Снимал в прихожей валенки, на цыпочках проходил в комнату внучки и вставал у стены, чтобы не маячить в окне.
В дневнике наблюдений появился новый столбик: «Сколько раз ответил». Цифры там были разные. В понедельник три, во вторник пять, в четверг ни одного, потому что Яблочко ел и, по словам Веры, «был занят». В субботу четыре.
— Мама, а почему ты больше не грустишь по утрам? — спросила как-то Вера, записывая очередную цифру.
Елена удивилась. Ей казалось, что никто не замечал, как она первые два месяца стояла у тёмного окна и думала о море, о маме, которая осталась там, о подругах, о солнце в ноябре.
— Не знаю, — сказала она. — Некогда стало. Тут у нас каждое утро концерт.
Как немцы учили снегирей петь
В середине декабря Вера пришла к деду с важным вопросом. Она сидела на табуретке у него на кухне, болтала ногами и смотрела, как он режет хлеб для супа.
— Деда, а Яблочко может выучить песню? Если я буду каждый день свистеть одно и то же? Ну, например, «В лесу родилась ёлочка»?
Анатолий Иванович отложил нож и сел напротив.
— Знаешь, что я тебе скажу. Раньше снегирей и правда учили песням. Давно, лет двести назад и больше, в Германии. Я про это в журнале читал, ещё когда в депо работал, в красном уголке между сменами.
И дед рассказал, как в немецких деревнях, у лесов, были люди, которые этим жили. Брали снегирят совсем маленькими, выкармливали дома и потом месяцами, каждый день, наигрывали им одну и ту же мелодию. Кто-то насвистывал сам, кто-то крутил маленькую птичью шарманку, специальный органчик с ручкой. Птенцы слушали, повторяли, и лучшие запоминали песню почти без ошибок. Большинство выучивали одну мелодию, самые способные две или три.
— Таких снегирей потом продавали, — сказал дед. — Возили даже в Лондон, каждую весну, и стоили они недёшево. Сидит такой снегирь в клетке в чужой гостиной и насвистывает немецкую народную песню.
— Ух ты! — Вера даже перестала болтать ногами. — Значит, Яблочко тоже может!
— Нет, Верунь, — сказал дед мягко. — Не может. И знаешь почему? Тех учили с птенцов, они людей с первого дня видели, в клетке жили. А Яблочко вольный, лесной. У него своя жизнь, свои заботы: где поесть, где переночевать, где своих не растерять. Песни ему наши без надобности. Да и в клетке ему плохо было бы. Пусть летает.
— Но он же мне отвечает, — упрямо сказала Вера. — Каждое утро. Я в дневник записываю.
Анатолий Иванович помолчал. Видно было, что он что-то обдумывает, как раньше, наверное, обдумывал сложный подъём на перегоне.
— А давай проверим, — сказал он. — Как настоящие учёные. Завтра утром ты свистеть не будешь. Совсем. Ни разу. Будешь стоять тихо, а мы посмотрим, что он станет делать.
Вера нахмурилась. Проверять ей не хотелось, ей казалось, что дружба от проверки может испортиться. Но слово «учёные» перевесило.
— Ладно, — сказала она. — Только один раз.
Утро без свиста
Наутро Вера встала в половине восьмого, сама, без будильника. Оделась, умылась и встала у окна, сложив руки за спиной, чтобы не было соблазна открыть форточку. Дед стоял у стены. Мама и папа, которым тоже было интересно, замерли в дверях.
Яблочко прилетел в семь пятьдесят две, Вера потом записала точно. Сел на свою ветку, отряхнулся от снега и посмотрел на окно. Вера молчала. Снегирь спустился на кормушку, взял семечку, повертел и выронил. Поднял голову.
— Фю, — сказал Яблочко. Тихо, вопросительно.
Вера закусила губу. Молчать было ужасно трудно.
— Фю… фю, — повторил снегирь и повернулся, но не к окну, а в другую сторону, к стволу ясеня.
И оттуда, из-за ствола, где ветки были гуще и снега больше, ему ответили. Так же негромко: «фю». С ветки слетела серо-бурая самочка, та самая, неприметная, которую Вера в дневнике записывала просто «серая». Она села на бортик кормушки рядом с Яблочком, и они принялись за семечки вдвоём. Следом с ясеня спустились ещё двое, один красный, одна серая, и снова раздалось короткое перекликание: «фю», «фю».
Вера повернулась к деду. Губы у неё дрожали.
— Он не мне, — сказала она. — Он ей свистел. Всегда ей.
Анатолий Иванович отошёл от стены и присел перед внучкой на корточки, так, чтобы смотреть ей прямо в глаза.
— Погоди расстраиваться, — сказал он. — Ты послушай, что это такое. Это у снегирей позыв называется. Они в стайке друг дружку так окликают: я тут, ты тут, все на месте. Зимой в лесу снег, ветки, ничего не видно, вот они и перекликаются, чтобы своих не потерять. Кто отстал, тот свистнет, ему ответят.
— Ну и что?
— А то, что твой свист на их позыв похож. Ты свистишь тихо и коротко, почти как они. Вот Яблочко и откликается. Он тебя не песне учит и не сам песню учит. Он думает, что ты тоже из его стайки. Окликает: ты тут? Ты на месте? А ты ему отвечаешь: тут я, тут.
Вера смотрела на деда очень серьёзно.
— Значит, он меня за снегиря считает?
— За своего считает, — сказал Анатолий Иванович. — Это, Верунь, дорогого стоит. Песне попугая можно выучить. А за своего тебя никто насильно считать не станет.
Тогда Вера осторожно, на палец, открыла форточку и тихо свистнула: фью. Яблочко поднял голову от семечек и тут же ответил: «фю». Серая самочка рядом с ним тоже повернула голову, внимательно, на одну сторону. Константин в дверях негромко рассмеялся, а Елена вытерла глаза краем рукава и сказала, что это от лука, хотя лука в то утро никто не резал.
Проект «Снегири с седьмого этажа»
В тот же вечер Вера переписала первую страницу дневника. Столбик «Сколько раз ответил» она не вычеркнула, но рядом приписала мелкими буквами: «Он отвечает не потому что понимает слова, а потому что я в стае». Дед прочитал, хмыкнул и сказал, что так научную работу ещё никто не формулировал, но по сути верно.
К концу декабря дневник распух. В нём были даты, температура, число красных и серых, зарисовки, сделанные цветными карандашами, и засушенная крылатка ясеня, приклеенная скотчем. Вера записала, что снегири больше любят семечки, чем пшено, что в сильный мороз они сидят нахохлившись и становятся совсем круглыми, что в метель не прилетают вовсе, а на следующее утро прилетают раньше обычного и едят дольше. Записала, что синицы суетятся, а снегири никогда не торопятся. И что Яблочко ни разу не прилетел один, всегда со своей серой.
Отдельную страницу она посвятила правилам. Дед диктовал, она писала печатными буквами: «Кормить только сырыми семечками, не жареными и не солёными. Можно овёс, пшено, ягоды рябины. Нельзя хлеб, нельзя солёное, жареное, копчёное и острое. Кормушку не бросать до весны, потому что птицы привыкают и рассчитывают на неё».
— А почему не бросать? — спросил папа, заглянув через плечо.
— Потому что начал, значит, отвечаешь, — сказал Анатолий Иванович. — Как с поездом. Тронулся, так уж довези.
До весны было ещё далеко, но перед каникулами Ольга Николаевна попросила Веру рассказать классу, что уже получилось. Она рассказала про яблоки на ветке, про красные крошки под рябиной, про немецких снегирей с шарманкой и про утро без свиста. Потом, когда Ольга Николаевна разрешила, тихонько свистнула два раза так, как свистела Яблочку. Мальчик с задней парты, Тимофей, попробовал повторить и у него ничего не вышло, и полкласса до конца перемены училось свистеть «по-снегириному».
Ольга Николаевна похвалила Веру при всех и спросила, не хочет ли Вера показать проект на городском конкурсе юных натуралистов весной.
— Хочу, — сказала Вера. — Только весной снегири, наверное, уже улетят в лес.
— А ты им скажи, чтобы возвращались, — улыбнулась учительница.
Тридцать первого декабря, утром, Сомовы снова стояли у окна втроём, а дед у стены. За ночь насыпало столько снега, что крыша кормушки стала похожа на пышную белую шапку. Без трёх восемь прилетел Яблочко, со своей серой, а за ними ещё пятеро. Вера открыла форточку и свистнула.
— Фю, — ответил ей снегирь.
— Ну вот, — сказал Анатолий Иванович. — Перекличка прошла. Все на месте.
Константин обнял жену за плечи. Елена посмотрела на белый двор, на синие фонари, на красные грудки на заснеженной ветке и сказала то, что за три месяца ни разу не сказала вслух:
— А тут хорошо. Правда хорошо.
Вера ничего не сказала. Она открыла дневник на последней странице и записала: «31 декабря. 7:57. Минус 14. Прилетело 4 красных и 3 серых. Все на месте. Я тоже».
История основана на реальных жизненных ситуациях. Имена, места и детали изменены.
