Стаканчик Валентина Степановна перевернула машинально, как переворачивают чашку в чужом доме, чтобы посмотреть, чья фабрика.
На донышке стояла зелёная точка. Маленькая, кривоватая, поставленная лаком для ногтей, который внучка Даша забыла у неё на Новый год и который Валентина Степановна с тех пор держала на подоконнике рядом с пульверизатором. Лак назывался «Весенняя мята». Этой весной, когда в марте пикировала рассаду, она ставила такую точку на каждый стаканчик, чтобы потом, в мае, на даче, не перепутать свой сорт с покупными.
Своих в этом году было шестьдесят два. Двадцать она в середине мая отдала соседке Люде.
А сейчас стояла на районном рынке у автостанции, в субботу, в девятом часу утра, и держала в руке одну из этих двадцати.
Но до субботы была целая история, и начиналась она восемь лет назад, с бумажного пакетика.
Сын Андрей тогда вернулся из командировки в Астрахань. Работал он наладчиком оборудования на рыбоперерабатывающем комбинате, ездил по всему югу, и матери из поездок привозил обычно магнит на холодильник или вяленую воблу для отца. А в тот раз привёз свёрнутый из тетрадного листа кулёк, заклеенный скотчем.
— Это что? — спросила Валентина Степановна, взвешивая кулёк на ладони. Он почти ничего не весил.
— Семена, мам, — сказал Андрей. — Помидоры. Я там на рынке у одной бабки купил полведра, ты таких не ела. Розовые, ребристые, как тыква маленькая. Разрежешь, а внутри сахар, как на арбузе. Я спросил, как сорт называется. Она говорит, никак, мамин ещё. И отсыпала мне в бумажку, бесплатно.
— А ты и взял.
— А я и взял, — засмеялся Андрей. — Посадишь?
На кульке его рукой шариковой ручкой было написано: «Астрахань. Розовый. От бабы Раи».
Семян было двадцать три. Валентина Степановна пересчитала их в тот же вечер на блюдце, пинцетом, и муж, Геннадий Иванович, смотрел на неё из-за газеты так, как смотрят на человека, который считает в кошельке мелочь перед кассой.
— Двадцать три штуки, — сказала Валентина Степановна. — Если хоть половина взойдёт, уже хорошо.
Взошли девятнадцать.
Помидоры Валентина Степановна растила сорок лет, с тех пор как им с Геннадием выделили шесть соток в садовом товариществе «Черёмушки», в двенадцати километрах от города. Растила по старинке и по-своему. В феврале сеяла на кухонном подоконнике, в марте пикировала в стаканчики из-под йогурта, которые копила всю зиму и у которых срезала донышки и подклеивала обратно скотчем, чтобы потом выдавить рассаду вместе с комом земли. Над подоконником Геннадий по её чертежу прикрутил две лампы, и в марте их кухня по вечерам светилась розовым, и соседи по дому спрашивали, не открыли ли Кудрявцевы на кухне фотостудию.
Астраханский помидор оказался капризным. Он рос высоким и тонким, клонился, требовал подвязки через каждые двадцать сантиметров, плохо переносил холодные ночи в начале июня и болел, если его поливать по листу. Зато в августе на нём висело то, ради чего Андрей вёз этот кулёк через полстраны.
Помидоры были размером с кулак, неровные, ребристые, с бледно-розовой кожей, которая лопалась от одного взгляда. Внутри мякоть была сахарная, зернистая, и пахло от неё не магазинной водой, а летом, ботвой и чем-то ещё, чего Валентина Степановна не умела назвать.
Она назвала сорт «Андрюшин». Просто чтобы как-то называть.
И в первую же осень оставила семена. Сделала это так, как её учила ещё свекровь: выбрала три самых крупных и ровных помидора с нижней кисти, с первого куста, который ни разу не болел, дала им дозреть на подоконнике до мягкости, выдавила мякоть с семенами в стакан и оставила бродить на три дня. Потом промыла, высушила на льняной салфетке и разложила по бумажным конвертам. На каждом написала год.
Этим она занималась каждую осень. Никто не видел, как это долго и скучно.
А в августе того же первого лета через забор перегнулась Люда.
Людмила Барышева купила участок по соседству за год до того, у наследников покойного Семёна Аркадьевича, и за этот год успела поставить новый забор из профнастила, спилить Семёнову яблоню и трижды поругаться с председателем из-за воды. Была она на семь лет младше Валентины Степановны, крупная, громкая, в жёлтой панаме, и умела так улыбаться, что отказать ей было неловко даже председателю.
— Валь, а это что у тебя такое розовое? — крикнула Люда через забор, когда увидела на её грядке первые плоды. — Прямо как на картинке!
— Андрюша из Астрахани семена привёз, — ответила Валентина Степановна. — Сорт такой, редкий.
— А дай мне по весне пару кустиков, а? Хочу попробовать. Мне много не надо, я одна.
— Дам, конечно, — сказала Валентина Степановна. — Жалко, что ли.
Ей действительно было не жалко.
Весной она отдала Люде два кустика. Самых крепких, с толстыми стеблями, в йогуртовых стаканчиках, прямо через забор, из рук в руки.
Люда в августе пришла с миской своего урожая и восторгалась так, что было слышно на соседней улице. Говорила, что в жизни таких не ела, что зять, приехав, съел полведра с солью прямо с грядки, что надо бы и на будущий год.
На будущий год она попросила четыре.
— У меня ж теперь зять ездит, Валь, — объяснила Люда, облокотившись на забор. — Ему два куста на один зуб.
Потом шесть. Потом десять, потому что «подружке по работе обещала, она рецепт аджики знает, я тебе банку принесу». Банку она принесла, одну, пол-литровую.
Потом двенадцать. Потом пятнадцать.
Геннадий Иванович к пятнадцати отнёсся без восторга.
— Ты ей скоро весь подоконник отдашь, — сказал он однажды вечером, глядя, как жена в третий раз за день опрыскивает рассаду из пульверизатора. — Она хоть раз спросила, сколько тебе это стоит? Земля, лампы, свет по счётчику. Ты ж с февраля в этой кухне живёшь.
— Гена, это помидоры, — ответила Валентина Степановна. — Не жадничай. Мне что, жалко? Всё равно лишние.
Лишних, если честно, не было. Лишние появлялись потому, что она каждый год сеяла больше. С февраля по май кухня принадлежала рассаде, а не людям. Обедали Кудрявцевы в комнате, за журнальным столиком, и Геннадий Иванович ворчал, что живёт, как в общежитии.
Но она сеяла. Ей нравилось, как в феврале из земли вылезают первые петли, согнутые, бледные, и как через сутки они распрямляются и сбрасывают шелуху. Ей нравилось в мае выносить к машине ящики и слышать, как в садовом товариществе через два участка кто-то говорит: «Это у Кудрявцевой, у неё всегда рассада лучше всех».
Про такое не говорят вслух. Но это было её.
В этом году Люда попросила двадцать.
Пришла в середине мая, в первые тёплые выходные, когда в «Черёмушках» пахло дымом от костров и свежевскопанной землёй. Встала у забора в своей жёлтой панаме и сказала, что зять наконец-то поставил ей теплицу, три на шесть, поликарбонат, и она теперь развернётся по-настоящему.
— Двадцать, Люд? — переспросила Валентина Степановна.
— Ну, Валь, теплица же! Куда я её пустую? Я тебе, хочешь, заплачу.
— Да ну тебя, — отмахнулась Валентина Степановна. — Какое там заплачу. Бери.
Она вынесла двадцать стаканчиков в двух ящиках из-под бананов, и Люда унесла их к себе, прижимая ящики к животу. Теплицу из-за её профнастила видно не было. Валентина Степановна, если честно, и не смотрела.
На рынок она поехала через неделю, в субботу, совсем по другому делу.
У Геннадия Ивановича лопнул шланг, старый, резиновый, латанный изолентой в четырёх местах, и он велел купить новый, «не китайский, а нормальный, как у Петровича». Нормальные шланги продавали на районном рынке у автостанции, в хозяйственном ряду, и Валентина Степановна приехала туда первым автобусом, к восьми, пока не разобрали.
Шланг она купила быстро. А обратно пошла через цветочный ряд, потому что там всегда было весело и потому что в конце мая по рынку ходить без цели было отдельным удовольствием.
В цветочном ряду стояли столы с рассадой. Петунии в кассетах, бархатцы, капуста, перцы, огуречная рассада в торфяных горшочках. Бабушки на раскладных стульях, мужики в кепках, девушка с планшетом, которая принимала оплату по номеру телефона.
И у одного стола стояла очередь.
Человек шесть, в основном женщины её возраста, с пакетами и тележками. Они заглядывали через плечи друг друга и что-то спрашивали. Над столом на картонке, вырезанной из коробки, фломастером было написано крупно, с восклицательными знаками:
«ТОМАТ АНДРЮШИН! Редкий астраханский сорт! Розовый, сахарный, до 800 гр! Нигде больше нет! 150 р.»
Валентина Степановна остановилась.
Она сначала даже не подумала ничего плохого. Подумала: надо же, кто-то тоже зовёт свой помидор Андрюшиным, бывает же. Потом увидела на столе ровные ряды стаканчиков из-под йогурта. Потом увидела жёлтую панаму.
Люда стояла к ней спиной. Она наклонялась к покупательнице и объясняла что-то, показывая рукой высоту куста. Голос у неё был бодрый, рыночный, совсем не тот, каким она неделю назад просила через забор двадцать кустиков для новой теплицы.
Валентина Степановна подошла к краю стола. Протянула руку. Взяла первый попавшийся стаканчик, крайний.
И перевернула.
Зелёная точка. «Весенняя мята».
Валентина Степановна поставила стаканчик на место и взяла соседний. Точка. Взяла третий, из середины ряда. Без точки. Четвёртый тоже без точки.
Она быстро, как в молодости на складе, прикинула стол глазами. Рядов было семь, в каждом по десять. Семьдесят стаканчиков. С её точкой, если она правильно помнила, было двадцать.
Значит, остальные пятьдесят Люда вырастила сама. Из семян. Из тех самых розовых ребристых помидоров, которые каждый август хвалила через забор.
В этот момент Люда обернулась.
Лицо у неё поменялось на секунду, не больше. Валентина Степановна потом много раз вспоминала эту секунду и так и не смогла решить, что в ней было: испуг, досада или обычное рыночное прикидывание, как повернуть покупателя.
Потом Люда улыбнулась своей улыбкой, от которой неловко было отказывать даже председателю, и сказала громко, на всю очередь:
— О, девочки, а вот и хозяйка сорта! Валь, скажи им, что помидор огонь, а то не верят!
Шесть женщин с тележками повернулись к Валентине Степановне. Кто-то уже держал в руке кошелёк.
И Валентина Степановна вдруг поняла, что сейчас скажет «да, огонь». Потому что сорок лет говорила «да» всем, кто стоял у её забора, и не умела по-другому. Потому что очередь смотрела на неё, а у неё в руке был новый шланг за девятьсот рублей и больше ничего.
— Хороший помидор, — сказала Валентина Степановна. — Капризный только. Поливать под корень, по листу нельзя, заболеет.
Женщины закивали. Одна купила сразу четыре.
Валентина Степановна отошла от стола. Дошла до конца ряда, до ларька с шаурмой. Постояла. Потом вернулась.
Люда как раз отсчитывала сдачу.
— Люд, — сказала Валентина Степановна тихо, чтобы не слышала очередь. — Это что?
— Это, Валь, бизнес, — так же тихо ответила Люда, не поднимая головы от кошелька. — Маленький. Пенсия у меня пятнадцать восемьсот, ты знаешь.
— Это мои стаканчики.
— Были твои, — сказала Люда и наконец посмотрела ей в глаза. — Ты их отдала. Сама, через забор, я не воровала. Что отдано, то моё, Валь. Мне что, выкинуть их было?
— Ты сказала, у тебя теплица.
— А она у меня есть. Зять поставил, как обещал. Я там свои выращиваю, из семечек. А твои, извини, лишние оказались.
— И давно ты так?
Люда помолчала, прикидывая, стоит ли врать. Потом махнула рукой.
— Третий год, — сказала Люда. — Да что ты так смотришь? Помидор не патент. Семена тебе тоже не за деньги дали, сама говорила. Бабка на базаре отсыпала.
Очередь сзади задвигалась, кто-то спросил, есть ли без точки, «а то на точке, может, химия какая». Люда повернулась к покупательнице и стала объяснять, что никакой химии, чистая органика, сама растила.
Валентина Степановна постояла ещё немного и пошла на автобус.
Шланг она забыла у Люды на краю стола. Вспомнила только в автобусе, на повороте к «Черёмушкам», и не вернулась.
Геннадий Иванович про шланг даже не спросил. Он посмотрел на её лицо, когда она вошла в садовый домик, выключил радио и сел на табурет.
— Рассказывай, — сказал он.
Она рассказала.
Геннадий Иванович слушал, не перебивая, и только один раз, на словах «третий год», хлопнул ладонью по колену.
— Я ж тебе говорил, — сказал он. — Я ж тебе каждый год говорил. Ладно. Сейчас я к ней схожу.
— Никуда ты не пойдёшь, — ответила Валентина Степановна. — Что ты ей скажешь? Она права. Я сама отдала.
— Права! — Геннадий Иванович даже встал. — Она твоими руками деньги делает, а ты ей ещё и рекламу там, на базаре!
— Я не рекламу. Я правду сказала. Помидор хороший.
Вечером позвонил Андрей. Он звонил по субботам, в девять, и Валентина Степановна сначала не хотела ничего рассказывать, но Геннадий Иванович забрал у неё трубку и рассказал сам, громко, с подробностями и со словами, которые при внуках не говорят.
Андрей сначала засмеялся. Потом замолчал. Потом попросил дать маму.
— Мам, — сказал Андрей. — Сколько там стаканчиков было?
— Семьдесят.
— По сто пятьдесят.
— По сто пятьдесят.
— Десять с половиной тысяч за утро, — посчитал Андрей. — Мам. Ты мне сколько раз говорила, что твоя рассада — это так, ерунда, возня, для души? Каждый раз, когда я спрашивал, чего ты с февраля с этими стаканчиками мучаешься?
— Ну говорила.
— Ну вот. А она не ерунда. Тётя Люда тебе это сегодня бесплатно объяснила.
— Не смешно, Андрюш.
— Не смешно, — согласился Андрей. — А баба Рая, между прочим, этими помидорами на рынке торговала. Полведра я у неё за деньги купил. Бесплатно она мне только семена отсыпала. Ты подумай, мам, где тут разница.
Ночью Валентина Степановна не спала. Геннадий Иванович храпел за перегородкой, а она сидела на веранде при свете фонарика и считала в тетради, в которой обычно записывала, когда что посеяно.
Грунт, четыре мешка, тысяча двести. Лампы горят с марта по май по четырнадцать часов, это по счётчику ещё рублей восемьсот. Удобрения, пинцет, лак, скотч. Три месяца кухни. Две тысячи семян, которые она за восемь осеней вымыла, высушила и разложила по конвертам.
Цифра вышла смешная. Денег на рассаду уходило меньше, чем Люда выручила за одно утро.
А время не считалось вовсе. Его никто и никогда не считал, и она сама первая.
Утром она пересчитала стаканчики. После Люды и после собственной теплицы у неё осталось двадцать два лишних. Их она каждый год раздавала кому придётся: сестре, соседям по подъезду, женщине из поликлиники.
В следующую субботу Валентина Степановна поехала на рынок первым автобусом. С двумя банановыми ящиками, раскладным стулом Геннадия Ивановича и куском фанеры, на котором вечером написала маркером, долго выбирая слова.
Место она заняла в цветочном ряду. Через один стол от Люды.
На фанере было написано: «Томат Андрюшин. Астраханский. Растила с семян Кудрявцева В. С. 150 р.»
Цену она поставила такую же. Сбивать не стала. Не из гордости, просто решила, что раз Люда за него просит сто пятьдесят, значит, столько он и стоит, а её, Валентины Степановны, помидор хуже Людиного быть не может.
Рядом с ящиками она поставила обувную коробку. На коробке было написано: «Семена даром. По десять штук. Кто вырастит сам».
Люда увидела её минут через пять. Посмотрела на фанеру, потом на коробку. Лицо у неё на этот раз не поменялось совсем. Она просто отвернулась.
Торговать Валентина Степановна не умела и честно в этом призналась первой же покупательнице. Та засмеялась и купила три стаканчика. Второй покупательнице Валентина Степановна рассказала, как пасынковать, что подвязывать надо через каждые двадцать сантиметров и почему в начале июня лучше накрыть на ночь. Та купила пять. Третья спросила, откуда сорт. Валентина Степановна рассказала про Андрея, про кулёк из тетрадного листа и про бабу Раю.
К десяти у её ящиков стояла очередь. Женщины слушали, кивали, записывали на телефон. Из обувной коробки брали семена, не стесняясь, и Валентина Степановна отсыпала по десять штук в маленькие бумажные пакетики, которые склеила накануне из тетрадных листов.
А в половине одиннадцатого к Людиному столу подошла женщина в спортивной куртке и сказала громко, так, что услышал весь ряд:
— А я у вас в прошлом году брала! Андрюшин ваш! Выросли мелкие, как слива, кислые, и к августу всё почернело. Двадцать кустов, сто пятьдесят за штуку!
Люда начала что-то говорить про погоду и про плохое лето.
Валентина Степановна встала со стула.
— Вы где семена брали, Люда? — спросила она, подходя. Спросила спокойно, как спрашивают в поликлинике, какой этаж.
— С помидоров, откуда ещё, — буркнула Люда.
— С каких?
— Ну с каких. Какие были.
Валентина Степановна повернулась к женщине в куртке.
— Семена надо брать с нижней кисти, с первого здорового куста, — сказала она. — И сажать подальше от черри, а то переопылятся. Это не ваша вина, что мелкие. Приходите, я вам два куста отдам. Так отдам.
Женщина посмотрела на неё, потом на Люду, и пошла к её ящикам.
К полудню Валентина Степановна продала все двадцать два стаканчика. Три тысячи триста рублей. Два она отдала женщине в куртке бесплатно, как обещала, так что вышло три тысячи. Деньги она пересчитала два раза и положила во внутренний карман, застегнув на булавку.
Люда в тот день продала, по её прикидке, стаканчиков пятнадцать.
Вечером, когда Валентина Степановна поливала теплицу, у забора кто-то кашлянул.
Люда стояла с той стороны, без панамы, и держала в руках свёрнутый кольцом шланг. Новый, за девятьсот рублей.
— Твой, — сказала Люда. — На столе забыла.
— Спасибо.
Люда повесила шланг на столбик забора. Не уходила.
— Валь, — сказала она наконец. — Научи семена брать. По-нормальному. И это… стой со мной по субботам. Ты рассказываешь, я продаю. Выручка пополам.
Валентина Степановна поставила лейку на землю и выпрямилась.
— Не пополам, — сказала она. — Шестьдесят мне, сорок тебе.
— Чего это?
— Рассада моя, семена мои, сорт мой. Твоё место на рынке и твой стол. И табличку перепишешь, чтобы моя фамилия стояла.
— Ну ты и жучка, Валя, — сказала Люда, и было непонятно, обиделась она или восхитилась.
— Восемь лет у тебя училась, — ответила Валентина Степановна.
Люда торговалась ещё минут десять, дошла до пятидесяти пяти на сорок пять, упёрлась, потом махнула рукой и согласилась на шестьдесят.
Подругами они так и не стали. Через забор здороваются, по субботам стоят вместе, спорят из-за каждой копейки и из-за того, кто рассказывает покупателю про пасынки. Семена Валентина Степановна по-прежнему раздаёт даром, из обувной коробки. Люда первое время ругалась, что так они сами себе рынок убьют. Не убили. Семена берут все, а сидеть с февраля по май с лампами на кухне не хочет почти никто.
На первые деньги Валентина Степановна купила нормальную фитолампу и толстую тетрадь в клетку.
В мае следующего года Люда по привычке перегнулась через забор и попросила пару кустиков. Себе, в теплицу, не на продажу.
Валентина Степановна вынесла два стаканчика с зелёными точками. А потом открыла тетрадь и записала: «Барышева Л. — 2 шт. — 300 р. — в счёт её доли».
— Ты чего там пишешь? — спросила Люда, вытягивая шею.
— Учёт, Люда, — ответила Валентина Степановна. — Ты сама сказала: что отдано, то твоё. Вот я больше и не отдаю.
История основана на реальных жизненных ситуациях. Имена, места и детали изменены.
